below, beyond the world

      — Как там… Боже, Талли, что стряслось? — в ужасе спрашивает Раэлль, когда Талли заходит в комнату.       Она догадывается, как выглядит со стороны: белая словно полотно, с дорожками слёз, которые текли не переставая с тех пор, как она покинула офис Алдер. Кто бы смог держаться лучше после того, что ей довелось увидеть?       — Я… — и Раэлль, и Эбигейл смотрят на неё с беспокойством, но Талли не знает, что им сказать.       Эй, мне просто спроецировали в голову триста лет боли и горя за то, что я разозлила Алдер так, что она сорвалась, а сейчас я не могу перестать думать об этом. И я чувствую себя виноватой за то, что рассказала Петре о Никте, но в то же время я также чувствую себя виноватой за чувство вины, потому что это было правильным поступком. И в довершение ко всему я практически уверена, что больше никогда не смогу ненавидеть Алдер.       Да уж, классно звучит.       — Тал, ты меня пугаешь, — говорит Раэлль и, аккуратно взяв Талли за руку, отводит к кровати. Талли совершает действия механически, молча, что только усугубляет беспокойство Раэлль и Эбигейл, но она не в состоянии говорить об этом, не может предать доверие Алдер таким образом.       — Она… она показала мне, что случилось, — произносит Талли, решая выдать полуправду. Алдер бы гордилась ею, думает она, а затем корит себя за такие мысли. — Я ещё… не осознала всё до конца. Можете дать мне немного времени?       — Конечно, Тал, — отвечает Эбигейл, с участием проводя по её плечу. — Мы всегда рядом, если ты захочешь поговорить, ладно?       Талли кивает головой, начиная готовиться ко сну, когда становится понятно, что ни одна из них не собирается продолжать разговор.       Лёжа в постели, она снова и снова перебирает в голове события сегодняшнего вечера: резкие слова, легко слетающие с языка подобно дыханию, гнев, бурлящий внутри, и неотступное чувство сожаления, волнами исходящее от Алдер впоследствии.       Она не может сомкнуть глаз.       Следующие несколько дней проходят в тумане: занятия сливаются в поток расплывчатых очертаний, и ей едва удаётся перекусить хотя бы раз за день. Она так истощена недостатком сна, что некоторые учителя даже интересуются, в порядке ли она, а Раэлль и Эбигейл всерьёз встревожены. Талли всё понимает, но, кажется, ничего не может с этим поделать.       Воспоминания Алдер преследуют её. Бремя, которое генерал несёт каждый день вот уже три века подряд, теперь и на её плечах, тяжёлое словно гора, а зияющая дыра в груди, оставленная после отсечения от связи с Бидди, лишь разрастается. Тем не менее, Талли отмечает, что игнорирует Алдер, находит предлог, чтобы сбежать всякий раз, когда неподалёку оказывается обладательница тёмных, заплетённых в косу волос и пронзительного взгляда. Стыд за необдуманные, сказанные в лицо слова, без малейшего понимания, сколько всего пережила эта женщина…       — В конце концов тебе придется это обсудить, Тал, — рассеянно замечает Эбигейл спустя четыре дня после злополучной ночи, пока Талли сушит волосы. Она сидит за столом и, сосредоточенно нахмурившись, сверяет записи в тетради с учебником по родному языку, периодически делая пометки.       — Она права, — поддерживает Раэлль, стаскивая штаны и надевая пижамные шорты, и хватает с прикроватного столика книгу, которую читает на протяжении последней недели, прежде чем плюхнуться на кровать. — В текущих обстоятельствах я даже готова лично отвести тебя к Алдер, если от этого тебе полегчает.       — Это… неплохая идея, на самом деле, — соглашается Эбигейл, на что Раэлль в удивлении поворачивает голову. — Поговорить с Алдер, я имею в виду. Напрямую с первопричиной, верно?       — Может сработать, — Раэлль пожимает плечами и поворачивается к Талли. — Как думаешь, это поможет?       — Я… возможно, — признаёт она. — Хотя я не уверена, что она захочет меня видеть.       — С каких пор ты просишь разрешения? — уточняет Раэлль, зарабатывая фырканье от Эбигейл и беззлобное закатывание глаз у Талли.       — С этим не поспоришь, — многозначительно произносит Эбигейл и спустя мгновение издаёт разочарованный стон над тетрадью, со стуком роняя карандаш на стол. — Иди поговори с Алдер и исправь то дерьмо, что между вами накопилось.       — Что, прямо сейчас? — уточняет Талли, на что Эбигейл закатывает глаза.       — Да, прямо сейчас. А ты, дрянь*, подойди и помоги мне с домашкой.       — Попроси вежливо, и, может быть, я помогу, — парирует Раэлль, не отрывая взгляда от книги.       Когда Талли покидает комнату, они всё ещё препираются.

***

      Дверь в офис Алдер насмехается над ней.       Ещё ни разу Талли не топталась перед ней так долго, не колебалась зайти внутрь и потребовать ответов, но сейчас всё иначе. Сейчас она знает каждое внушающее ужас мгновение, прожитое человеком по ту сторону двери, знает столь интимно, будто сама проживала их.       И всё же этот человек в комнате сохраняет твёрдость духа, поэтому Талли возвращает себе самообладание и осторожно стучит раз-другой по дереву, затем отступает назад и ждёт.       Изнутри раздаётся приглушённое «войдите», и Талли переступает порог офиса Алдер впервые за несколько дней. Такое ощущение, что она попадает в воспоминание.       Лампы в комнате практически полностью погашены, основной источник света — это камин, где весело потрескивает огонь, отбрасывая тени вглубь тёмного кабинета. За окном виднеются верхушки деревьев и луна, сияющая ярко, как маяк, а на проигрывателе в углу вращается виниловая пластинка, но звуки музыки настолько тихие, что Талли едва слышит их.       Алдер сидит за невысоким столиком у камина и задумчиво смотрит на шахматную доску, опираясь на руки, сложенные под подбородком. Её профиль вырисовывается на фоне языков пламени, резкие линии и черты лица величественны и преисполнены достоинства. Она не отводит взгляда от фигур, и если бы не едва уловимое напряжение в плечах, Талли могла бы решить, что её приход остался незамеченным.       Она действительно пленительно красива, отмечает Талли прежде, чем может себя остановить. Так или иначе, это правда, даже если для кадета совершенно неподобающе думать о старшем по званию в таком ключе, в особенности о генерале Алдер. Генерале Алдер, чьи волосы распущены и струятся по плечам, китель перекинут через спинку стула. Рукава её чёрной рубашки закатаны до локтей, и, о святая Богиня, для образа из наваждения Талли недостаёт лишь стакана виски в руке. То, что подобная картина сейчас витает в её голове, определённо не помогает.       — Прошу, присаживайся, — произносит Алдер, когда становится понятно, что Талли не заговорит. В нерешительности она направляется к стулу напротив Алдер и садится, стараясь не глазеть на линию ключиц женщины, виднеющуюся из-за выреза рубашки.       Вблизи генерал выглядит… иначе. Мягче, как будто.       — Выпьешь? — предлагает Алдер, вставая и подходя к графину с виски. Когда Талли кивает, женщина наливает янтарный напиток в два стакана и садится на место, передавая один собеседнице. Она делает глоток, не сводя с Талли глаз, и это уже чересчур.       Талли вспоминает, как без колебаний отдала женщине напротив свою молодость и жизнь, будучи в этой же самой комнате, но старее на семьдесят лет, стоя на коленях и дыша с ней одним воздухом. Вспоминает чувство благодарности и тепла, принадлежащее то ли ей самой, то ли Алдер, которое охватило её тогда. В конце концов, это не имело большого значения. Едва ли они были отдельными личностями; напротив, двумя переплетающимися душами.       Как они дошли до такого?       — С кем вы играли? — спрашивает Талли, прерывая молчание впервые с момента, как зашла в кабинет, и кивает на шахматную доску. Алдер наклоняет голову, демонстрируя своё любопытство. С неестественной синхронностью Бидди повторяют её жест.       — Сама с собой, — отвечает она спустя мгновение. — Помогает убить время.       Не спрашивая разрешения, Талли берётся за чёрного ферзя и перемещает его на Е4, лишая Алдер белой пешки. Если генерал и удивлена, она умело это скрывает, делая ещё один глоток виски и наклоняясь вперёд, чтобы изучить положение фигур с новообретённым интересом. Наконец она делает ход вперёд пешкой под защитой белого ферзя, создавая угрозу для короля Талли, и затем поднимает взгляд, чтобы посмотреть ей прямо в глаза.       Это ощущается подобно физическому контакту, и Талли пытается подавить дрожь, распространяющуюся вверх по позвоночнику. Игра началась.       Они совершают обмен фигурами до тех пор, пока их стаканы не становятся пустыми и одна из Бидди вынуждена подложить дров в камин. Талли делает последний ход и печально улыбается.       — Шах и мат.       Когда Талли поднимает глаза, Алдер не смотрит на фигуры: она созерцает девушку с гордостью и чем-то таким, что заставляет внутренности Талли сжиматься.       — Очень хорошо, — мурлычет Алдер, а затем откидывается назад и немного сползает вниз по стулу, допивая остатки виски. Талли не обращает внимания на то, как вспыхивают её щеки при этих словах, этом тоне и насколько точёной выглядит линия подбородка Алдер, когда она пьёт.       — Заново? — спрашивает она в ожидании кивка и расставляет фигуры для следующей партии, на сей раз предпочитая белые.       Первые несколько ходов они делают в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием огня и лёгким дыханием.       — Я хочу извиниться, — тихо, без предупреждения начинает Алдер, пристально глядя на фигуры. Талли напрягается. — То, что я сделала той ночью, было неприемлемо. Это была глупая и совершенно безответственная ошибка. Я вторглась в твой разум — без твоего согласия, помимо прочего — с вещами, которые никто никогда не должен видеть, и за это я искренне прошу прощения. Я пойму, если…       — Я тоже прошу прощения, — негромко прерывает Талли; когда она осмеливается взглянуть на Алдер, генерал неотрывно смотрит на огонь в камине, языки пламени отражаются в её глазах, что заставляет Талли заворожённо затаить дыхание.       Алдер издаёт звук согласия, но в остальном не произносит ни слова. Внутри Талли бурлит водоворот страстей, потому что, чёрт возьми, существует столько вещей, которые им надо обсудить, а они избегают острых углов и не решаются разорвать этот замкнутый круг, в котором движутся. Всё это чрезвычайно похоже на шахматную партию, хотя и бесконечно сложнее.       Возможно, иной подход сможет помочь.       — Разрешите говорить свободно, генерал? — спрашивает Талли, на что бровь Алдер ползёт вверх в удивлении, а краешек губ приподнимается в редкой улыбке. В животе у Талли начинают порхать бабочки, но она старательно пытается игнорировать это ощущение.       — Разрешение получено, кадет, — эти звания столь бессмысленны в ситуации, когда двое разделили всё; они призваны немного поддразнить и развеять тяжёлое настроение.       — Знаете, я ответила на призыв из-за вас, — признаётся Талли после паузы, поднимая голову, чтобы снова поймать взгляд Алдер. — Ладно, не лично из-за вас, а того, что вы отстаиваете. Мне хотелось что-то изменить, служить, и вы были воплощением этого. Вы всегда казались мне… большим, чем сама жизнь? Недосягаемой. Я испытала трепет, когда впервые увидела вас вживую, на собрании. Я так гордилась тем, что нахожусь здесь, учусь под вашим началом и руководством. А потом случилось испытание после базовой подготовки.       Память о тех событиях до сих пор причиняет боль, как рана, разъедаемая солью; Талли всё ещё помнит страх и смирение людей в грузовике, воздух был пропитан их убеждённостью в скорой смерти подобно едкому дыму. Она знает, что Алдер сожалеет — Талли прочувствовала это всем своим существом несколько ночей назад, — но поступила бы так же снова, не сомневаясь ни секунды.       — Я ненавидела вас. В какой-то момент я ненавидела вас так сильно, что хотела… — она сжимает челюсти, затем отпивает глоток виски, позволяя обжигающему напитку скрыть горький привкус в горле. — Дело не в том, что мы должны были… что мы сделали. Конечно, и это тоже, но в основном тот факт, что вы солгали. Вы знали правду и намеренно скрыли её от нас, от меня, потому что считали, что мы не сможем или не будем поступать, как того требует необходимость. А потом Камарилья, Никте и… — она замолкает и останавливает взгляд на огне. Выпивает ещё виски, рука со стаканом дрожит.       Талли передвигает ладью на D8 и дотягивается до короля Алдер, чтобы с силой положить его набок, вновь сжимая челюсти в негодовании.       — Шах и мат.       Колено под столом начинает подрагивать. — А сейчас вы позволяете мне выигрывать, — произносит Талли, не в силах сдержать нотки раздражения в голосе. Алдер моргает, брови приподнимаются в изумлении, и она просто наблюдает за Талли. — Вы позволяете мне выигрывать, и я хочу знать почему. Думаете, я не справлюсь с вашими худшими проявлениями? Поскольку я видела их, и я всё ещё здесь.       Воцаряется напряжённая пауза. А затем:       — Расставь фигуры. Ты играешь белыми, — ледяным тоном отвечает Алдер, и Талли поёживается. Наконец-то, прогресс. Пока она размещает фигуры по позициям, Алдер наполняет стаканы. И вновь они начинают игру, молча.       — Я показала тебе всё. Больше нет ничего, что я могла бы скрыть от тебя, — приглушённо говорит Алдер после того, как в мгновение ока расправилась со слоном и конём Талли, голос едва громче потрескивания огня в камине. — Ты видела каждый раз, когда я убивала, и каждый раз, когда кто-то погибал ради меня. Из-за меня. Все ужасы, через которые мне пришлось пройти и которые создала собственноручно.       Талли всё это знает. Она видела это, оно отпечаталось на обратной стороне её век и проявляется всякий раз, когда она закрывает глаза.       — Я не сомневаюсь в твоей храбрости, Талли Крэйвен. Я восхищаюсь ею, — произносит Алдер и замирает, чтобы встретиться с Талли глазами. В который раз Талли кажется, что их связь пробуждается одним лишь пронзительным взглядом. — Тем более, учитывая, что ты видела худшие, самые жестокие стороны моей жизни, и не отвернулась.       — Я была в шаге от этого, — признаётся Талли, стараясь не замечать небольшую запинку в движениях Алдер, и бьёт коня своим слоном, чтобы затем выругаться себе под нос, когда Алдер тотчас отвечает ей ходом ладьи. — Это было… сложно понять. Однако… не думаю, что я теперь когда-нибудь смогу ненавидеть вас. Для этого я слишком сильно за вас переживаю.       Произносить такие искренние и лишенные притворства слова невероятно легко; в пределах этой комнаты они парят в воздухе, совершенно безобидные, пока впоследствии им обеим не придёт в голову препарировать их. Впрочем, едва ли такое происходит впервые.       — Вы сражаетесь уже три сотни лет, и я могу понять, что в какой-то момент проще отказаться от своих эмоций и человечности, чтобы справиться с выбором, который необходимо сделать. Но если вы будете продолжать в том же духе, оправдывая средства ради достижения абстрактной цели… вы потеряете всё, за что боролись, и каждую частичку души, что ещё не тронута.       Она наблюдает, как эмоции на лице Алдер мерцают словно картинки в калейдоскопе, быстрее, чем она способна их распознать, но улавливает шок, гнев, скорбь, принятие. Когда генералу удаётся взять мимику под контроль, и её лицо приобретает маску бесстрастного хладнокровия, как успокаивающаяся после ряби волн водная гладь, женщина издаёт отрывистый невесёлый смешок.       — Ты определённо не сдерживаешься в своих порывах, не так ли, Крэйвен?       Талли грустно улыбается в ответ и пожимает плечами:       — Не с вами, генерал, — и замолкает на мгновение. — То, что вы сделали той ночью, было неправильно, — продолжает она, чувствуя, как впервые с тех пор слёзы наворачиваются на глаза по необъяснимой причине. В жалкой попытке сдержать их она поднимает взгляд к потолку; не помогает. — Однако в определённом смысле я благодарна, что так случилось. Не думаю, что у меня был бы иной шанс понять вас. Я всё ещё не согласна с некоторыми из ваших решений, — добавляет Талли, испытывая гордость за то, что не позволяет дрожи в голосе проявиться, — но я понимаю, почему вы их приняли.       Позже им придётся всё обсудить. То, что она видела, что теперь делит с Алдер… этого достаточно, чтобы свести с ума любого. Копить это в себе бесполезно, но на данный момент их устроит и осторожно протянутая оливковая ветвь.       — На большее я не смею надеяться, — произносит Алдер и двигает свою пешку вперёд. Её взгляд задерживается на пальцах Талли, обхвативших собственную белую пешку, чтобы сразить ту, что переместила Алдер. — Однако, стоит признать, в чём-то ты права. Я упустила из виду то, что у меня под носом. И… — Талли наблюдает, как она обдумывает, взвешивает каждое слово, чтобы решить, стоит ли его озвучивать. — Раз уж мы говорим откровенно, ты заслуживаешь знать, что я тоже беспокоюсь о тебе, очень. Мне бы хотелось, чтобы ты была на моей стороне.       Это тихое признание, смягчённое окутывающим их пузырём тишины и полутьмы, но оно кажется монументальным. Что-то зреет между ними, что-то, превосходящее границы долга и уважения, и они обе знают об этом. Талли ощущает это столь же естественно, как и дар Видения, нечто, сверкающее золотыми всполохами магии.       Возможно, это из-за бремени, разделённого с Алдер, которое та несла в одиночку на протяжении трёхсот лет, но, будучи честной с собой до конца, Талли осознаёт, что чувство близости и общности появилось задолго до этого. Она вспоминает, как заявила Алдер, что скучает по ней так, как ни по кому прежде, и находит забавным, что это чувство сохраняется даже сейчас, когда дистанция между ними существенно меньше.       Бороться с этим настолько же бесполезно, как и задерживать дыхание — рано или поздно Талли всё равно придётся подчиниться ощущению в груди и вдохнуть.       — Для меня иного и не существует, — в конце концов отвечает Талли, притворяясь, что не расслышала слабого, почти беззвучного выдоха Алдер.       Она опускает взгляд на шахматную доску, её король зажат почти со всех сторон, и улыбается. — Я сдаюсь, — говорит Талли, берёт изящно вырезанную фигурку в руку и передаёт Алдер.       Когда та принимает её, их пальцы соприкасаются, и в этой тихой комнате, в этом миниатюрном мире ей кажется, будто на кончиках пальцев оживает буря.