Отчайся и спаси

- -

Пухлый телевизор девяностых годов, стоявший на небольшой тумбочке совсем рядом со столом Лайта, показывал картинку новостей полосками плохого качества и неистово моргал, раздражая постепенно краснеющие глаза. Но это сейчас было не главным. Странная тетрадь, ставшая неожиданной находкой японца у здания его школы, так и манила к себе, будто бы и впрямь была чем-то потусторонним, даже волшебным, а не нелепой шуткой какого-то глумливого ученика. Тем не менее, попробовать стоило. Лишь ради того, конечно же, чтобы доказать, что эта вещь — глупый, не вызывающий даже лёгкую улыбку, розыгрыш. Но вдруг, с совершенно малой долей вероятности, она сработает… тогда придётся здорово переосмыслить всё. Однако сейчас стоило просто проверить, а точнее, доказать отсутствие всякой потусторонней чуши, использовав убийцу из новостей. Так и совесть не замучает, если чудо случится: дело-то даже благородное, да и результат будет виден сразу. Приглядевшись в моргающий экран с помятым, таким, противным до мурашек да опухшим до омерзения, лицом преступника, Ягами на пару секунд прикрывает глаза, а затем быстро вписывает своим аккуратным почерком имя. Рука не торопится, выводит буквы аккуратно, осторожно, но резкими, отточенными движениями. Будто делает он это не впервые, а уже тысячи раз, одними и теми же выверенными движениями, доведёнными до автоматизма памятью мышц. Вечерний мрак комнаты слегка давит. Но от него всё будто бы окутывалось неизвестностью, а действия школьника словно начинали носить характер чего-то по-вошлебному чудного. Вдруг что-то и впрямь случится. Остаётся лишь отсчитать секунды по часам. Серый, прямоугольный циферблат в углу комнаты показывает электронные циферки, которые постоянно чуть затухают прежде, чем сменить себя другим числом. Минута. Ровно столько должно пройти прежде, чем эту грязь общества схватит сердечный приступ. Проходящие секунды подобны текущему песку, который пересыпается в часах из одной горловины в другую. И время неизбежно утекает сквозь. За ним невозможно угнаться, нельзя поставить на паузу, можно лишь безысходно принимать его скоротечность. Он сосредоточенно отсчитывает секунды, то вслух, то мысленно, параллельно убеждая себя, что это скверная шутка какого-то несмышлённого школьника, не иначе. Потому что тетрадок из потустороннего мирка не существует, а все сверхсилы остаются в вымышленных книжках да мангах. Не в жизни. И Ягами точно не верит, честно-честно, он на кон почти что готов поставить своё будущее, блестящее и идеальное. Почти что. Это почти что и заставляет его сейчас, будто последнего дурака и идиота, сидеть в комнатке и бессмысленно чиркать имя преступника. Он сожжёт эту тетрадь, как только докажет, что она не работает. Вот только кому он это доказывает? Когда минута проходит, Лайт мгновенно усмехается, будучи довольным в своей правоте. В правой руке мгновенно оказывается пульт от телевизора. Пульт этот гладкий, на ощупь приятный, но отчего-то вызывает лёгкий гнев и почти что незаметное желание кинуть его в стенку, чтобы тот распался на мелкие частички: чёрные пластмаски, серебристые пружинки и катящиеся поблёскивающие батарейки. В груди расползается странное разочарование, будто бы он и впрямь верил в эту волшебную тетрадку. Хмыкает. Он уже готов нажать эту злополучную кнопку, выключить глупый телевизор, но его прерывает внезапная новость о смерти преступника. Ягами удивлённо таращится на экран, замерев, пока ведущая шокированно передаёт, что всё тело преступника внезапно посинело и тот скончался на месте. Лайт в это верит не сразу: глупость, что за глупость! Не может быть, чтобы подобная вещица была реальной. Взгляд переводится на имя преступника, выписанное на бумаге. И он прожигает глазами надпись ещё с минуту. Впрочем, Ягами хорошо соображал и, что соответствовало его званию лучшего ученика, всегда на холодную голову. Было решено проверить тетрадь ещё с десяток раз, чтобы убрать вероятность совпадения, а затем использовать по нужде ради благих целей. Ведь если это всё — реальность, он опредлённо избранный. Мессия. Голубые стены кажутся небесами, что окружают его, святого юнца, обязанного спасти этот мир. И он это сделает. Лайт довольно улыбается. Старенький телевизор всё ещё старательно мигает, полосками показывая ведущих. Дети, что были в заложниках, выбегают, их снимают крупным планом, но никто не сообщает в этой суматохе о том, что рука одной из девочек была покрыта укусом. А следовало бы.

- -

Ягами старательно, со всем надлежащим усердием, выписывал имена мерзких преступников в обретённую тетрадку. О, безусловно, он наставит этот мир на истинный путь. Пусть в нём всё ещё частенько взыгрывается сомнение о том, насколько он имеет право решать судьбы других людей, желание избавить мир от несправедливости сильнее. Лайт не говорил вслух, но с каждым годом он понимал, как бессильна полиция, осознавал, что необходима радикальность. Он поступает правильно. Он это знает. Копошение непонятных червей где-то в поджелудочной, скорее, признак какого-нибудь гастрита, но точно не склизких сомнений. Яркая, блестящая под солнцем от капелек воды, травка, безысходно мялась под его шагами. Втаптываясь в землю, вся свежесть её мигом спадала, оставляя лишь разрушенные ростки под следом ботинка. Солнце же упрямо светило, озаряя силуэт парня так, что казалось, будто на тело падал свет святого нимба. Однако эта яркость вызывала желание прикрыть глаза, спрятаться под солнцезащитными очками и убежать в дом, прохлаждаясь там у кондиционера от жары и скрываясь от солнца за плотными шторами. Ягами направлялся к своему излюбленному соседу. Кэтсу Накамура, которого он знал уже столько лет, умом обделён не был: соображал быстро, эмоциям поддавался не так часто, идеи имел интересные. Лайту порой казалось, что его друг был воспитан где-то на западе, но никак не на консервативном востоке. Признаться было трудно, но с ним он чувствовал себя расслабленно. Принятым со всеми своими грехами, — которых, конечно, не было, но всё-таки с соседом жилось приятнее, чем без, — потому сейчас, упрямо приближаясь к дому друга, Ягами знал, что тот восхитится им, выразит скупую благодарность за спасение мира и будет ему помогать, готовясь отдать даже свою жизнь ради их благой цели. Лайт это знает. Но прощупать почву должен.

- -

— Кира ошибается, — скучающе отвечает паренёк, прислоняясь к косяку двери, — Без понятия, кто это, но точно не бог. Пусть и возомнил себя им. Накамура, кажется, начинал диалог настороженно, пытаясь мнение своё прямо не высказывать, но возникшая за годы сплочённость разморила язык на открытый разговор. И Ягами не верит в происходящее. Комнатка кажется всё теснее, стены будто бы давят и вот-вот схлопнутся, оставив на обоях лишь отпечатки их размазанных тел. Кровь размажется, словно краски на холсте, со временем превращаясь в неприглядный коричневый, кости раздробятся, скапливаясь в уголку комнатки, но часть неизменно вдавится в тонкие стены, будто присыпкой блёсток, а кожа неприятной кляксой прилипнет, со временем отклеиваясь мерзкими кусками вместе со сползающими обоями. — Разве это не спасение? — спокойно отвечает он, натягивая вежливую улыбку, которая неизменно расползалась на лице каждый раз, когда он злился — Людей до бесконечности просили не нарушать закон, но их останавливает лишь страх: страх сесть за решётку, страх страданий после смерти. Теперь же их ждёт то, чего все боятся. Неотвратимая смерть. Кара, что постигнет каждого. Те же, кто всегда были честны перед законом, наконец в безопасности. Лайт понял. Его друг, пусть и был единственным здравомыслящим человеком, иногда вёл себя так глупо. Ягами ему поможет осознать, на чьей стороне правда. Они ведь друзья. Раздражение всё ещё разгоралось где-то в груди, грозясь превратиться в пожар, но понимание настоящей причины непринятия со стороны Кэтсу, сработало альтернативой ведёрок с водой и с песком: выплеснутые в пучину огня, полностью они его не потушат, но успокоят. — Я не согласен. Твоё повышенное чувство справедливости и радикальность во взглядах не доведут до добра, Лайт. Ягами улыбается почти искренне, — фальшь разглядеть способен лишь его соседушка, — и встаёт с кровати друга. — Скоро ты поймёшь, кто прав, — шепчет японец тихо, сердечно, нежно перехватывая руку Накамуры. Вырванный листочек с отпечатанными на нём ровными чёрными линиями касается кожи парня. — Ты, — непонятливо шипит он в ответ, пытаясь вырвать руку, — Чёрт тебя побери, Лайт, ты… блять. Кэтсу останавливается, даже не дышит. Всё тело замирает в одной позе. Ягами же хмыкает, довольный. Смех бога смерти сливается с хриплым смешком японца.

- -

Нечто, тёмное и опасное, подбирается резко и неожиданно. Первым звоночком становится новостная сводка: телевизор, кряхтя, передаёт голос ведущего, который испуганно сообщает о странной болезни, что поражает всех преступников. Вторым звоночком становится краткое обращение матери, лицо которой залито горькими слезами, а голос хрипит так, будто она балуется сигаретами ещё с утробы. «Моя дочь», — рыдает женщина, — «Больна неизвестной болезнью. Процессы в её организме замедляются, она почти перестала есть, лишь спит», — она сгибается пополам, пытаясь сдержать истошный вой, — «Я не знаю, что с ней, но врачи требуют немыслимую сумму на эксперементальное лечение. Прошу, если кто-то…» Ягами пролистывает канал, желая посмотреть новости, а не очередные стенания мамочек с их бедными детишками. Маленькую девочку с позеленевшей кожей, что напоминала собой мёртвую жабу, труп которой то ли вот-вот начнёт, то ли уже начал разлагаться, японец не узнал. Зря: она мелькала по телевизору в его первом благом деле.

- -

— Это не спасение, — рычит Накамура, придавливая к стене сходящего с ума соседа, — Это истребление человечества этими вшивыми тварями, — шипит он, будто готовящаяся укусить змея, тыкая пальцем наотмашь, куда-то в сторону, где хихикал бог смерти. — Всё глубже, Кэтсу-кун, — качает головой и вздыхает на очередную, частую в последнее время, вспышку агрессии друга, разговаривая с ним, будто с непонимающим ребёнком, — Ты скоро поймёшь. — Лайт, — угрожающе выплёвывает он, — Мне неинтересны твои игры. Всё, чего я хочу — это отдохнуть да скоротать время за разговором, который меня увлечёт. Всё. Всё, чёрт возьми! У меня нет желания дробить головы зомби, как в какой-то дурацкой видеоигре или, не знаю, манге, аниме, фильме. Я не герой, чтобы быть в гуще событий. Я не знаю, что это за клишированный сюжет, откуда он, нет, я без понятия, но у меня нет, слышишь, нет вообще никакого, слышишь, вот прям ни малейшего желания заразиться этой хернёй и сдохнуть. Накамура выдыхает громко и с облегчением, глядит в окно, чуть щурится: может, это возвышались тёмные горы, щербатые гребни которых расплылись в туманной дали, а может, стеной склубились тучи, и за ними чернел непроглядный мрак, но это явно было дурным знаком. Всё здесь было им. — Ты не умрёшь, пока на моей стороне, — будто повторяя это уже в сотый раз, устало закатывает Ягами глаза, — Я знаю, что делаю. Доверься, в конце концов. Это не зомби, не зомбиапокалипсис, не что-то в этом роде. Это не истребление, а очищение. Понимаешь? Кэтсу воротило от атмосферы, что застоем висела с момента, как сосед вовлёк его в свои мерзкие дела. Он ненавидел япошку, стоящего сейчас напротив, терпеть не мог эту чёртову комнату, плевался от этого дома, раздражался до невозможности от этого города, проклинал эту страну. Хотел отвлечься, отгородиться от происходящего хоть как-то, потому он вновь начал вглядываться в маленькое окно этой жалкой комнаты, представляя, будто он не в этих удушающих четырёх стенах, а там, на свободе. Там, где густой ночной мрак, цепляясь когтистыми руками за ветви сухих великанов, нехотя растворяется в заполненным прохладой воздухе. Там, где нет этого ужаса. — Я не понимаю, почему ты себя так ведёшь, но я на твоей стороне не останусь. Больше нет. Накамура оглядывается, шикает, кидает гневный взгляд в сторону чёрного сгорбленного силуэта, совершенно далёкого от представления о боге, и делает шаг назад. — Ты же понимаешь, чем это тебе грозит? — кажется, удивление, возникшее на лице, было даже искренним, — Мы друзья, но я не стану рисковать. — Зачем ты, — делает резкий выдох паренёк, сжимая зубы посильнее, так, что скулы начали вырисовываться сильнее, потом уже просто глубоко вдыхает, — Почему ты вмешал меня в это? — Мне казалось, мы хорошо понимаем друг друга, Кэтсу-кун, — пожимает плечами и, отходя от стены, усаживается на кровать. — И мне. Поэтому я не понимаю, что ты делаешь. — То, на что обычный человек не решится. Ты, может, не понимаешь, но переносчиками становятся только те, кого впишешь в тетрадь, кусают они только тех, кто того заслуживает. Эти тела не больше, чем пустые оболочки, призванные уничтожать себе подобных: то есть, согрешивших. А души их в аду, где им самое место. — Когда ты поймёшь, будет уже поздно, — треплет переносицу Накамура, плюхаясь и сгарбливаясь всем телом около друга, — Все мы грешны. Мрак казался плотным, осязаемым, а повисшая тишина — мёртвой и холодной.

- -

Происходящее напоминает Лайту шахматную доску: сам он, без сомнений, король — стоит ему уйти с поля, игра будет окончена, ведь он главная фигура. «Кэтсу,» — задумывается Ягами, откидываясь на спинку стула, — «Скорее, королева.» Первый убитый преступник с телевизора — это явно пешка, которую он выдвинет в начале и судьба которой пасть, как только противник сделает ход. Похожую роль играют окружающие, имеющие хоть какую ценность в его партии. Отец — это ладья. Прямой, резкий, полезный и нужный в придуманном плане Лайта. Потерять его будет неприятно, поэтому японец будет за эту фигуру трястись. В один день в игру вступает новая фигура, точнее, противник наконец делает ход: выдвигает свою пешку, которую Ягами без сомнений убивает. В окне отражаются блики телевизора, ломаются иссушенные ветки, но Лайт этого не видит и не слышит. Ягами видит и слышит лишь экран и динамики пухлого старенького телевизора, отливающий серебром под светом горящих в комнате лампочек. Этот высокомерный детектив самоуверенно решил явить себя так показушно, всем видом являя на огромную аудиторию одну мысль: будто бы Кира — ничтожество. Лайт оскорбления не терпит. Лайт действует импульсивно, попадаясь в ловушку легче, чем должен был. Пешка, выставленная противником, была сбита конём. Ситуация для Ягами стала уязвимой. Но он найдёт возможность отыграться. Не зря на его стороне был сам бог смерти.

- -

В тревогу ударяются все: сначала жёлтая пресса активно клепает статейки в погоне за сенсацией, затем дело перехватывает местный магнат — телевиденье, а там и простым людям от звучных заголовков покоя не находилось, потому все, как один, закидывались успокаивающей софорой. Вводится комендантский час, родители боятся отпускать детей на улицу, частные школы закрываются на карантин, больницы переполнены. В какой-то момент даже политика не остаётся в стороне: власти разных стран соревнуются, кто обольстительными словечками сильнее успокоит народ, выставляют напоказ всю военную технику. Япония поначалу стремилась скрывать происходящее, теперь же просто умалчивает о настоящем числе заражённых. Запад в стороне не остаётся: жертвы тоже скорректированы, но передачи о зомби транслируются всё активнее и сильнее, в прямой эфир то и дело впихнут, как легко разделались с очередным заражённым. Остальные страны остаются чуть в стороне: жертв там меньше. Хотя Китай в японских новостях мелькает частенько. На всём протяжении существования человечества бытовали верования, призванные помочь человеку преодолеть страх смерти. Теперь же она была всюду. Всё ею кишело. Люди кричали: это новая чума. Врачи говорили о неизвестной инфекции, поражающей нервную систему. Многие, почему-то, ударились в сыроедение, из-за чего по телевизору шли соответствующие программы. Даже Лайт и Кэтсу выучили правила резко взлетевшей практики: разрешалось есть лишь дважды в день и только разрешённые продукты. В кулинарных шоу измельчали промытые листья, перемешивали с перетёртыми корнеплодами, сыпали коричневый рис. Термической обработки не было. Тысячи людей лысели, покрывались сыпью, но верили, что это их спасёт. Последняя надежда губила собой всех, кто не был заражён. Накамура чувствовал упадок сил, пока его сосед с ужасом начинал понимать, на что обрёк мир. Оба недавно услышали весть от уставшего отца Лайта, Соитиро Ягами: его друг переехал со своей семьёй в город Яо к известному доктору Коде, надеясь защититься от болезни. Доктор Кода практиковал сыроедение. Семья вскоре умерла. Люди повсеместно ударялись в религию, на буддийских алтарях валялись бумажки и письма, исписанные дрожащими буквами в мольбе о спасении. Всё вышло из-под контроля.

- -

— Рюк, — не смотря в сторону бога смерти, шепчет измождённо паренёк, весь бледный и с синяками под глазами, — Это ведь истребление человечества, затеянное вами — богами смерти. Тетрадь всегда была в твоих руках, а не моих, верно? Лампа освещает стол, немного стену, обрывки света расползаются по остальной комнате, но углы остаются скрытыми в пугающей поджилки темноте. — Глупый человечишка понял, — впиваясь ужасающей челюстью в сочное яблоко, скрипуче грохочет он из какого-то угла, заливаясь смехом, — Но не буду скрывать — ты меня повеселил. Мрак комнаты наполнился шепчущим ужасом, по углам задвигались высокие тени, голову охватил тяжёлый туман. Всё казалось немыслимым. И тяжёлым. — Как скоро, — на секунду запинается, но быстро натягивает вымышленное спокойствие, будто примеряя костюм, а взгляд по-прежнему, не моргая, прожигает лежающую на столе тетрадь — Вымрет человечество? — Скоро, — утаивает ответ существо, чавкая ярко-красным яблоком. Брызги сока разлетаются в стороны, пачкая стены и пол. В мраке комнаты кажется, будто разбрызганная жидкость — это кровь, а сжатое в когтях чудища яблоко — чьё-то сердце.

- -