Отчайся и спаси

Тяжелейший труд только ради того, чтобы дождаться выходных, на которых тебя ещё и поджидает нетерпеливо, подобно мерзкой крысе прямиком из канализации, серьёзный разговор — это так несправедливо. Хотя волновали такие мелочи, конечно, едва ли, — упрямо думал Кэтсу, пока пальцы предательски отстукивали нервный ритм. Не любил он всё-таки все эти разговоры по душам, где из тебя вытягивают всё самое сокровенное. А серьёзные разговоры были и того хуже — там даже нет притворного желания поговорить и лёгкого облегчения после, когда сил не осталось никаких. — Одну чушь крутят, — раздраженно щёлкает Лайт кнопку пульта, стараясь побыстрее переключить любовную дораму, — Не люблю телевизоры. Накамура медленно моргает, напряжённо вздыхает и пристально глядит на соседа, который вытянутой стрункой сидел на твёрдом диване чёрного цвета. — Хватит так глазеть, — фыркает Ягами, резко повернув голову в сторону друга, — Аж спина вся чешется. Почему-то, стоило мальчишке сказать эти дурацкие слова, дышать стало внезапно совсем легко, а пальцы прекратили отбивать странные ритмы. Пусть и была жизнь той ещё штучкой: нестабильной, странной, избалованной, но сейчас, глядя на соседа, она казалась по-настоящему верной своим привычкам, в особенности рутине. А Кэтсу давно уже не любил все эти перемены в жизни, о которых часто жаждали молодые. Было намного проще плыть по течению, лишь изредка противясь несправедливой судьбе. — Так почеши, — расслабляясь, предлагает он, — Даже помочь могу. По дружбе. Лайт в ответ лишь закатывает глаза, недовольно цыкает и отворачивается обратно к телевизору, ещё не потеряв надежду найти что-то интересное. Шансы на это, правда, лишь близились к нулю: любовные драмы, которые так нравились его матери, он терпеть не мог; редкие аниме, попадающиеся на экране, он пролистывал с тем же раздражением — во-первых, печатные японские комиксы из киосков для него имели больше авторитета, во-вторых же, что аниме, что манга — увлечения для глупых подростков, а Ягами скромно считал себя слишком образованным для подобного; ну и юморные телепередачи им также равнодушно пролистывались, отправляясь в воображаемую мусорку. — Оставь, что есть, — вздыхает Накамура, забираясь на диванчик с ногами, — Пусть бормочет на фоне, пока мы поговорим. — Ты правда хочешь, чтобы на фоне было это? — недовольно морщится сосед, кивая головой на поцелуй смазливых актёров. — А ты не разглядывай, — бросает Кэтсу и, чуть усмехнувшись, добавляет, — Если, конечно, в тайне такое слёзно не обожаешь. — Не знал, что с шутками у тебя всё настолько плохо. Юмор — это явно не твоё, — усмехается японец, отвлекаясь и от пульта, и от экрана. — Невежливо на недостатки других указывать, — хмыкает Накамура и, чуть нахмурившись, напряжённо обращается, — Давай поговорим. — Хорошо, — скованно отзывается Ягами, мгновенно сосредоточившись. Лайт немного нервничал. Однако по первому взгляду понять это трудно — как никак, паренёк отлично держал себя в руках и Кэтсу был даже рад этому, ведь из Ягами точно выйдет хороший полицейский. Да и вообще, будь сам Кэтсу обычным тринадцатилетним мальчишкой, то навряд ли бы заметил лёгкую нервозность Лайта. Хотя, — уходя куда-то глубоко в себя, размышляет Накамура, — Общались они долго, так что какое-никакое общее настроение уловить он должен был. Другое дело, не вспомни он всё, они бы и не смогли подружиться. Эта глупая случайность, причину которой он так и не смог найти, может и не была настолько плохой. Теперь у него есть Лайт Ягами, существованию которого он правда был рад. Но… было слишком много «но«. О них думать даже не хотелось. — Ну, — порывисто торопит его Ягами, выдергивая из мыслей, — Начинай уже. Накамура внимательно рассматривает соседа, возводит глаза к потолку и в ускоренном режиме настойчиво подбирает правильные слова. Сказать хочется многое: я помню прошлые жизни; мне страшно привязываться и я не могу доверять; каждую секунду я думаю о тех вещах, о которых в этом возрасте и знать не должен; при взгляде на ножи хочется нанести себе глубокую рану, да такую, чтобы меня уже не спасли; ты мне важен. Кэтсу приходит к выводу, что сказать нужно последнее. — Я устал, — к выводу-то пришёл, жаль язык решил взять инициативу на себя. — А? — Жизнь, она… выматывает, — решает пояснить Накамура, прикрывая глаза. Он и сам не знает, что ему теперь говорить. Лайт, видно, замешкался. Не ожидал. А Кэтсу и сам не думал, что выпалит именно <b>это. — Так у многих, — решается Ягами на своеобразную поддержку, — Проблемы с учёбой, семьёй… это… ну, не редкость. Это пройдёт. — Плевать на это, — срывается с языка, — Это можно исправить. А я хочу спокойствия, которого не будет даже при всех моих стараниях. Это раздражает. Бесит. Но у меня даже сил на эмоции не осталось. Только лёгкая вина никак меня не оставляет. Это бесит ещё сильнее. Но чувствую я всё равно только вину и усталость. И это, блять, чертовски бесит. Жёлтый цвет, преобладающий в комнате, кажется по-жестокому ледяным. Неприятным. Дыхание слегка ускоряется, усталость обостряется, поэтому хочется выпить стакан воды и заснуть, не просыпаясь никогда. — Я понимаю, — япошка замолкает, сомневаясь, стоит ли продолжать эту тягомотину, от которой Накамура хочет только хорошенько проблеваться. Мерзкое чувство нарастало, скребло когтистыми лапами где-то внутри, выворачивало желудок. Диван, на который закарабкался Кэтсу, казался жёстким и неудобным настолько, что хотелось сломать об него что-нибудь и стечь всем телом на пол, становлясь ничего не смыслящей лужицей крови. И чтобы гадкий запах от неё, который резко почувствовал Накамура, никогда не исчез из этой мрачной комнаты. — Я испытываю что-то похожее, — наконец, решается он продолжить, признаваясь в этом медленно, неуверенно, — Знаешь, я просыпаюсь… и утро встречает меня ещё одним преступлением. Убийство, изнасилование, избиение — это так противно. Все говорят, что противно. Но это продолжает происходить. Потому что никого это не волнует на деле. Но я ненавижу этих животных искренне. Мир был бы в сто раз лучше без этой грязи. А их и за людей ещё считают. Даже если они убьют человека, так их не повесят, не казнят, не расстреляют — их только посадят в тюрьму, а мы будем платить деньги за их жизнь. Да потому они и продолжают убивать — им-то не страшно. И всем так… всё равно. Ненавижу. Я чувствую, будто только я понимаю всё это. Потому и ответственен. Я будто виновен в каждом преступлении. Мне это не нравится. И ещё больше не нравится, что я не могу это исправить. Преступления же не сократятся. А всем всё равно. А мне нет. От этого мерзко. Просто задаёшься вопросом: почему их беспокоят только всякие мелочи, прям мелочи же, а тебя мучает такое. И тебя даже мало кто поймёт. Максимум — ну похлопают тебя по плечу, скажут, какой мальчик ты хорошенький. А это не так. От этого всего только устаёшь, — под конец монолога у мальчишки дыхание сильно сбилось под гнётом эмоций. Увидеть Лайта таким — та ещё редкость. Казалось, будто он решил высказать всё, что гложило его ещё чистую душу уже долгое время. Это было чем-то сокровенным, чем-то, чем он не решался поделиться с семьёй, ведь та не поймёт. Кэтсу понимал. И ценил доверие друга. Однако испытывали они разные чувства. Ягами пусть и был убеждён, что они друг друга понимают идеально, но мальчишке никогда не понять пережитого Накамурой. Это отделяло их, потому что стена была воздвигнута ещё с пятилетия Кэтсу. И её не снести, ведь она была невидимой, неосязаемой, пусть и стояла стойко, разделяя его от всего мира. Но лёгкий скрежет по стене был почти что слышен в его сумасшедшей голове. Лайт нещадно сближался с ним, пытался залезть в самую душу. Может, когда-то он вывернет все внутренности Накамуры наизнанку. Лишь бы не в прямом смысле. Кэтсу не нравилось, что очерченные им границы нарушались, но одновременно с этим ему было приятно от возможности стать понятым. А Ягами, возможно, сможет его когда-то понять. Желтоватые оттенки комнаты становились тёплыми и уютными глазу. Жёсткий диван чувствовался удобнее собственной кровати. Накамура прикрывал глаза в удовольствии, чувствуя, как невыносимая усталость перерастала в приятную. — Трудно чувствовать это, — расслабленно кивает Кэтсу, — Обязанность за весь мир тяготит. — Героев не существует, — и сам поддавшись умиротворённой обстановке, добавляет Лайт, — Но их всё пытаются создать, чтобы сбросить ответственность. — Ага, — легко соглашается в ответ, — Люди такие эгоистичные. Спокойствие обволакивает комнату. В телевизоре мелькает симпатичная актриса, прикрывающая смеющийся рот ручонкой, а следом за ней бежит паренёк с зонтиком наперевес, промокший от дождя насквозь. Накамура очень любил дождь. Он безумно расслаблял, барабаня за окном тёплой комнаты. Хотелось закутаться во все мягкие вещи в доме и ухватить книгу, зачитываясь ею так, что горячий зелёный чай остывал. Выходя на улицу в дождливую погоду, он чувствовал, будто дождь смывал с него грехи за все прожитые жизни. Дышать становилось легче. Существовать тоже. Как в телевизоре, правда, он никогда не пробовал. Но вряд ли это настолько же весело, как на экране. Кэтсу казалось, что раззадорит это разве что наивных детишек и возбуждённых жизнью подростков. Солнце за окном спряталось за тучами. Взгляд своевольно приковался к Ягами, а появление лёгкой улыбки на своём лице Накамура и не заметил. Но вновь задумался. Киношная радость от забегов под дождём, может, не была настолько преувеличенной. Может, это просто зависело от того, с кем ты застрял в пасмурную погоду. И, в конце концов, может, Накамура ещё опробует эту радость на собственной шкуре. Пусть и верилось в это слабо. — Знаешь, — вдруг нарушает приятное молчание Лайт вкрадчивым голосом, — Я знаю, что ничего не смогу изменить. Знаю, что став полицейским, всё останется прежним. Преступников же не уберешь, арестовав одного. Появится новый. Потому что они не боятся. Ну, полиции уж точно. — Ого, — лишь выдаёт Кэтсу, удивляясь. Чуть задумавшись отводит взгляд в сторону окна, тучи за которым кажутся грозными, что заставляет насторожиться и совсем малость приоткрыть в удивлении глаза — сезон дождей в Токио приходился уж точно не на весну. Странный сегодня день. — Удивлён, что я хочу пойти именно в полицию, несмотря на всё это? — понятливо хмыкает паренёк. — Есть такое. — Ну-у, — тянет Ягами, запрокинув голову, — Мне будет легче, если я буду хоть как-то на это влиять. Если я буду знать, что делаю всё, что в моих силах. — Имеет смысл, — соглашается Накамура, даже восхищаясь мировоззрению приятеля. — Рад, — слегка улыбается Лайт и, резко повернувшись, продолжил, глядя прямо в глаза друга, — Кэтсу-кун, найди альтернативу и себе. Делая всё, что в твоих силах, ты не оставляешь себе причин для вины. Подумай про это. Накамура уже приходил к этой мысли, но резво её откинул — его напрягали размышления об этом. Тревожило, когда он сталкивался со своими проблемами лоб в лоб. Но сейчас, когда это разжёвывал ему мальчишка напротив, бежать было поздно. Карие глаза, упрямо смотрящие в его, будто бы видели его насквозь. Ощущение было странное. Вздрогнув от этого, Кэтсу отвернул голову. Прислушался: лёгкий и быстрый стук спутать было трудно — начался дождь. Слышно это было едва ли, ведь телевизор оставался включённым, потому и тихое бормотание не давало услышать всех мелочей. Однако это, определённо, был дождь. Он успокаивал и заставлял уплыть в своё вязкое, тянучее течение воды, где не было тревоги. Было приятно. Слова Ягами перестали вызывать ассоциацию с затягивающимся на шее узлом. Сосед был прав: об этом и впрямь стоило подумать. И Накамура задумался. Что именно заставляло его чувствовать вину? Найти ответ было одновременно и легко, и трудно. Он лежал на поверхности, но хвататься за него отчаянно не хотелось. Однако пришлось. Жизнь. То, что Кэтсу живёт, то, что проводит время беспечно и беззаботно — всё это и было причиной скребущей вины, которая его не оставляла. Мешают преступники? Стань полицейским. Мешает жизнь? Стань мертвецом. Накамура бы так и сделал, но вечные мысли об этом уже донесли до него простую истину: так от вины не избавиться. Он это знал. К этому вопросу стоило подходить иначе. — Я думал, — отрешённо тянет он, — Но эта вина другая. Она не оставит. — Исключений нет, — категорично заявляет Лайт, — Удели этому больше времени. Кэтсу решил послушаться. В отличие от него самого, Ягами не был предвзят в этом вопросе. Другой путь. Иная логика. Жизнь-смерть. Нет. Нужно сменить подход. Вина шла от того, что его близкие мечтали о простом дне без страха лишиться жизни. Лёгкая жизнь-трудная жизнь? Нет. Не то. Делая всё, что в силах… в силах оправдать их мечты? Не значит ли это, что его задачей было сделать всё, чтобы быть счастливым? Воплотить их грёзы в свою рутину? Накамура ещё не понял этого полностью, но явно был близок к разгадке. — Понял, — кивает он и, разглядывая увлечённое картинкой на экране лицо Лайта, которое было полным отвращения, усмехается, — Нравится? — А? — недоумённо озадачивается паренёк, но, стоило ему осознать вопрос, кривится ещё сильнее, — Конечно нет. Наоборот переключить хочу. — Ну-ну, — подначивает Кэтсу с лёгкой улыбкой. — Что «ну-ну»? — хмурится японец, — Ты же знаешь, что я терпеть не могу эти любовные драмы. Такое только девочкам и нравится. — И тебе. Ягами на это резко хватает пульт, живо тыкает на кнопку и, стоило экрану почернеть, злобно оборачивается на друга. — Я шутил, — легко признаётся Накамура, — Ты и сам знаешь же. Хотя, сейчас твои действия заставляют задуматься. — Прекрати, — недовольно цыкает Лайт, закатывая глаза, — Не смешно. Даже не забавно. — Ты как спичка, — посмеивается, — Ты такой вспыльчивый, особенно если задеть твою гордость. Ягами ничего не отвечает, но взгляд прожигает так, будто это молния. Молния… — Пойдём прогуляемся, — вскакивая с чёрного диванчика, предлагает Кэтсу. Комната со своими желтоватыми сейчас такая уютная. Не хватает лишь постоянно мелькающей картинки телевизора. — Ты погоду видел? — недовольно хмыкает паренёк, — Да не в жизнь. — Ладно, — быстро сдаётся Накамура, пожав плечами, — Увидимся завтра. — Эй! — восклицает сосед, растерявшись, — Ты… куда? — Домой. — А, — понятливо качает головой, но нахмурившись, озадаченно спрашивает, — Уже? — Прогуляться ещё хочу. Люблю под дождём. — Ну и мерзость, — кривится Лайт, — Грязно и мокро. Фу. — Может. Кэтсу уже хорошо понял, что из себя представляет его друг, поэтому, когда его окликают после нескольких широких шагов, он с улыбкой ждёт, пока Ягами найдёт тёмно-синий зонтик под свои же раздражённые бурчания. Лакированные туфли немного трут. Родители настаивают на их ежедневном ношении, — ну, точнее, просто-напросто не покупают удобных шлёпок. Улица их встречает свежим воздухом, который хлёстко вбивается в их лица, но ощущения от этого приятные. Свободные. — И что тебе в этом нравится, — буркает Лайт, стремительно раскрывая широкий зонт. — Всё, — отрывисто, прикрыв в удовольствии глаза, отзывается он, — Приятно же. — Не-а. Накамура не отвечает, лишь улыбается приятным ощущениям и выглядывает из-под зонтика, уходя чуть вперёд от соседа. Куча загородных домов шли в строгую линеечку, но рассмотреть их мешал активно бьющийся об асфальт ливень. В строй шли и кирпичные заборы, которые ограждали участки от непрошенных гостей. Частая зелень деревьев создавала чувство свежести и свободы. — Пробежимся? — склонив голову, весело предлагает Кэтсу, обернувшись на друга. — Да не в жизнь. — Боишься промокнуть? — хохочет и показательно раскидывает руки, — Ну-ну, ты прям как девчонка. — Я не поведусь на такое, — нарочито спокойно бросает Ягами. — Тут не на что. Просто мои наблюдения, — прищуривлись, проговаривает в том же тоне и деланно-сочувственно добавляет, — Ну… было бы трудно этого избежать. Каждый день проводишь с мамой и сестрой, вот и ведёшь себя также. Уже и романтические дорамы обожаешь. — Я не девчонка, — раздражённо противится друг. — Это нормально, — со вздохом поддерживает его Накамура, — Все мы разные. Жаль, конечно, что ты даже догнать меня не сможешь. Но ничего не поделаешь. — Перебарщиваешь, — сверкает карими глазами мальчишка, которые в темноте вечера кажутся красными, — Я догнал бы. — Только болтать и можешь. Никакущий из тебя полицейский выйдет. Дождь отбивается от дороги, мешая обзору, но Кэтсу отчётливо видит все эмоции на обычно сдержанном соседе. — Побежали. Накамура ещё несколько секунд растерянно глядит вслед за убегающим силуэтом друга, чуть хмурится, но тут же расслабленно улыбается. Такой простой. Листва деревьев, которую нежно трепал ветер, будто бы напевала свою песню, а грозные дома с редкими огоньками в окнах словно выступали в качестве зрителей их забега. Кэтсу бежит так, будто вот-вот откажут ноги; смеётся так, будто через пару секунд не сможет выдать и едва слышного звука; хватает воздух ртом так отчаянно, будто хлебает воду после месяца блужданий по пустыне. И отчётливо ощущает растущее в груди чувство свободы. Желание обогнать Лайта увеличивается с каждым метром, ровно как и беззаботное счастье. И обременяющей вины Накамура не чувствует. Ягами тоже проигрывать явно не любит. Чуть отросшие каштановые волосы слегка развивались на ветру, а ноги срывались на бег так быстро первый раз в жизни. И ему это очень нравилось. Появляющийся пот смешивался с дождём, насквозь мокрая одежда прилипала к уязвимой коже, а горло жгло будто после самого острого том яма. Они оба так не любили проигрывать. Но это нелепое соревнование было до тянущей тоски приятным. Бурлящий по венам адреналин заставлял их бежать вперёд, смакуя во рту вкус азарта. Они и впрямь были похожи друг на друга. Стоило Кэтсу сравняться с Лайтом, он внезапно понял, как сильно они сблизились. Но это больше не беспокоило. Это заставило лишь радостно разразиться смехом. Они подпустили друга друга слишком близко к себе. И с этим уже ничего не поделаешь. Связавшую их нить было бы очень тяготно сейчас разрубать. Теперь, пустись один из них в бегство, пришлось бы догонять и второму; возвысься первый на самую высокую вершину, второму пришлось бы усердно подниматься следом; пропади один в глубокой бездне, последнему пришлось бы падать за ним. Но Накамура был уверен, что крепкая связь приведёт его только к счастью. Связан-то он был с мальчишкой, чьё обострённое чувство справедливости не могло дать ему свернуть с верной дороги. И это очень радовало. Ярый ветер больно хлестал по лицу, но приятно будоражил. — Хо… рошо… бегаешь, — сбито выговаривает Кэтсу, пытаясь отдышаться. — А…га, — несмотря на то, что и сам он задыхался, согласился с этим паренёк самодовольно. Закрытый зонтик крепко сжимала левая рука Ягами, который сейчас согнулся пополам, пытаясь восполнить нехватку воздуха. Накамура же не сдерживался, потому сразу плюхнулся на колени, но отдышаться старался с той же настойчивостью. — Ничья, получается, — довольно тянет Кэтсу, всё ещё глубоко дыша. — Мы ещё переиграем и там я тебя уж точно уделаю, — высокомерно фыркает Лайт, выпрямляясь. — Но реванш в другой раз, — качает головой Накамура, но цепляется взглядом за странную фигуру с зонтом, которая всё приближалась, — И выиграю там я. — Проверим, — безапелляционно отрезает мальчишка. Происходящее согревало, но маячащий тёмный силуэт, который мягко обволакивал мрачный дождь, заставлял напрячься всем телом. Толкнув друга локтём, Кэтсу сталкивается на секунду с возмущёнными красноватыми глазами, но когда и Ягами ловит взглядом фигуру, то мгновенно настораживается и выводит зонт вперёд перед ними двумя. — Он тебя не защитит, — отрывисто произносит Накамура. — Лучше ведь, чем ничего, — не соглашается он, сжимая тёмно-синий зонтик сильнее, когда друг кивает на его реплику. Дальние участки домов и дорога застилались уже мелким, частым дождём. Начали ощущаться мрачность и ненастье погоды. Ветер уныло гудел вокруг них двоих, будто опасливо предупреждая. Капли обливали вёдрами и без того промокшие тела. Мрачно глядел на них чёрный силуэт. Кровь стыла в жилах. Сверкнула внезапная молния и напряжённый Лайт схватывает руку друга, делая осторожный шаг вперёд. Раздавшийся басистый гром будто бы осуждал их за свершённые ошибки и предостерегающе наставлял им бежать со всех ног домой. — Ками-сама! — вскрикивает мелодичный голос издалека, — Я всё приглядывалась, приглядывалась… вы… бегом домой! Женщина резко их настигла, накрыла своим бордовым зонтом с узорами цветов и усердно начала их подталкивать под тихие восклицания и нравоучения. Несмотря на своеобразную защиту, дождевые капли прорывали её при особенно жестоких порывах ветра и били в лицо. Кэтсу хлюпнул носом. Сопли. Возгласы женщины усилились. Шаги моментами срывались на бег у всех троих, а тёмная зелень деревьев будто бы нагнетала атмосферу. В дом они влетели, причём буквально. Дверь хлопнула громко, заставив обоих неприятно скривиться. Завывающий ветер за тонкими стенами дома будто бы не хотел их оставлять, вкрадчиво зазывая обратно в дождь. — Разувайтесь, — приказным тоном распоряжается Сатико и, стоило им торопливо снять обувь, продиктовала, — Марш в гостинную. Желтоватые стены казались уютными, но при этом не настолько тёплыми, чтобы хотелось растечься в разгорячённую лужицу. Было в них что-то строгое и холодное. Заставляло расслабиться греющее душу ощущение дома, но пряталась мелким зверьком настороженность. — Живо залезайте под котацу, — оживлённо даёт приказ женщина и снабжает их ещё горсткой фактов, — Сейчас приготовлю вам мисосиру. А ты, Накамура-кун, остаёшься сегодня у нас. — Сатико-сама, я вас глубоко уважаю, но мне правда нужно домой, — виновато проговаривает Кэтсу, сгибаясь в почтительном поклоне, — Извините. — Нужно было думать об этом до разгуливаний в летней одежде, — укоризнённо качает головой Ягами, — Я предупрежу твоих родителей. А пока переоденьтесь в сухую одежду. Возьмёшь у Лайта-куна. Накамура спорить не решился. — Зайду к вашей семье, — обратилась к нему Сатико и, ухватив зонтик, раскрыла дверь, — Переодевайтесь и под котацу. Дверь скрипнула и хлопнула. Кэтсу обернулся на друга в ожидании, пока тот, вздохнув, не начал подниматься в свою комнату. Быстро расправившись со ступеньками, мальчишки проникли в комнату одного из них. Накамура даже слегка распахнул в удивлении глаза от резкого контраста цветовой гаммы. В глаза прям-таки ударили оттенки синего, заставляя чуть напрячься. Однако успевшая образоваться к этой комнате привычка быстро уняла это тягостное чувство. Лайт отошёл в угол, залезая в шкаф, пока Кэтсу разглядывал обложки книг на полках, которых за эти годы только прибавилось. Вкусы соседа ему нравились. — Держи, — протянул Ягами белую футболку другу, держа во второй руке кусок ткани уже чёрного цвета. — И штаны, — следом вложил в руки ещё одну вещь Лайт. Накамура на это кивнул. Мигом отвернувшись к тонкой стене, он быстрым движением снял юкату, а затем начал избавляться и от остальной одежды, вместе с этим натягивая футболку со штанами. Европейская одежда всё сильнее смещала традиционную. Японцам, будучи изолированными долгое время на своих островах, нравилось скупать зарубежные вещи. Голубые стены чуть давили, заставляя поторапливаться, но плохих чувств при этом не вызывали. Кэтсу даже подумалось, будто бы это его любимый цвет. — Пойдём? — спросил за спиной уже переодевшийся Лайт, на которого он сразу обернулся. — Ага. Знакомая глазу комната скрылась за хлипкой дверью и спустя пару лестничных проёмов, они оказались совсем рядом с котацу. Оставалось ждать взволнованную Сатико. Одновременно вздохнув и переглянувшись между собой, мальчишки юркнули под японскую мебель. Лёгкое тепло тут же начало согревать их и Накамура вновь хлюпнул носом. Заболеть было бы не к месту в его ситуации. Но видимо, уже поздно. Ветер за окном не успокаивался, как и дождь. Один громко завывал, подобно одинокому волку из леса, а второй барабанил мелкой дрожью. Умиротворение, висевшее в доме, можно было почти что пощупать. Тянуло в сладкий сон. — Остаёшься сегодня у нас! — выкрикивает женщина под хлопок двери и, спустя пару минут шебуршания, встревоженно добегает до мальчишек, — Я приготовлю вам мисосиру сейчас. Поедите и сразу спать! — Хорошо, Сатико-сама, — тихо бормочет Кэтсу под напором эмоциональной женщины. Та глядит строго, сводит тонкие брови, глубоко вздыхает и настроение на её лице мгновенно меняется. Теперь смотрит на них она с добродушной улыбкой и усталым взглядом, а затем, чуть покачав головой, ласково треплет их по волосам. Сатико уходит на кухню под негромкое и нежное бурчание, а жёлтые стены напоминают звёздочки из колыбельных. Накамура зевнул. Ягами же сидел совсем рядом, понуро опустив голову, но моргал так долго и часто, что Кэтсу справедливо решил, что в сон тянет и того. Оставалось развеять тревогу друга, который уже упрекал себя в том, что подвёл мать. — Никто в тебе не разочарован, — шепчет он с прикрытыми глазами, — И ты никого не подвёл. — Она переживала, — спустя пару минут молчания, едва слышно отвечает Лайт, сжимая кулаки и стискивая зубы. — У матерей всегда так, — поддерживая их тихий тон секретов, бросает Накамура, — И ошибки совершают все. И ты, и я, и любой другой. Это нормально. — Но плохо. — Этого не избежать, — со вздохом добавляет он, медленно приоткрывая глаза, — Ты и сам это понимаешь. Осталось принять. Сосед молчит, не отвечает, но Кэтсу отчётливо замечает, как его друг расслабляется и, словно наглый откормленный кот, расползается по пространству рядом. Уютно. — Да и веселье не всегда ошибка, — закрывая глаза, тихо протягивает Накамура. Ягами не отвечает, но Кэтсу чувствует, как остатки тревоги покидают их безмятежную крепость. Сколько времени так проходит, Накамура не знает, но приятный запах горячего супа заставляет встрепенуться и понять, как сильно он проголодался за день. Давно ему не приходилось есть сваренную со всей любовью домашнюю стряпню. Этот редкий момент хотелось запечатлеть в память по-особенному. Друзья обхватывают тёплую тарелку одновременно и делают согревающий глоток. Солёно. И немного сладко. Сатико что-то бурчит, но смотрит на них с такой радостью и заботой, что сердце сводит. Жаль, что Кэтсу не родился в этой семьей. Накамура щурится, с трудом рассматривает голубые шторы и зеленоватый рабочий стол друга, которых учтиво прикрывала ночная тьма, уже лёжа на футоне. Съеденный мисосиру приятно греет и обволакивает желудок, прям-таки заставляя задремать. — Странный день, — бормочет Кэтсу со вздохом. — Но хороший, — в полусне шепчет Лайт. Не было оживлённых ночных разговоров, в которых они вскрывали все самые тёмные тайны, как и не было бурного смеха от взбудораженных подростков. Но это мирное спокойствие и витающая в воздухе близость значили намного больше. — Спокойной, — засыпая, тихо-тихо желает Накамура. — Сладких, Кэтсу-кун.