Обычный вторник в России

Заговорить с Лерой Алтан не решается всю неделю, пока не начинает через силу здороваться. Так, просто, не исходя из всяких долгоиграющих планов, как сказал бы Вадик. Они же вместе учатся, почему нет? Обычная вежливость, ничего такого. К тому же хочешь или нет, а налаживать отношения в коллективе всё равно надо. Это тоже Вадик говорит. Поэтому он решает идти первым на контакт без особых долгоиграющих планов. Правда, непринужденность никогда не была его сильной стороной, поэтому на пару по латыни Алтан приходит за десять минут до начала и всё время косится в сторону входа, пока на пороге в аудиторию не появляется хорошо знакомое лицо со следами перманентного недосыпа. Дагбаев подавляет желание проводить её взглядом до самого места рядом с собой и смотрит исключительно на Сан Саныча, который что-то увлечённо чертит на доске. Препод малость идейный, особенно на фоне откровенно похуистичного препода по физике. — С добрым утром, — говорит Алтан равнодушно, как Вадик говорит, с лицом «меня вообще не ебёт». Лера косится настороженно, а затем медленно кивает, будто он зверь какой-то. — И тебе привет, бурят, — пытается задеть, наверное, но ему почти нравится, хоть он бы предпочёл другое прозвище. Она всё ещё помнит их встречу в первый день учёбы? Он прячет неуместную улыбку. — Алтан. — Это у вас по-бурятски «я рад»? — выгибает бровь она. Веселится, но не в открытую, как будто ждёт подлянки в любой момент. А может он просто додумывает её словам иной смысл. — Это по-российско-федерасски моё имя, — позволяет себе высокомерную улыбку Алтан. Его шуточки про национальность не задевают вообще. Вадик так вообще в первый день соревновался сам с собой в игре «придумай тысячу и одну дурацкую шутку про то, что новый сосед — бурят», но очень быстро выдохся, потому что про бурятов мало что знал, как и сам Алтан. Но отвечать на них он уже приловчился так, чтобы не выглядеть дураком. И судя по её реакции, действительно не выглядит. Лера тихо давится смешком, пока препод передаёт задания на распечатках по рядам. Прошлое практическое пришлось отменить у обеих групп, и Алтану кажется, что теперь Сан Саныч пытается устроить им пятилетку за четыре года. В другое время тоже бы немного возмутился, потому что к практическому готов не был, но сейчас меньше всего хочется отвернуться от Валеры и уткнуться в конспект. — А я Лера, — наконец представляется соседка через два месяца бок-о-бок и добавляет после паузы хмуро: — Можно Валера. Лера лишь слегка поворачивает голову в его сторону, всё ещё какая-то настороженная, но не подаёт виду, что ей некомфортно общаться. Алтан не удивляется. За то время, что они знакомы, она никогда не заговаривала ни с кем сама, только отвечала с таким мученическим видом, словно её заставляют, так что он не думает, что дело в нём самом. Но ему-то какая разница, он же не в друзья к ней набивается, а просто хочет… А чего он, собственно хочет? Выходит какая-то ерунда. — Переводим текст вместе, Валер? — говорит Алтан небрежно, придвигая листок поближе к себе. Лере не нравится ни обращение, ни то, что он отобрал у неё распечатку. — Или на абзацы поделим? «Валера» ей идёт, будто пазл наконец-то нашёл своё место. Самое то для девушки, что улыбается редко и как-то не по-настоящему. И сейчас Валера тоже улыбается, только как-то менее фальшиво. И глаза у неё не карие, а чёрные совсем, тревожные, словно не она каждый вторник и пятницу доказывает ему, что с латынью и анатомией взаимная любовь у него случится примерно никогда. Нет. Как будто сама чего-то избегает. — О, помню этот отрывок! — шепчет Валера и незаметно для себя придвигается поближе, чтобы их не услышали другие. — Это что-то из классики, какие-то любовные стихи, не скажу точно. Видишь, про Венеру… С лирикой всегда сложно, поверь. Алтан кивает, хотя на деле ничего не понимает. Перед ними на столе — даже не рифмованные строки на латинском, из которых он поднимает едва ли с десяток слов. Его это не смущает вовсе. Алтан ради латыни даже словарь из библиотеки на лекцию притащил на всякий случай, пусть и не собирается его пока доставать. Он смотрит в листок через плечо Леры, почти касаясь ткани розового свитера. У неё фруктовый шампунь с какими-то цитрусовыми нотками. Ему кажется, что воздуха в аудитории резко стало не хватать, потому что все мало-мальски рациональные мысли голову тут же покидают. — Мы должны ещё их и зарифмовать? — брови Алтана сходятся на переносице, и Лера снова давит смешок, только уже скорее относящийся к сомнениям в его умственных способностях. — Просто перевести! Ты же не на филфаке. — Ты уверена, что это точно любовная лирика? Там вроде бы кто-то умер. Да уж, позитив с утра пораньше, — Алтан ворчит и записывает первые коряво переведённые строки карандашом. Получается почти каллиграфически, и он с удовольствием ловит краем глаза восхищённый взгляд. — «Птенчик умер», — говорит Лера, и он уже в открытую смотрит на неё как на слегка чокнутую. — Это не я говорю, это Гугл говорит. И не пялься на меня так, это не я придумала! Это Катулл. — Это ещё кто? — хмыкает Алтан, но ничего не пишет. Ещё чего! — Римский поэт! — фыркает она заносчиво, что-то неистово печатая в смартфоне. — Назвала бы тебя деревенщиной, но у тебя на лице «Москва» большими буквами написана. — Списываешь из Интернета? — приподнимает брови в немом удивлении Дагбаев. — Не боишься, что запалят? — Конечно, кричи ещё громче, — закатывает глаза она и смотрит насмешливо. — А ты знаешь слово «птенчик» по-латински? — Зато я знаю, как по-латински будет «белая курица», — тихо отвечает он дурацкой, как шутки Вадика, подколкой. — Сам ты Gallina Blanca! И это не баян, а целый рояль в кустах, бурят. Лера скрещивает руки на груди и оставляет на него право записать их корявые результаты трудов. Ему так только проще, потому что внутренний перфекционизм не позволяет терпеть чей-то корявый почерк рядом со своими идеальными строчками. — Какие-то проблемы, Валер? — Никаких, кроме придурка-соседа по парте! Как из школы и не выпускалась, — ворчит она, но гуглить перестаёт. Алтан рассматривает распечатку внимательнее и понимает, что сосредоточенно тупили они оба. — Смотри, на обратной стороне заметка с незнакомыми словами. И «птенчик» есть. — Твоя взяла! И не заметка, а нотабене, — бурчит она уже себе под нос. — Любишь, когда последнее слово остаётся за тобой? — хмыкает Алтан и переписывает перевод заново. Выходит уже почти складно. — Кто бы говорил! Они справляются с заданием самые первые, пусть и препод ворчит по поводу коллективной работы. Валера довольно хмыкает и говорит Сан Санычу, что сосед всё сделал сам. Но тут её телефон вибрирует, оповещая о новом сообщении, и до конца пары она пропадает для всего остального мира. Взгляд Леры тяжелеет, а пальцы не перестают печатать контакту со странным никнеймом «Этот» явно что-то не очень ласковое. Валеру латынь не волнует от слова совсем, как и Алтан вместе с Сан Санычем. А его почему-то волнует сидящая рядом девушка, которая любую фразу выдаёт так, будто издевается, и улыбается неестественно, а когда расслабляется, то неизменно начинает хмуриться. Знать бы ещё почему. И кто же на самом деле «Этот»? *** Валера здоровается или просто кивает ему, когда видит в универе или в магазине за углом, куда все бегают вместо дорогущего буфета. И бурятом она больше не называет — прогресс! Но с чего бы его волновала девчонка, которая сидит с ним на латыни и анатомии? Нормальный ответ так и не находится, а Вадик начинает зубоскалить больше обычного, когда на свою голову Алтан спрашивает о знакомых ему Валерах. — Ты, твоё золотейшество, не по мальчикам, случаем? На кой чёрт тебе Валеры? — спрашивает сосед по комнате, растянувшись на своей коротковатой для его роста койке. У Вадика вместо шеи — сплошной кровоподтёк, который когда-нибудь станет татуировкой дракона, и настроение после вчерашней отлучки поганей некуда, а в руках новый выпуск «The Art Newspaper Russia», выцыганенный у девчонок с третьего этажа. Деньги из Тьмутаракани давным-давно кончились, и теперь он где-то шабашит по ночам, возвращаясь иногда не один, иногда пьяным, иногда побитым. Чаще всего — всё вместе. Дагбаев не спрашивает про ссадины на руках и периодически появляющиеся крупные суммы, а Вадик не спрашивает, почему парень с последней моделью ноутбука, который стоит целое состояние, живёт в общаге с одной ванной на этаж. Ни к чему им эта лишняя информация. — Не Валеры, а Валерии, — поправляет Алтан. Ему уже немного жаль, что вообще про неё начал спрашивать. — Она просто Валерой представилась. С лечебного факультета. — Это ты на нём учишься, а не я! — Так ты её не знаешь? Спортивная, высокая такая, но чуть ниже меня ростом. Волосы светлые, глаза карие, — пытается описать её он, но выходит как-то криво и плоско. Ничего из того, что сказал Алтан, Валеру не описывает, а значит надо зайти с другой стороны. — С короткой стрижкой, мрачная всегда. Да, если бы такое описание в интернете увидел бы, то в нём её ни за что бы не узнал. Нарисовать Валеру он почему-то так и не решается. Боится, что не попадёт в образ и даже не пробует, хотя того же соседа по комнате рисовал не раз и не два, пусть и успел тысячу раз проклясть идею Вадима сделать большую яркую татуировку на шее. И как её нарисовать теперь, а? Без неё совсем не тот человек, что на соседней кровати отлёживается после очередного сеанса. — Да, Дагбаев, из тебя хуйня какая-то, а не Пушкин. И не Маяковский даже, облако в штанах, едрить его в качель, — делает вывод Вадик, поднимается на локтях и смотрит практически с жалостью. — Фоторобот какой-то на минималках, ещё скажи особые приметы. — Нет у неё никаких… — рассеянно начинает Алтан, но до него быстро доходит. — А ты у нас, смотрю, не психолог, а целый литературовед! Если постараешься, то уголовный розыск здесь устроишь на этаже. — Не быть тебе романтиком, золотейшество! — ухмыляется Вадим. — И групп у вас на лечебном до хрена и больше, так что принцесса твоя может быть и не Валерией вовсе. А Валерианой. Или Ларисой-Василисой. А называет себя Валерой по приколу. — Да иди ты! Не она принцесса, а выскочка какая-то. На латыни и анатомии вместе сидим, — Алтану неуютно и он прячется за смартфоном от издевательской жалости. — Бесит меня давно уже. Сосед встречается с японкой по обмену и если не витает в облаках, то активно агитирует все «одинокие сердца» «make peace, not war», в том числе Алтана, что начинает порядком раздражать. И если он пытается начать… Общаться с девушкой, то это же не значит автоматически, что она ему нравится в этом самом смысле? У соседа на этот счёт соображения вполне однозначные. — Первая любовь всегда такая невинная! Днём в линзах и с косичками доказываешь выскочке из другой группы, что она дура, а вечером в ботанских очках и с причесоном под Пугачёву строишь планы по её соблазнению, — с притворным сочувствием вздыхает Вадик, продолжая веселиться. Лицо Алтана едва ли не впервые в жизни пылает от злости. Что сосед о себе там думает? У Вадика шутки одна другой дебильнее, к чему он давно привык, но сейчас его некстати проснувшееся чувство юмора раздражает не меньше, чем Валера в первый день учёбы. А теперь что, получается, не раздражает? Сосед как всегда портит всю выстроенную схему парой фраз, но слова про любовь Алтан пропускает мимо ушей. Ерунда всё это, какая тут любовь, когда в понедельник в морг на вскрытие ехать смотреть, а он даже не знает, где этот самый морг находится. Не звонить же старосте из-за такой ерунды. — Хуйню несёшь, Вадик, — хмуро говорит он. — Ну да, как скажешь, — соглашается лжепсихолог со скепсисом и морщится, касаясь груди. — А с Василисой познакомить могу. Фигура — закачаешься, опять же по братьям вашим, корейцам, с ума сходит. Алтану не жаль швырнуть в него библиотечную книгу по общей химии. Когда учебник попадает слишком близко к свежей татуировке, ему даже не стыдно. Вадим заслужил. *** После второй контрольной по анатомии за семестр у них с Лерой неожиданно появляется что-то вроде ритуала. Вполне себе дружеского. Во всяком случае, Алтан так хочет думать. К тому моменту они уже перебрасываются перед парой не только ничего не значащими приветствиями, но и жалобами на погоду (Валера), на соседа по комнате (Алтан) и на молоденькую преподшу по анатомии, которая заставляет рисовать от руки по атласу (оба). Хотя до светских бесед им обоим далеко. Для Алтана, который выходит из общаги только в универ, где ни с кем не общается, и в магазин, где отоваривается ровно по списку, это довольно значимое социальное взаимодействие. Поэтому когда он видит Валеру не в меде, а в парке со стаканчиком кофе и сигаретой, то невольно сбавляет шаг и открыто улыбается. Причин для этого нет, но пройти мимо он не может. — С добрым утром, Валер, — говорит Алтан, и она нервно вскидывает взгляд, но тут же с облегчением узнаёт сокурсника и расслабляется. Дагбаев демонстративно похлопывает себя по карманам и спрашивает: — Зажигалка не найдётся? Свою дома забыл. — А, Алтан! Привет. Бери, конечно. Он врёт, конечно, и его собственная зажигалка жжёт карман, но предлог продумывается в секунду. Валера верит и немного улыбается, пусть и выглядит ещё более невыспавшейся, чем обычно. Она протягивает ему зажигалку и ёжится от ветра. Руки у неё ледяные, и Алтану кажется, что костяшки сбиты явно об чьё-то лицо. На дворе поздняя осень, а на ней поверх огромного свитера только небрежно накинутый белый халат. Ему холодно на неё смотреть. Хочется накинуть на неё свою куртку, но она только дёрнет плечом и пошлёт его подальше. — У вас нет третьей пары? — Есть, а что? Отвечает Валера так, что желание расспрашивать о причинах погибает на корню. Неужели новая ссора с «Этим»? Загадочный контакт пишет ей почти каждый раз, как Алтан её видит, и он старается думать, что это не её парень. Он бы понял, если бы она с кем-то встречалась, не так ли? Внутри как будто сжимает невидимую пружину, и говорить непринуждённо становится неожиданно сложно. — Тоже прогуливаю, — усмехается Алтан. — Физкультура. Жаль, что в универе она до сих пор есть. — Не скажи! — неожиданно возражает Валера. — От неё хотя бы есть толк. Тело в форму привести и всё такое. А вот у меня физика! Мне в лицее и так еле на пять натянули, чисто ради того, чтобы аттестат не портить. Она страдальчески морщится, скорчив забавную гримасу, и Алтан тихо смеётся. Валера открытая и совсем не ершистая, как обычно, словно перестала выстраивать между собой и остальным миром железобетонную стену. Что-то вроде временного добродушия. — Ты в отличной форме, — в горле почему-то пересыхает. — Ты, кажется, в волейбольной команде? Комплименты он делать не умеет, скорее просто констатирует факт. Валера подвижная, как молодая пантера, и выглядит совсем не так, как будто целыми днями пропадает в спортзале. Скорее как та, которая в единственный выходной едет через весь город с мечом и в кольчуге на исторические ролёвки, чтобы сыграть Жанну д’Арк. Он бы посмотрел на неё с мечом. Да и просто так посмотрел бы, если честно, без всякого антуража. — Спасибо, — неловко улыбается она, отводя взгляд. — Так, со скамейки запасных пару раз вставала. Это всё кендо, я давно занимаюсь. Мой брат тоже занимался, у него хорошо получалось… Но это в прошлом. Валера чертовски печальная, и он не может понять, что её беспокоит больше: кендо или брат. О семье раньше она никогда не говорила, как и про спорт, о котором Алтан знает многозначительное ничего. Хотя явно что-то из восточных единоборств, которыми он занимался до поступления. Вообще-то о Валере он практически ничего не знает, что почему-то раздражает. Может, загадочный «Этот», которому Лера так часто пишет, — брат? Пружину внутри немного отпускает, и дышится сразу легче. — А я тхэквондо. И фехтованием, — припоминает Алтан очередной бзик матери. — Но второе мне не нравилось. Казалось всегда, что рапира не такая крутая, как катана. — Ха! Не катаной единой! — азартно восклицает она. — Сейчас её не используют почти, травмоопасно. Я, правда, ею тоже владею. — А что тогда? Глаза Валеры загораются по-настоящему. Она рассказывает про первый синай, бамбуковый меч, который ей купил папа на день рождения, а он — про рапиру, которую сломал на первом же занятии. Оказывается, что они оба начали заниматься в одиннадцать лет, а что брат, что сестра забросили единоборства ровно в тот момент, как родители немного ослабили контроль. У Валеры — череда сборов, соревнований и тренировок. У Алтана — репетиторы по физике, математике, химии, а тхэквондо — что-то вроде отдушины. И нет ничего естественней, что они сидят во время пар и пьют на двоих один паршивый кофе из автомата, который давным-давно остыл. — Я вообще-то не курю, это так, стресс снять. Я за здоровый образ жизни и всё такое, — почему-то решает оправдаться Валера и поджимает губы. Тревожный звонок. У неё чётко очерченные губы, бледные и немного полноватые. Подчёркнуто мягкие на состоящем из острых линий лице. Она чуть прикусывает нижнюю губу, когда раздумывает над ответом или пишет кому-то сообщение, и поджимает их тогда, когда расстроена. Он давно заметил. — Какие-то… трабблы в семье? — осторожно спрашивает Алтан с деланно отстранённым видом, который даётся нелегко. — Что-то в этом духе. Так просто не объяснить. — У меня тоже. Пока даже по телефону не говорим. Он говорит честно, сам от себя не ожидая, а Валера смотрит с пониманием. Она не говорит, что ей жаль, и не говорит, что всё образуется по щелчку пальцев. Ему того и надо. Алтан — застёгнутый на все пуговицы парень, который выглядит чудно и бравирует своими корнями. Алтан — студент с комплексом отличника, который бесится, когда кто-то оказывается хоть в чём-то лучше него. И явно не тот человек, который начинает внезапно изливать душу. Такого даже Вадику не скажешь, пусть он и открытый-понятливый, к тому же вроде как будущий психолог. Просто что-то в Валере кажется знакомым, как будто Атлан смотрит в кривое зеркало. Она как будто отвечает на его мысли, предельно серьёзная, словно вернулась в привычно-хмурое состояние. — У тебя лучше получается притворяться, что всё хорошо, — без всяких предисловий говорит она. — Раз ты так говоришь, значит не очень хорошо выходит. Но?.. — терпеливо ждёт продолжения он. Валера достаёт вторую по счёту сигарету с выражением лёгкого отвращения. Поддаётся слабости. Он почти по-джентельменски даёт ей её же зажигалку и с каким-то нездоровым интересом наблюдает за тем, как она на пару мгновений прикрывает глаза, когда делает первую затяжку. У неё длинные почти белые ресницы, и этот факт почему-то необходимо запомнить. — Алтан, ты ходишь по универу с лицом «айм э бич, айм э бос» двадцать четыре на семь и не общаешься ни с кем, кроме меня! — она морщится, будто это признание ей не слишком нравится. — Поверь, я знаю, что не самая лучшая компания в последнее время, а ты как будто этого не замечаешь. У тебя трабблы на лице нарисо… — Валер, ты совершеннолетняя? — перебивает Алтан её размышления, косясь на лестницу у фонтана. — Мне только семнадцать скоро, — Валера одаряет его очередным насмешливым взглядом. Малолетка — так себе прозвище, но информацию он принимает к сведенью. Надо же, она всё-таки младше него. — А тебе-то какое дело? — Сигареты прячь! В парке нельзя курить. — А я как будто не… Валера с удивлением обнаруживает, что уже начинает тлеть фильтр, и поспешно тушит его о скамейку. Преступница! Ему хочется хохотать в голос, но он делает привычно-каменное лицо и запихивает её пачку сигарет к себе в сумку. Лера озирается по сторонам и встречается взглядом с патрульными, которые направляются прямо к их лавке, и пытается сделать максимально непринуждённый вид. Её документы чуть ли не облизывают, но следы преступления уже замаскированы, а у Алтана так почему-то и не берут документы. Патрульным приходится уйти ни с чем, а им самим — со сдавленным смехом возвращаться на пары. Уже в общаге он задумывается над её словами в парке. Надо же, у них обоих трабблы (странное слово, надо запомнить!). И любовь к восточным единоборствам. Неловкости почему-то нет, и слова Валеры не воспринимаются как камень в огород. У неё тоже не всё гладко, и зависать на этом долго она не собирается, это видно. Алтан почти завидует этому, но ничуть не жалеет, что пропустил физкультуру. Зато Алтан наконец узнаёт её фамилию. Макарова.