below, beyond the world

      Боль в висках нарастает с небывалой за последние десятки лет интенсивностью, и Алдер просто… она просто хочет поспать.       Весь день обернулся катастрофой. Её сон, поверхностный и краткий, был наполнен кошмарами — точнее воспоминаниями — от которых она очнулась в дурном настроении, с терпением тоньше лезвия бритвы и едва сдерживаемым раздражением. Петра, прокляни её Богиня, едва появившись в её кабинете, начала разбрасываться едкими замечаниями и намёками, и Анакостия до сих пор ведёт себя отстранённо, хотя уже и в меньшей степени, чем до покушений на жизнь Алдер. Встреча за встречей на протяжении всего дня и вечера, последствия гибели генерала Шарма и вопрос с новыми или заново открытыми линиями наследования, а сейчас вдобавок и проблема с Никте благодаря подсиживанию Петры — снова — только на этот раз в кооперации с Крэйвен… это слишком тяжёлая ноша для одного человека, но разве её спрашивают.       Никте сейчас в камере под корпусом Некро, где прежде содержалась Рамсхорн, и Алдер пока и шагу не сделала в ту сторону. Впервые за сотню лет она не уверена в своих действиях, не знает, как лучше себя повести.       Она зажата между молотом и наковальней, и ещё одной наковальней, и так далее. Возвращение Камарильи, нацеленность Петры на её место, предательство и неподчинение Анакостии, враждебность президента и вице-президента, появление Никте и искусное сокрытие правды, которое Алдер поддерживала десятилетиями… она не представляет, с чего начинать. Даже дополнительная энергия от семи ведьм не придаёт ей сил решить вопрос с Никте, но она хотя бы запретила любые посещения — будь то со стороны Петры, Анакостии и в особенности Крэйвен. Ей нужно прежде разработать план, правильный подход, который пока ускользает от неё в этой шахматной партии против множества врагов.       Распахнувшаяся дверь вырывает Алдер из размышлений, и она мысленно вздыхает, крепче сжимая практически пустой стакан с виски в руке. Существует лишь один человек, позволяющий себе вторгаться в её кабинет без разрешения — взгляд на циферблат — в первом часу пополуночи. Шипение со стороны Бидди остаётся незамеченным.       — Похоже, вы выработали привычку являться без приглашения, Крэйвен.       К её собственному раздражению, запинка в уверенной поступи кадета в ответ на её строгий тон не приносит удовлетворения. Что только заставляет убедиться в неравнодушном отношении к рыжеволосой ведьме, которого быть не должно.       — Почему мне нельзя поговорить с Никте? — спрашивает Талли, и Алдер начинает свирепеть.       — Разве я давала разрешение свободно высказываться, кадет?       Талли игнорирует её реплику. — Я доставила её сюда! Мне должны дать доступ к ней!       — Должны? — ледяным тоном повторяет Алдер и небрежно роняет стакан на стол, янтарная жидкость переливается через край. Она встаёт со стула, сцепив руки за выпрямленной спиной, и обходит стол, чтобы встать напротив юной ведьмы, наслаждаясь моментом, когда Талли нервно сглатывает, прежде чем сделать крохотный шаг назад. — Я решаю, что вы должны, Крэйвен, можете и будете делать. Это понятно?       — Нет, — заявляет Талли, чьи глаза горят яростью, и, стоит признать, Алдер не приходилось сталкиваться с таким неподчинением уже несколько десятилетий. — Я более не собираюсь слепо следовать вашим приказам, генерал, и если вы намерены бросить меня и моих сестёр на линию огня, я по крайней мере хочу знать картину целиком. И если не расскажете вы, то расскажет она. Мэм, — добавляет она после паузы, что Алдер нашла бы забавным, если бы не была измотана всевозможными противостояниями, в которых она вынуждена сражаться в одиночку.       Гнев Крэйвен понятен. И даже оправдан. Алдер признаёт, что не была особо общительна — и не сожалеет об этом, нет, — но понимает разочарование от необходимости сражаться и умирать за то, о чём даже не знаешь. Однако…       — Я не обязана отчитываться перед вами, кадет, особенно принимая во внимание проявленное вами наглое неуважение, которое вы себе позволяете, едва переступили порог моего кабинета. Будьте осторожны, Крэйвен. Более достойные ведьмы теряли гораздо больше, чем вы можете себе позволить, за меньшие проявления неповиновения.       Впервые за этот вечер Крэйвен мудро предпочитает промолчать.       — Не приходилось ли вам задумываться, — начинает Алдер спустя мгновение, поворачиваясь спиной к кадету и используя этот момент, чтобы вернуть себе самообладание и налить приличное количество виски в стакан, взятый со стола, — что причина, по которой вы не видите всей картины, в том, что это нечто за пределами вашего понимания?       Замершая как статуя, за исключением взгляда, следящего за каждым движением Алдер, Талли продолжает молчать, пока генерал не приближается к ней бесшумно и грациозно, подобно пантере, и настолько же опасно. В гневе лазурные глаза приобрели тёмно-синий оттенок.       — Что, возможно, я защищаю, — уберегаю тебя, неразумное дитя, — вас… всех вас?       — Мы заслуживаем выбора, — твёрдо возражает Талли, отважно пытаясь скрыть дрожь в голосе. Алдер допивает свой виски и вновь роняет стакан на стол с тяжёлым стуком. — Мы не пешки, генерал Алдер, чтобы передвигаться по шахматной доске согласно вашим желаниям, чтобы сражаться или игнорировать ложь о монстрах по вашей прихоти. Мы не собственность…       Совершенно неправильный выбор слов.       В четыре длинных шага Алдер пересекает комнату и оказывается в личном пространстве Талли. Кадет ловит ртом воздух и отступает назад, и Алдер так сильно сжимает челюсть, что кажется, будто та вот-вот треснет.       — Не смей говорить мне о выборе и собственности, Крэйвен. Ты понятия не имеешь, что я сделала, какие жертвы принесла, чтобы ты сейчас могла позволить себе быть дерзким и непослушным ребёнком, — выплёвывает Алдер; ядовитые слова слетают с языка, и Крэйвен вздрагивает как от удара. Отлично. Крошечная, но яростная искра вспыхивает в её глазах, и Алдер уже знает, до того как Крэйвен открывает рот, что она собирается сказать что-то непоправимое, что станет последней каплей.       — Я не имею понятия, потому что вы ничего не рассказываете нам и переписываете историю таким образом, чтобы она вас устраивала, — парирует Талли, и какой-то далёкой, замутнённой частью своего сознания Алдер отмечает собственное восхищение храбростью и упорством девушки в поиске правды. Другая часть — преобладающая — переполнена жгучим бешенством, растекающимся в животе, груди, горле словно калёное железо. Бидди издают шипение, цокают языками и рычат на Талли, которая, похоже, быстро теряет невозмутимость от избытка шума и враждебности, направленных на неё.       Она отступает назад — практически падает, — ещё немного, но Алдер надвигается на неё, лишая пространства, и наслаждается страхом, появляющимся в глазах кадета, её прерывистым от близости генерала дыханием. Отлично, вновь думает Алдер, а затем в мгновение ока принимает безрассудное, откровенно глупое решение, совершенно не соответствующее тому трёхсотлетнему опыту, что она несёт на своих плечах.       — Хочешь знать, Крэйвен? Позволь мне показать тебе тогда.       Свет в комнате мерцает, пока Алдер приглушённо напевает семена, дождь начинает стучать в окна её кабинета мгновение спустя. Гром, где-то поблизости, и тени, танцующие на испуганном лице Талли. Ладони генерала сжимают её лицо, но в этих прикосновениях нет ни капли комфорта, тепла или утешения, лишь грубое давление кончиков пальцев на виски. Кадет упирается в стену, однако хватка Алдер удерживает её от падения, и она проваливается в мир чужих воспоминаний.       Её невидящие глаза широко распахнуты, и хотя их связь разорвана, Алдер явственно чувствует, какие эмоции сейчас переполняют юную ведьму.       Страх: ветки и пожухлые листья шуршат под ногами, пока они убегают от пляшущего сияния факелов в руках злобных, беспощадных преследователей; запах горящей плоти и крови, окутывающий её, когда она падает с крыльца собственного дома в обступающую тьму. Немытая рука с грязью под ногтями, крепко хватающая её за платье, от которой едва удаётся сбежать. Океанские волны, превосходящие по размерам самую высокую мачту, сотрясающие корабль и швыряющие его как игрушку из стороны в сторону.       Гнев: её мать, дёргающаяся в предсмертных судорогах на виселице в центре деревни, пока мерзкая толпа глумливо аплодирует; треск ломающейся кости и яростный рёв Сары на мужчину, нависающего над её дрожащей сестрой, грохот грома в барабанных перепонках, когда он падает замертво. Крики насилия и страха из уст людей, которых она называла друзьями. Её сестра, мертва.       Холод: промокшая насквозь одежда, похоже, не может высохнуть в вечных штормах Атлантики; её сестра, охваченная приступами жестокого кашля, который не позволяет ей сделать ни единого вдоха. Ледяной ветер и снег, вгрызающиеся в её щёки, руки, ноги на бескрайних просторах Нового Света. Болезненное сжатие в груди, воспалённое горло, не способное издать ни звука, охвачено жаром. Кожа сестры, когда она хоронит её.       И главное — всепоглощающее, неописуемое и непреодолимое — чувство…       Скорбь: добровольная передача своей жизни и жизни многих других в обмен на избавление от преследования; ведьмы, которых она знала, о которых заботилась, гибнут на полях сражений, куда она сама согласилась их отправить. Сотни, тысячи — и даже больше — умирают у неё на руках или по воле этих самых рук, подписавших соглашение. Потеря друзей, семьи и друзей, что были как семья, её заставляют терять их ради хрупкого равновесия в мире. Ради высшего блага. Она сама будто собственность, передаваемая президентами из рук в руки, военный актив, безжалостная марионетка в неизбежных баталиях. Необходимость делать выбор, снова и снова, выбор, пронзающий её кости и сухожилия насквозь, прямо к сердцу, которое многие считают чёрным. Необходимость жить дальше, продолжать сражаться и балансировать между нациями и решениями, пока когда-нибудь она не упадёт и не раскроит себе голову так, что даже поддержка Бидди не поможет. И, может быть, тогда она будет свободна.       Три сотни лет воспоминаний, кошмаров и предательства. Восемьдесят одна война. Зной пустынь и холод метелей, острота горных вершин и влажность джунглей; стрелы и камни, пули и ножи, выпущенные в неё с намерением причинить боль, истязать, убить. Покушения на её должность, власть, жизнь на протяжении веков со стороны друзей, коллег и врагов. Боль, простая и незамутнённая.       И никогда: ни выбора, ни заключительного аккорда в обозримом будущем. Это никогда не закончится. Она никогда не закончится; жизнь, которая должна была прерваться три века назад, но настойчиво продолжает существовать, потому что кто, если не она? Какая сила или влияние стоят этого горя, боли и утраты, не поддающихся описанию?       Сара резко наклоняется вперёд, почти оседает на Талли, но вовремя успевает удержать голову от падения на плечо кадета. Её тёмно-рыжие волосы достаточно близко, чтобы уловить запах, и по какой-то странной причине Сара на мгновение не способна сосредоточиться ни на чём, кроме цветочного аромата, пока не осознаёт, что Талли трясётся как осиновый лист.       Дождь перестаёт хлестать в окна, голос Билли Холидэй с виниловой пластинки проникает на задворки сознания, и освещение возвращается в нормальное состояние. Лишь в мягком сиянии ламп Сара понимает, что устала. Её руки дрожат, а Бидди растянулись на полу комнаты в состоянии истощения и беспамятства.       Но Талли сотрясает озноб, она смотрит куда-то поверх плеча Сары широко открытыми глазами, слёзы текут по щекам, а рот открыт в беззвучном крике. И Сара нутром чувствует глубокое сожаление, наполняющее её подобно горькому лекарству.       — Крэйвен… Талли, — шепчет она так нежно, как только умеет, и поднимает руку, чтобы дотронуться до лица девушки. Когда Талли вздрагивает, Саре кажется, будто она получила удар под дых.       — Не надо… что это… — пытается произнести Талли, но рыдание вырывается у неё из горла, и одна рука обхватывает живот, пока другая болезненно сжимает запястье Сары. Она смотрит на Сару так, будто видит незнакомца, и впервые с момента их связи Сара ощущает эмоции девушки настолько ярко. Всё сердце Талли сейчас обливается кровью.       — Мне… Мне так жаль, — произносит Талли между всхлипываниями, затем сжимает запястье Сары ещё раз и поднимается на подкашивающихся ногах.       — Нет, мне не следовало… — начинает Сара, но Талли качает головой.       — Пожалуйста, не надо… Я пойду. Мне очень жаль, — повторяет она надтреснутым голосом и в мгновение ока оказывается за дверью, которая закрывается за ней с тихим щелчком.       Впервые за столетия Сара ощущает себя по-настоящему одиноко.