shahrzad [another story.]

Как известно, каждая столица — лишь непомерно разросшаяся деревня, и это верно во всех отношениях, особенно в том, что касается слухов. Тегеран, конечно же, не исключение. Не успела ещё душа покойного господина Бозорга Дивансалара добраться до лучшего мира, не успело солнце попрощаться с этим достойнейшим человеком, как по дворам, переулкам и проспектам уже ползли шепотки: «Хозяин — все!» — Неужели? Ах, мир его душе! Мир его благородной душе! Светлая ему память! На кого же он нас оставил? Как жить-то будем? — отовсюду слышались стоны. Одна молочница рассказала своей соседке, парикмахерше, а та нашептала на ухо сапожнику, что Хозяина не иначе как убили враги; впрочем, сапожник лишь отмахнулся: — Дура! Кто ж осмелится самого господина Бозорга грохнуть? Своей смертью помер, и все дела. Лет-то ему, дорогому нашему, уж немало было, за семьдесят, да и хворал сильно, говорят. Прими Аллах его душу! Как всегда, правда находилась где-то посередине. Уж господин Насарат Пашайи, дворецкий дома Дивансаларов, знал, чего стоят все толки-перетолки. Остановить их невозможно — пяти миллионам человек рты не позатыкаешь, значит, и обращать внимания не надо. Да и времени, и сил ему не хватало. Всю ночь Насарат провёл на ногах, отдавая распоряжения по похоронам, ведя переговоры с семейным поверенным и в то же время ухаживая за племянником покойного, который с горя и перепугу напился вдребезги. Да и состояние Ширин вызывало опасения — дочь господина Бозорга сильно ушиблась головой, получила серьезное сотрясение мозга и к шести утра так и не пришла в сознание, судя по разговору с врачом из больницы. Бедняга Кабад звал её в пьяном бреду: — Ширин! С-сестренка! Ты где… а...? — Дрыхнет твоя Ширин! И ты спи уже, окаянный! Проспаться тебе надо! — А где… г-господин Бозорг? — Десятый сон смотрит, балбес! Вот накирялся, а, ну кто ж такое творит… — Шахи… Шахи, джонэм… Н-насарат, п-позови… Шахи… — А ну тебя к шайтану! — дворецкий с досадой плюнул, вышел из малой гостиной, где уложил Кабада, и отправился на крыльцо проветриться и покурить. В холле первого этажа он наткнулся на новую горничную, суровую жилистую женщину средних лет, известную в доме как Лале. Между ними состоялся загадочный диалог: — Как настроение? — Какое у меня может быть настроение, олух? Я даже не прилегла, ровно как и ты! — Настроение среди слуг, я имею в виду, — шепнул Насарат. Лале дернула плечом: — Ну, как ты понял, уже не воют, позатыкались, альхамдулиллах. Башка от их показушных воплей все трещит, правда… Что слышно от поганой семейки? — Ну какая поганая семейка? Рано ещё для них. Если что — ты знаешь, что делать. Я уж тебя прикрою, свирепая моя. Не безай! Она презрительно хмыкнула, но в её взгляде, ничуть не сонном, пронзительном, виднелось беспокойство. Впрочем, беспокоилась она, судя по всему, не о каких-то врагах: — Как там Кабад? Блюет и плачет? — Да, мадам, состояние без изменений. Как вы и предположили, именно что блюет и плачет. На этом разрешите откланяться, — Насарат тонко улыбнулся в усы. Лале покачала головой, глядя ему вслед: «Культурного из себя строит. Ох, и ловок, старый урка!» Как и ожидалось, свежий прохладный воздух немного взбодрил дворецкого. Нет, он все так же мечтал о теплой уютной постели, но туман в его седой, коротко остриженной голове развеялся. Закурив, Насарат крепко задумался: «Ну, перед законом я в любом случае чист. Помер старикан явно от сердечного приступа, тут никакой коронер не подкопается. А я что? А я ничего, разве я доктор, сердце ему лечить? Вот с наследством плохо все, совсем плохо. Ширин, значит. Все — Ширин… Эх, только бы не очнулась. А очнется — лучше б ей дурочкой остаться, иначе хрен мы от этой наглой бабы отделаемся… Ещё и эта самая, сестра Бозоргова, сюда прется, и ведь не остановить ее никак. Она ж тоже по сути наследница, как надует в уши этому Сетх Нури, и все. Плакали наши с сынкой денежки. Ой, плакали… Беда!» Насарат оставил входную дверь открытой, и не зря. Из холла послышалась трель телефонного звонка. — А, сволочи! — выругался он, бросил недокуренную сигарету и вернулся в дом. — Алло, дом Дивансаларов. Пашайи слушает. — Кто? — послышался искаженный помехами женский голос. «Межгород. Хм…» — Насарат Пашайи, дворецкий и личный шофер покойного господина Бозорга. С кем имею честь? — Прошу прощения, связь… Доброе утро, это Белкис. Я уже на полпути в Тегеран, звоню вам с круглосуточной телефонной станции. Иншалла, прибуду примерно к полудню, возможно, чуть позже, и тогда обсудим с вами церемонию похорон. Я рассчитываю на вас с Кабадом. Мой милый брат должен упокоиться соответственно своему положению и заслугам. Понятно ли вам, что это значит, господин, хм… Пашайи? Что-то в голосе собеседницы вызывало у Насарата безотчетное раздражение. Даже сквозь помехи её речь звучала манерно, до отвращения корректно, с этаким аристократическим выговором и с неприкрытым высокомерием. «Не шибко-то она по братцу горюет, видать. Однако ж поглядим, что за штучка эта Белкис» — Конечно, мадам, без вопросов. Все будет достойно и по высшему разряду. Позвольте ещё раз выразить вам соболезнования. — Благодарю, — кратко ответила Белкис и положила трубку. Насарат взглянул на часы. Четверть седьмого. Большой дом затих в бессонном, но молчаливом ожидании проводов своего хозяина в лучший мир. В приоткрытую входную дверь противно сквозило серым, промозглым, зимним ещё утром. Из малой гостиной слышался храп Кабада — бедный парень наконец-то уснул. Пахло густым табачным дымом, виски и смертью. Дворецкий тяжело вздохнул и направился на кухню — сделать себе кофе. Его ждал невероятно трудный день. Пожалуй, во всем городе не найти было человека, не знавшего, что произошло ночью… нет, все же были и такие. К примеру, счастливые молодожены из дома номер пять по улице Саади Ширази, дома, известного также, как «та облезлая двухэтажка, в общем, дом Хашема». В те минуты они все ещё сладко спали, и даже самый завзятый циник умилился бы, увидев эту картину. Совсем молодая, прелестная девушка, уютно укрытая одеялом по самый подбородок, радостно улыбалась во сне. Она крепко обнимала смуглого молодого человека, чьи припухшие губы и растрепанные каштановые лохмы явно говорили о том, что первая брачная ночь удалась на славу. На это намекала и небрежно раскиданная вокруг кровати одежда, и следы помады на щеках и шее юноши. На самом деле, эта трогательная пара уже давно должна была сидеть в машине и направляться в Исфахан. Поменять планы им предложила мама мужа — вечером, сразу после свадебной церемонии: — Что ж вы, хорошие мои, так сразу с корабля на бал? Ночью и в такую даль поедете? Никак что стрясется, сохрани Аллах! Переночевали бы, да с утречка и ехали куда вам надо… Всяко безопаснее! — Тетя Марзийе, не переживайте так. Разве мы дети малые? Доберемся как-то. Да и вообще, у нас ведь гостиница заказана… — попыталась объяснить жена, но голос её звучал неуверенно. Честно говоря, она и сама предпочла бы отправиться с утра. Во-первых, сказывалась усталость, во-вторых, в темноте дороги и вправду были не безопасны, да к тому же ей так хотелось поскорее остаться наедине с супругом — столько лет они к этому шли… — Шахи, мама права. Сама подумай, триста километров пути, в такую темень, в такой холод, ещё и бурю с ливнем по радио обещали. Рискованно! А гостиница… А что гостиница? Значит, заселимся вечером, думаю, им безразлично, — молодой человек протер запотевшие от прохлады очки. Если бы он смотрел не только на свою прекрасную даму, то заметил бы, что его отец, до того чем-то глубоко встревоженный, чуть успокоился, в глазах его мелькнула какая-то догадка. Шахи усмехнулась: — Скучный ты стал, Фархад! Чтобы ты — и боялся приключений? Не верю! — От чудная. Погоди с приключениями своими. Вы остаетесь на ночь дома. И точка! — хмуро отрезал отец семейства, тот самый господин Хашем, который покрыл славой районного масштаба свой дом. — И вообще… А ну быстро в машину, сами-то не задубели на ветру торчать? Фархад! — Да, папа? — Кликни Митру, что она там копается, и мадам Парвин со всей дивизией, пусть провожать идут! Дамы — в авто, греться. Особенно невеста наша. Простынешь ведь напрочь в своём платьешке, — Хашем чуть смягчился. Все же это Шахи, Шахерезада Саадат, госпожа доктор… А когда-то, давным-давно — смешная, тощая, угловатая девятилетняя девчонка с коротко стриженными кудряшками, вся в конопушках и клубничном мороженом. На руках у него выросла, можно сказать. Почти что вторая дочка… По прибытию домой Хашем сразу же позвал сына поговорить с глазу на глаз. Недоумевая, что же он сделал не так, Фархад присел на пол рядом с отцом. Тот выглядел усталым, казалось, что он резко постарел на несколько лет. Широкое обветренное лицо Хашема побледнело, плечи его опустились. — Папа, что произошло? — Фархад догадался, что дело не в нём самом. Что-то другое тревожило его отца. Важное и тяжелое. — Это потом, — Хашем старался отвести взгляд. — Ты же знаешь, как принято. Когда парень женится, ему нужно наставление. Вот я и хотел тебя того, наставить. Фархад не отступался: — Пап, что все же случилось? Почему ты расстроен? — Я сказал — потом, — веско заявил отец. — Ты не болтай языком, а слушай. Ты парень взрослый уже, что да как муж с женой в спальне делают, знаешь прекрасно, по книгам как минимум. Ты, главное, запомни. Никому, ни одной сволочи, ни слова о таких вещах! Это — тайна, только между вами. А что там иногда мужики между собой треплются, так это дикие люди, в степи с волками выросли. Не обсуждают такие вещи. Ни с кем. Это ясно? Фархад кивнул, горько улыбнувшись про себя. Если бы не было в его жизни, в их жизни того случая… Да, он тогда поступил неправильно, непорядочно поступил. Он и только он. Это не её вина. — …очнись, балбес, я не договорил! Слушайся Шахи, она-то была замужем, понимает в таких делах. Прислушаться к жене вообще не стыдно, баба — она обычно дело говорит, только мало кто у нас это понимает. И вот что. Все у вас должно быть по желанию, по согласию. Никакого насилия и никаких наказаний. Никогда. Иначе это будет не семья, а трактир «У вертухая»! — Пап, ты правда думаешь, что мне в голову придет кого-то насиловать? Ну спасибо! — возмутился Фархад. Никогда, даже в страшном сне, он и думать о таком не собирался, а тут родной отец подозревает его не пойми в чем. — Обиделся, видите ли! На таких воду возят! Сказать я обязан, я ж не знаю, что тебе твои дружки-греховодники про амурные дела наплели. И не делай мне выражение лица! — прорычал Хашем. — Все понял? А, вот еще что скажу. Как в книжках не будет. Будет лучше. И трудно будет, и стыдно, но все равно — лучше. Это ясно? Все, беги, боец, заждалась уж тебя твоя благоверная… — хлопнув сына по плечу, он закурил и подавленно уставился в темный квадрат окна, будто пытался увидеть в нём что-то, открытое только ему. Фархаду все это ужасно не нравилось. Он все яснее чувствовал, что стряслась какая-то большая беда, но раз уж отец велел подождать с расспросами, то и ломать голову не стоило. Да и вообще. Не для тревог эта ночь. Она — для счастья. Пополам с горечью, с тяжкими воспоминаниями, со стыдом и смущением, но все же, все же они с Шахерезадой были счастливы в свою первую настоящую ночь. Она была наконец-то счастлива. Ей казалось, будто застенчивая нежность Фархада смыла с неё весь налет грязи, сняла с её плеч тяжесть этих полутора лет, отперла все замки ее души. — Видишь? У нас обеих появились шрамы. У тебя — от тех страшных дней в тюрьме. У меня — от родов. Причины такие разные — одна ужасная, другая радостная, а итог похожий. Отметины на наших телах, и не только на них — в памяти, в мыслях… — задумалась Шахерезада. Последнее время её вообще часто пробивало на философию. Фархад сонно пробормотал: — Как ты красиво сказала… — Ну так, не зря я уж пятнадцать лет общаюсь с одарённым молодым литератором. Кое-чему научилась, — улыбнулась она. Ей было тепло, даже несмотря на сырость и холод подвальчика, куда их отправили на ночь. Это мягкое тепло будто лучилось изнутри наружу, а пустота в груди, что так её измучила за последнее время, наполнилась чем-то прочным, долговечным, уютным. Уверенностью, скорее всего. Да — уверенностью в том, что наконец-то жизнь её вернулась на правильную дорогу. — Ничего себе… Пятнадцать лет… Да, выходит, большую часть жизни мы вместе. И Амид, выходит, мне тоже не чужой. Ну, раз уж ты моя жена, он в любом случае теперь мой сын. Верно? — Фархад провёл пальцем по шву на её животе. Шахерезада коснулась губ мужа своими, и от этого мимолетного поцелуя по их телам пробежала легкая дрожь — эхо того наслаждения, которое они только что дарили друг другу. Впервые в жизни она насладилась близостью только сейчас, только с Фархадом — юношей краше цветка и сильнее древнего воина, скромным т настолько чистым, будто ему не двадцать пять, а от силы семнадцать лет. Лучший друг, верный товарищ, нежный возлюбленный, а теперь — законный муж, которого не стыдно и не грешно желать. Как тут не загореться? Стоило признать — Кабад тоже никогда не позволял себе грубости и принуждения по отношению к ней, да и опыт в отношениях с женщинами у него немалый. Все равно, с ним супружеский долг был для неё, собственно, лишь долгом. Скучной, противной обязанностью. В любом случае, она терпела её ради рождения Амида, а теперь, когда его отобрали… неясно даже, ради чего. — Верно, принц мой синеглазый. Только вот сказать-то легко. А забрать его у Кабада — почти невозможно. Может, и не нужно. — Что значит — не нужно? — удивился Фархад. — Не бросать же ребенка! Шахерезада повернулась на спину и в задумчивости заложила руки за голову: — Понимаешь, ведь Кабад, каким бы придурком он ни был, его родной, настоящий папа. Разве отец не имеет права на сына, а сын на отца? Я и сама безумно скучаю по Амиду, но… не знаю. Не знаю, как развязать этот узел. — Зато я знаю. Засыпай, родная. Утро вечера мудренее. Съездим в Шираз, сменим обстановку, отдохнем недельку, а затем все вместе что-то придумаем, иншалла. Хорошо? — от уверенности в голосе мужа, от ясности его распахнутых голубых глаз Шахерезаде стало гораздо спокойнее. «Это же мой Фархад. Он — кремень, скала-человек, его слово твердо. Значит, и переживать мне не о чем. Конечно же, придумаем… И дядя Хашем обязательно поможет. В житейских делах он мудрее любого профессора будет». — Ну что? Спокойной ночи? — она снова потянулась поцеловать его. — Спокойной ночи… и спасибо тебе. За все. — Тебе спасибо, мой принц, — Шахерезада прижалась к крепкой груди мужа и вскоре провалилась в глубокий, безмятежный сон. В половину седьмого утра молодых разбудили звуки радио, доносившиеся сверху. Вообще-то они должны были встать в шесть, но Фархад, едва проснувшись, пробормотал «мне ко второй паре» и треснул по будильнику, чтобы подремать ещё пять минут. Пять минут волшебным образом превратились в полчаса, и оказалось, что они самым банальным образом проспали. — Шахи! Шахи, давай, вставай, нам пора ехать! — М-мам, я не иду на учебу, дай поспать… Что?! Шахерезада не сразу осознала, где находится, что произошло и как она оказалась в полумраке подвала, на матрасе, постеленном между стопками книг, старенькой печатной машинкой «Ундервуд» и бюстом Нима Юшиджа. Из комнат сверху слышались шаги и бодрый голос диктора: «…а теперь прогноз погоды на сегодняшний день. 1 марта в Тегеране ожидаются небольшие осадки, температура воздуха…» По подвалу пронесся вихрь. Это Фархад проверял чемодан и закидывал туда позабытые во вчерашней суматохе вещи. Да и с этим переездом в комнаты наверху многое из его имущества куда-то порастерялось. Шахерезада тем временем поднялась на первый этаж, в ванную. — Ох, с добрым утречком, дочка. Хотя какое ж оно доброе-то… — тяжко вздохнула госпожа Марзийе, которая уже носилась по дому с посудой в руках. — Почему не доброе? — зевнула Шахерезада. Не совсем ещё пробудившись, она с трудом воспринимала, что ей говорят. В ту секунду в её невыспавшемся мозгу помещалась только одна мысль — как бы успеть умыться, одеться и позавтракать как можно быстрее. Марзийе лишь печально опустила голову и отмахнулась: — Пусть отец расскажет. Неловко мне как-то тебя расстраивать, боязно даже. У вас с Фархадом радость такая, а тут… Беспокойство все же кольнуло Шахерезаду. Подавив ещё один зевок, она спросила прямо: — Нечего вам бояться, тетечка. Разве я обижусь на вас? Скажите, что произошло. Что-то с Амидом? Свекровь утерла слезы рукавом: — Доченька, иди, позови Фархада. Не едете вы никуда. Господин Бозорг… отошел к Аллаху. Этой ночью. Ох, светлая ему память и мир его душе! Тем временем в отделении реанимации больницы «Синна» все шло без изменений. Состояние пациентки Ширин Дивансалар, двадцати четырёх лет, поступившей с черепно-мозговой травмой, оставалось стабильно тяжелым. В сознание она не приходила, все её тело было опутано различными трубками, но сердце её работало, как часы, и дышала она самостоятельно. Медсестры и врачи пока лишь следили за ней и временами проводили тесты. — Сестра Мунавари, она слышит. Скорее всего, не понимает, что ей говорят, но реакция на звуки есть. Рефлексы также в норме, зрачки одинакового размера и реагируют на свет. Думаю, сознание к ней вскоре вернется. Продолжайте уход по обычным протоколам, — сообщил дежурный доктор после очередного визита. Медсестра, полненькая улыбчивая девушка, которая совсем недавно окончила училище и потому ещё не обросла броней равнодушия, ласково погладила пациентку по щеке и заговорила: — Мадам Ширин, все будет хорошо. Вы крепкая, сильная, анализы у вас идеальные, давно мы таких не видали. Совсем скоро выздоровеете. Через недельку уже домой вприпрыжку побежите. Ширин едва слышно застонала. До того она не издавала ни единого звука. — Ну, ну, все хорошо, дорогая, — медсестра взяла её за руку и обратилась к ней, как к маленькому ребенку: — Вылечим тебя. Конечно же, вылечим… Папа к тебе сегодня придет, только халат и бахилы ему наденем, и он сам будет как доктор. Смешно, да? В общем, придет твой папа, муж придет, сыночка твоего приведут, передачку принесут. Так что просыпаться надо, девонька, чтобы гостей-то встречать. Поняла? Стоны больной звучали все громче, все отчетливее. Ресницы её задрожали, рука дернулась. Медсестра сорвалась с табурета и стрелой пролетела через коридор, к посту: — Доктор! Доктор! Десятая палата, пациентка приходит в себя!