Обычный вторник в России

Факт первый: Алтан Дагбаев не робкого десятка. Но, будем честными, здание меда в Питере, куда он поступил наперекор матери, тянет на чёртов дворец на минималках. Как и процентов пятьдесят построек в северной столице, если внутрь не заглядывать, потому что там — привычные для России серость и запустение, только фасад красивый. В Москве и того нет, если хоть немного выйти из центра, так что ему всё равно нравится, ведь здесь не так, как дома. С неказистыми внутренностями смириться проще, чем с внешними. Что у зданий, что у людей. Это он уже уяснил, как и то, что в Питере не подъезды, а парадные, но не везде, и не все подъезды — парадные. Только вот то, что выглядит он как приезжий в терминальной стадии экстаза от «всего такого старого и красивого», Алтан понять ещё не успел. — Эй, монгол, что ты встал посреди дороги на проходной? Люди сюда вообще-то учиться пришли, а не любоваться! Факт второй: Алтан Дагбаев ненавидит Выскочку с первой встречи на первом курсе. Ей даже имя не нужно, и так всё с ней ясно. Прозвище как диагноз. Спортивная темноглазая девчонка с короткой стрижкой — укор его длинным волосам — в розовом худи с цитатой из какой-то рокерской песни (так он догадывается по черепам на фоне). И такая помятая, что, кажется, наотмечалась она на две жизни вперёд. Подбородок прячет в ворот худи и ещё усмехается, будто он — самое забавное, что та вообще в своей жизни видела. Её взгляд скользит по белой рубашке с коротким рукавом, брюкам с практически исчезнувшими стрелками, растрёпанным после ночи в поезде волосам и очкам с огромными диоптриями, и ему кажется, что он вышел отвечать к доске, не зная даже тему урока. — Я бурят, — будто извиняется Алтан и тут же начинает раздражаться. — Ну так обойди! Тебе-то что? Хочется влепить себе и за внезапно появившиеся в голосе нотки оправдания, и за опущенный в первую секунду взгляд. Но… Это же Питер! Чёртова ожившая мечта, о которой раньше он запрещал себе думать, потому что боялся, что не пройдёт по баллам. Или общагу не получит. Или сестра выдаст маме его план, и вместо поездки до Санкт-Петербурга его ожидала бы ненавистная программная инженерия в МИРЭА, которая проплатилась бы его семьёй вплоть до кандидатской. Так себе перспективы, как ни крути. Девчонка в розовом кивает, и это движение даётся с невероятным трудом, чего её подружки не замечают, но хихикают, и уже точно насмехаясь над ним. Алтан жалеет, что её имя в списке поступивших, и ему наверняка придётся говорить этой девчонке, что он не монгол, казах, кыргыз и не кореец миллион раз до самого выпуска. Надеется только, что она курсом постарше (нет, сам видел, как девчонка с самодовольным лицом отиралась возле вывешенного списка) или учится на другой специальности (тоже нет, потому что в руке держит изрядно помятый буклет лечебного факультета). — Я тебя запомню, бурят! — почти серьезно пообещала девчонка в худи. — На будущее, рот так сильно не раскрывай. Не только мухи, а целая стая воронов влетит. — Ещё советы будут? — приподнимает он брови в снисходительном нетерпении. Алтан уже понимает правила игры и даже начинает потихоньку вливаться. Если сейчас отступит, то потом будет жалеть, что не ответил вовсе. — Я тебе что, справочная? — весело хмыкает она. Глаза у неё живые, тёмно-карие, и он тоже невольно начинает улыбаться. Просто так, пусть и раздражение от её комментария никуда не девается. — А вообще есть! Дружи со старостой группы. И будет тебе счастье! Да, Ирка? — Да ладно, это ещё не факт, что меня выберут… Они рассмеялись, как лучшие подружки, и мимо прошли, не видя, что на его лице ярко отражаются все непечатные слова, которые он только знает. Да и плевать на них, раз его имя в списке поступивших. Да и не просто в списке, а маячит в первой двадцатке, что примиряет с действительностью и немного окрашивает её в розовые тона. У него получилось! К тому же не на контракт, а на бюджет. Хорошо ведь? *** Учёба даётся проще, чем он думал при поступлении, и первичное стеснение быстро слетает с него, когда коренные питерцы уже через месяц становятся в очередь за конспектами. Те до того писали лекции «на отъебись», пока не замаячили первые контрольные, и даже подкидывали шоколадки за пользование тетрадью. Алтан не ест шоколад, но безропотно делится записями. Просят же. Даже Вадик с третьего курса, с которым он делит комнату в общаге, умудряется кое-что списывать, пусть он и на психолога учится. Его прошлый сосед умудрился вылететь из универа перед самым выпуском, поэтому немного опоздавшего на заселение Алтана определили к старшекурснику. Наверняка из вредности. Вадим иногда делает задания для ребят, что учатся на других специальностях, и раз за разом лихорадочно роется в конспектах прошлых лет, чаще даже не своих. Алтану он даже нравится. Парень не без приколов, конечно, к тому же пытается вечно влезть в тесную ему шкуру рубахи-парня и проваливается каждый раз, когда перестаёт зубоскалить. Чудной. После школы — армия и ещё пара лет службы где-то так далеко, что даже нет названия на карте. А затем абсолютно нелогичное поступление из своих Тьмутараканских лесов аж в Петербург. Алтан думает, что не понимает, кто из них двоих — загадочная восточная шарада с тысячей и одним ответом. — Знаешь, золотце, предмет — хуйня, но почерк у тебя зачётный, — говорит Вадик, переписывая конспект по анатомии. Сосед закрывает какие-то хвосты или шабашит для перваков за его счёт — Алтан не разобрался, но ему плевать. Обычная ручка в руке соседа выглядит игрушечной, а мат в его исполнении звучит почти как родная речь. Дагбаев рад, что Вадик не первокурсник и в комнате торчит постольку-поскольку. Отношения у них складываются неплохие, и очень быстро оказывается, что друга ближе Вадима из какой-то Тьмутаракани у него никогда не было. Считая Вадика единственным другом, он активно маскирует тот факт, что друзей у него никогда толком не было. Если честно, друг из Алтана так себе, но он хотя бы старается. — А чего поступал тогда сюда? — из любопытства отзывается Алтан со своей кровати, листая «Анатомию человека». Названия костей на латыни в голове почему-то плохо укладываются. — И не зови меня золотцем! Я тебе не твоя подружка. — Как прикажете, ваше золотейшество! — ухмыляется Вадим и серьёзнеет. — Дураком был, вот и поступил. Думал, что будет интересно в мозгах чужих копаться, а тут много лишнего и возни на всю жизнь. Мне бы что-то более приземлённое, да только поздно уже. Алтан смотрит на него отработанным за месяц «вы все клинические идиоты» взглядом. Недопсихолог притащил из своей Тьмутаракани полное собрание сочинений Достоевского, в свободное время зачитывается журналом «История и культура» и на постоянной основе таскается по всем музеям Питера, где билеты по акции, и даже однажды его затащил за компанию. Он не оценил. Да, есть что-то красивое, что-то скучное и что-то страшненькое. Всё! Часок походил, полюбовался, впечатления получил. Что ещё надо? А Вадик купил аудиоэкскурсию по музею, набросал статью с заметками «для себя», а потом почти на час застыл перед картиной Сандро Боттичелли «Мадонна делла Лоджиа», прерываясь только на то, чтобы выразить своё восхищение вперемешку с историческими фактами. — Тебе бы на какое-нибудь музейное дело надо, — не иронизирует Алтан. — Или на культуролога. — Да нет, я ж не потяну! — выдаёт очевидную чушь Вадим, с тоской взирая на ряды формул. — И психологию не добью, чует моё сердце. Лучше б я после службы контракт возобновил, как батя говорил. Его служба — тема не то что бы запретная, но окутанная таким слоем баек, что Алтану не отличить правду от лжи. Разве что сам факт богатого прошлого подтверждают периодически возникающие на горизонте сослуживцы в крайней степени алкогольного опьянения. Или ему так кажется, потому что понятие меры у них с Вадиком уж очень разное. — Боюсь, теперь тебя в качестве психолога пациенты не потянут, — бормочет Алтан в «Анатомию». — Поверь, сейчас в стране такое творится, что даже меня с обеими руками оторвут, — не обижается сосед, немного повеселев. — Глобализация, урбанизация и, как же её там… Вброшенность, во! Человек чувствует себя одиноким в этом огромном равнодушном мире, так что психолог ему очень нужен. Кризис опять же, теракты всякие. Не чувствует себя человек в безопасности. — Лирика это всё! Ладно в Москве, а в Питере откуда взяться терактам? — скепсиса в его голосе на три жизни вперёд, но аргументы в кои-то веки звучат логично. — Тебе мобила только для «Вместе» и игрульки «Три в ряд» нужна, что ли, новостей не читаешь? — возмущается Вадик. — Заперся в общаге, как принцесса в башне, и не знаешь про мир ни черта! — Если я принцесса, то ты дракон, значит? Охранник, информатор и то ещё животное в одном лице? — Смейся, смейся! А я вот татуировку хочу, дракона цветного такого… — взгляд недопсихолога становится откровенно мечтательным, а руки очерчивают что-то очень большое. — Так о чём я? У нас вообще-то недавно мститель народный-хороводный нарисовался. То просто людей казнил демонстративно, а потом по-крупному пошёл. Недавно банк подорвал, не слышал? — Он так нелепо мстит тем, кто ему кредит не дал? — закатывает глаза Алтан. — Чумной доктор карает тех, кто не получил должного наказания от системы, — говорит Вадик, и почему-то от его тона Алтану становится не по себе. Разом вспоминается, что сосед вообще-то по собственному желанию автомат в руки взял. — Это не наше дело, — глухо отвечает он. — Чушь! Мы себя только убеждаем, что не наше, — взгляд соседа удивительно острый. — Наш город поглотила тьма коррупции и беззакония, и он расправляется с ней так, как может. Грязно, но справедливо. — Так только психи поступают, — жмёт плечами Дагбаев без всякого сопереживания и снова ныряет в учёбу. — Псих или нет, но он хотя бы имеет смелость брать ответственность за свои поступки… О разговоре Алтан забывает быстро, как и том, что хотя бы для проформы надо поинтересоваться о видах проявления этой самой ответственности у конкретного психа. Но с чего бы его должен интересовать какой-то народный мститель? Пока без подсказок Алтан так и не может сказать, как называется по-латински стремечко, как и показать, где именно в ухе находится эта кость. Но он не отчаивается и вешает стикеры с названиями над кроватью, чтобы пялиться на них перед сном. Вадик делает перерывы между каждыми тремя страницами конспекта и вполголоса материт тех, кто решил, что сдавать академическую задолженность студентам нужно в начале октября, то есть совсем уже скоро. Так, обитателей четыреста двадцать седьмой комнаты объединяют страдания. *** В других сферах жизни у Алтана тоже не так уж радужно. Мать демонстративно не звонит, злясь на него за то, что он не стал поступать в Москве на биоинженерию, сестра влипла в очередную влюблённость по самые уши, а ещё… Так, ерунда полнейшая. Выскочка. Девчонка с короткой стрижкой, которую он встретил в первый день учёбы и сразу понял, насколько же она раздражающая. Конечно, так звать её он стал далеко не сразу. К счастью, их распределили в разные группы, так что видеться они стали только на потоковых лекциях, которые он быстро возненавидел. На пары первые недели она не появляется, и Алтан практически забывает, как в один из первых дней в Питере едва ли не краснел под взглядом девчонки с короткой стрижкой. А затем она появляется в один из вторников в полуметре от него с сумкой через плечо и приземляется рядом с ним на лавке с таким лицом, будто её только что из могилы выкопали и на первую пару идти заставили. Под глазами пролегают тёмные круги, как у смертельно больной панды, а прошлое розовое худи сменяется на чёрное. — Здесь занято! — Кем, интересно? — равнодушно спрашивает девчонка, остановив свой взгляд на его косичках. — Мне сказали, что ты один всегда сидишь. Язык приходится прикусить. Сидит он действительно один, потому что помимо конспектов с другими студентами его мало что связывает. Не сын депутата или на худой конец главврача какой-то больницы, приезжий, даже квартиру не снимает, а в общаге живёт, и общается с остальными только по крайней необходимости. Не пьёт, только курит иногда, но в общую курилку не спускается, сам не знает почему. Проще делать вид, что не курит вообще, и терпеть косые взгляды только тогда, когда он открывает рот на парах. Выработать вадиков похуизм ему не помешает. — Тебе какое дело? — копирует её тон Алтан. У него выходит лучше, внешность способствует. Это Выскочка в несолидных спортивках и худи, а он даже в универ ходит в брюках и рубашке в тон, потому что знает, как важно произвести впечатление. Очки он носит только в общаге, потому что с ними вся серьёзность испаряется, заплетает ставшие длинными волосы в косички, как делала Юма, и помнит о своих бурятских корнях. Знает, что смотрится странно на фоне других студентов, но менять ничего не собирается, его устраивает та стена отчуждения, что есть между ним и остальными. — Хочу поспать, пока есть возможность, — жмёт плечами она и раскладывает вещи так, чтобы её не было видно с передних рядов. — И зачем тогда приходить? Только время чужое тратишь, — морщится Алтан. Девчонку его недовольный тон не трогает совершенно, она как будто даже демонстративно нарывается на грубость, заглядывает через плечо и без интереса пялится в его тетрадь. Алтан подавляет импульсивное желание закрыть лист ладонью и даже придвигает поближе с задранным вверх подбородком. Материал он знает, а почерк у него чуть ли не лучший на потоке. — Не «os cohae», а «os coxae», — наконец говорит она как бы нехотя. Взгляд у неё колкий и недружелюбный, но Алтан почему-то всё равно глаз не отводит. — Это тазобедренная или тазовая кость, а бедренная — «os femoris». Это не одно и то же. Он чертыхается и исправляет ошибку, про себя кляня Выскочку. Латынь — не его сильная сторона, и очередное напоминание больно бьёт по самолюбию. Особенно от хмурой девчонки, которая первый раз на латынь аж в конце сентября пришла. Её губы немного кривятся в улыбке, и его настроение испортилось окончательно. Алтан уже почти готов уже сказать, что советы от неё ему вообще не нужны, но тут её окликают. — Лера! Наконец-то! Где ты пропадала? Она оборачивается к однокурснице, и Алтан отодвигается от неё подальше на скамье. Теперь у Выскочки есть имя, и ему кажется, что ей не очень идёт. Мягко как-то, Лерка-Лерочка. Ещё проверить надо, как писать названия костей правильно, а то вдруг подсказала с ошибкой? Он берёт словарь терминов у соседа и с неудовольствием обнаруживает, что Лера была права. Чёрт! Словарь с грохотом захлопывается, а сосед справа, имя которого за месяц Алтан так и не удосужился узнать, демонстративно отодвигается, как он сам за минуту до этого. Плевать. Дагбаев отворачивается и сверлит взглядом доску, как будто от этого латынь загрузится в его голову как файл на флешку. Молодая преподша по анатомии с фиолетовыми волосами травит байки больше, чем даёт материала, и его это раздражает точно так же, как и Лера-Лерочка с непрошенными советами. — Эй!.. Спасибо за подсказку, — окликает он её после пары после некоторых раздумий. — Не благодари, бурят, — фыркает она беззлобно, оборачиваясь в дверях, и Алтан вспоминает, почему Выскочка его бесит. Хорошо, что появляется Лера редко, так что её выходит игнорировать до определённого момента. *** До конца семестра Выскочка садится рядом с ним на лекциях по латыни и анатомии, а Алтан делает вид, что не видит, как насмешливо поднимаются её брови тогда, когда он делает ошибки или не успевает за остальными. Да и когда поправляет, пусть и полушёпотом, то делает это с таким видом, будто поясняет элементарные вещи. До самого конца пары обычно он не отрывает взгляд от тетради и косится по правую руку, где Выскочка без энтузиазма рисует ворон и кресты на полях в перерывах между редкими записями. Ногти у неё очень короткие, обрезанные до мяса, а пальцы длинные, «музыкальные». Могла бы на чём-то играть. Скрипка? Нет! Фортепиано подошло бы. Алтан понятия не имеет, почему продолжает тихо пялиться на неё, но прекратить не может, из-за чего бесится ещё сильнее. Внешне это никак не отражается до поры, но однажды он не выдерживает и начинает с ней спор из-за какой-то ерунды. Выходит откровенно по-детски. —Хоминис эст эррарэ, инсипиэнтис пэрсэвэрарэ, — медленно повторяет он по шпоре. Алтан не понимает, зачем медикам учить гимн, тридцать крылатых фраз и молитву для зачёта, но упорно ломает зубы о латынь. Зато с названиями костей уже разобрался. С анатомией дела идут куда лучше. — «Гоминис», а не «хоминис». Эй, бурят, чем ты вообще слушал, а? — закатывает глаза Лера, в кои-то веки пришедшая заранее, а не опоздав минут на десять. Обычная мрачность, которая окружает её вместе с аурой хронического недосыпа, ненадолго отступает, и худи уже не чёрное, а тёмно-синее. — «H» не как «х» читается, а как «г»! Это тебе не «Ландан из зэ кэпитал оф Грэйт Британ». — Я разве просил меня поправлять? — не выдерживает Алтан. Он катастрофически не высыпается. Вадик по ночам слушает новый альбом Леди Гаги, пусть и в наушниках, зато подпевает так называемым шёпотом во всю мощь лужёных лёгких, что не способствует созданию благодушного настроения. К тому же по общей химии он огребает то пятёрки, то тройки, что беспокоит больше, чем попытки держаться подальше от коллектива. Мечты о стипендии занимают его сильнее, чем неизменная вежливость. Мама карточку пока не блокировала, пусть и после скандала демонстративно не звонила, когда Алтан решил пойти против неё, но ощущение пусть небольших, но своих денег заставляет его чувствовать себя спокойнее. — Ха! По тебе видно просто, что ты не после лицея медицинского поступал. У нас латынь ещё и на подготовительных курсах была, тошнит уже, — хмыкает она, постукивая пальцами по столу. На среднем пальце правой руки великоватое кольцо, которое невольно привлекает внимание. В её синяках под глазами можно утонуть, но Лера даже не пытается краситься или что-то в этом роде, как и многие девушки в меде. Нет ни времени, ни желания. Юма бы без туши в магазин не вышла бы, но Выскочка явно не из тех, кому есть дело до того, «что люди скажут». В отличие от Алтана, который всю жизнь оглядывается на мнение довольно авторитарного деда, который хочет подготовить его к управлению кланом как можно скорее, пока от него не избавились конкуренты. О делах клана он имеет весьма смутное представление, особенно теперь, но понимает, что в них мало законного. Мама же хочет оградить, но в Москве это невозможно. В Петербурге Алтан чувствует себя в безопасности. — А ты как будто часто в универ ходишь! — выпаливает он и осекается, видя, как темнеют глаза Леры. От прошлой непринуждённости не остаётся и следа. — У меня… Семейные обстоятельства, — ухмыляется она как-то совсем безрадостно и смотрит в свои конспекты без всякого интереса, пусто, совсем сквозь них. Злости в ней нет тоже. Алтан знает, что такое семейные обстоятельства. Из-за таких его сняли с экзамена в девятом классе, когда отца «убрали» конкуренты, которые хотели отжать бизнес. Юма тогда приехала за ним из универа с таким же застывшим лицом и долго не смогла сказать, что же случилось. Он не думает, что у Выскочки… Леры там прямо драма, но отрицать такую возможность нельзя. Проще ведь думать, что только у него одного вечные «Отцы и дети» двадцать четыре на семь. — Прости, — неловко выдавливает из себя он. Лера жмёт плечами и хохмит. — «Человеку свойственно ошибаться, глупцу — упорствовать». Я тоже это высказывание учила. Тебе подходит, бурят. — Выскочка! Она смеётся, но в глазах улыбка так и не появляется. Алтану кажется, что он, как говорит Вадик, феерически проебался, но не знает где. Ощущения откровенно паршивые.