Отчайся и спаси

- -

Праздники призваны выполнять две религиозные функции – придать миру новую энергию и очистить старое, осквернённое бытие. Дни рождения же были исконно языческих корней, но роль выполняли ту же: всё прошлое выбрасывалось куда-то в закоулки, словно старый хлам, а после этого будто можно жизнь с нового листа начать, позабыв о всём. Кэтсу помнил, как там, в его прошлом, которое он и сам пытается выкинуть, как последний мусор, люди напивались спиртным, как настоящие свиньи, затем дрались, запуская дело едва ли не до поножовщины, и вели себя так, словно этот день — последний. И весь свой опыт беззастенчиво стирают: тряпочкой, грязной и сухой, будто пытаются мел с доски соскрябать. Вот только проку от чистого листа, когда он уже заляпан следами прошлого? Круг общения они менять не стремятся, слишком это хлопотно, поведение своё менять тоже не желают. Упорно делают вид, что всё теперь иначе, вовсе не так, как было, даже если всё по-прежнему скверно. Люди от ошибок своих бегут, в попытках их не исправить, а позабыть. Однако если съехать, сменить имя, переменить привычки, личину тебе не сменить: хранят-то воспоминания не только люди да вещи. Полученную уголовку не удалить, не стереть начисто. Мышление, приобретённое за годы жизни, гибко лишь у подростков. Новая жизнь — это что-то около невозможного, но попытки оставлять не стоит. Если в них, конечно, содержится нечто большее, нежели пустые слова. Накамура, глядя на японцев, у которых сплошь и рядом цвёл коллективизм, их манеру праздновать дни рождения не принимал. Впрочем, пусть всему восточному он противился и отторжал, сил на то, чтобы делать это яро, он из раза в раз в себе всё не мог найти, потому смирно принимал положение дел и подстраивался. Громкие празднования он не любил, так что их отсутствие жизнь даже упрощало. Да и с родителями тут повезло: день рождения Кэтсу просто не справляли. Японцы же, стремясь избежать индивидуализма во всём, среди своих детишек одногодок отбирали, а после устраивали один праздник на десятки именинников — такого бы праздника Накамура не выдержал. Однако теперь он себя каждый год одёргивал, чтобы не подарить соседу какую-нибудь побрякушку. Ближе-то у него никого не было, а порадовать мальчишку хотелось. Но не принято. Приходилось правила принимать — кому, в конце концов, понравятся закосы коренного японца на европу да запад? Кэтсу со вздохом оглядывается, делает слишком уж резкий шаг от витринного стекла, руки поспешно суёт в карманы брюк. Погода стояла солнечная: яркий свет заливал улицу, согревая японцев в особенно тёплые от стоявшей влажности пятнадцать градусов. Лёгкий ветер летел, аккуратно трепля своим потоком тёмные волосы прохожих, отчего те изредка недовольно шикали, но чаще безэмоционально спешили по делам. Травка упорно прорастала. Накамура же чувствовал чересчур сильную тягу к витрине магазинчика. Ярко-красная табличка уведомляла своими толстыми чёрными иероглифами о названии упрятанной лавчонки, а подойдя чуть ближе к вывеске, становилось ясно, что торговал магазин наручными часами. И у Кэтсу даже были карманные деньги. Правда скапливал он их долго: родители упрямо считали, что все необходимые покупки и без того совершаются, а своими необдуманными тратами сынок их на посмешище выставит. Накамура не жаловался — некому. Да и потребности в этом не было. Однако свободы в деньгах хотелось. Скапливалась-то лишь самая мелочь: по сотке иен тут и там. Иногда перепадали наличные, когда его отправляли покупать всякую канцелярию перед учебным годом. Так бы он и копил свои малые богатства, злобно хихикая, представляя, что на них он сбежит в один день подальше, не в другую префектуру или городок, а в целую страну. Расстроиться заставляло только то, что скоплений в лучшем случае хватит на проезд туда и даже не обратно. Так бы и оставался он обездоленным дитём без грошика в кармане, пока не настал один судьбоносный денёк. Всё было как обычно: Кэтсу сидел где-то в гостиной, развалившись на диване и почитывая какую-то книжку. Матери, на радость, не было — в кои-то веки она уехала из дома к своей родне. Старший Накамура же своенравно остался: семью жены отчего-то не любил, пусть отношения у них и не были плохими или напряжёнными. Хотя главная причина его пребывания дома прямо сейчас происходила в дорогом отеле в сопровождении симпатичной старшеклассницы. Повезло хоть не с одногодкой Кэтсу — пару раз и такое случалось. Накамура пробегается глазами по чёрным строчкам рассказа, хмыкает на реплики обделённых умом героев, чуть сползает вниз дивана ногами. День ему этот более чем нравился, вот только отсутствие подлокотников у многих японских диванов заставляло изредка взгрустнуть. Когда дверь резко хлопает, мальчишка не дёргается. Лишь слегка расстраивается. Глупое икание, раздражающий приступ хохота, мерзкое хлюпанье — всё это легко даёт понять, в каком состоянии находился взрослый. Кэтсу, которого уже тянуло в сон, в комнату спешил не так резво, как обычно. — Не моя одногодка, надеюсь? — ехидствует он, утомлённо прикрывая глаза с открытой на груди книгой. Когда веки сквозь тяготу чуть разлепляются, в поле зрения тут же впечатываются блеск в глазах да покрасневшая морда отца-батюшки. Как бы не пересечь черту. Однако из раза в раз молча сбегать, трусливо поджимая хвост, в комнату, будто в далёкий от семейки замок, сильно выматывает. — А ты уж совсем вырос, ублюдок, — усмехаясь, спотыкаясь, медленно приближается грузный мужчина, — Вырос-вырос. Как же. А мозгов не прибавилось. — Я и рассказать могу, — лениво прикрывая один глаз, кидает Кэтсу, — Сколько ей? Лет шестнадцать? Ну, слухи вещь интересная, там недалёко и до десятилетки. И до другого пола. Черту пересёк. Когда в глазах темнеет, а горло сдавливается чужими потными руками, он понимает это особенно чётко. Не то чтобы ему вообще было, что терять. — Люди.., — еле как хрипит, отсчитывая отключающимся разумом мгновения до вечного сна, — Увидят... с-следы. — Радуйся-радуйся, — горланит Накамура, проглатывая звуки, — Не в этот, — давится слюной, тут же надрываясь кашлем, — раз. Точно... радуйся. Глоток свежего воздуха кажется чем-то райским, отчаянно хватается ртом, как рыба, грубо выкинутая на сушу. Мужчина заходится то смехом, то кашлем, а лицо его всё сильнее наливается красным. Мерзость. Повезло хоть, что отец тогда, пошатываясь, из кошелька вытащил много цветастых бумажек, чтобы разом кинуть их в сторону сына. Кэтсу так и не понял, откупался он таким образом от факта свершённого насилия или за молчание ребёнка, но против не выступал. Старший Накамура ещё и нашёптывал потом под нос, что в следующий раз младшенького с собой возьмёт, со всеми взрослыми перезнакомит и сакэ со всей родительской заботой напоит, изнеженно вливая в глотку. Кэтсу до бормотаний старика дела не было: он всё преспокойно мимо ушей пропускал. Подкинутым же купюрам был более чем счастлив. Вот и сейчас, скрупулёзно пересчитывая свои богатства у небольшого магазинчика, он на грязные деньжата, что получил тогда от отца, смотрел с весёлым прищуром: те составляли едва ли не весь его бюджет, что не могло не радовать. Опускаясь в наивные мечты, он даже рассчитал, что скопленного хватило бы даже на какое-никакое недолгое проживание, причём и с едой, и с крышей над головой. Всё это являло собой шикарнейшую ситуацию, более того, если он вытащит такой лотерейный билетик с отцом ещё пару-тройку раз, то можно и кончины родни не дожидаться — сразу валить да подальше. Мешали только его странные потуги, происходившие прямо сейчас. Хотелось забежать внутрь запримеченного магазина, будто он мальчишка в самом ярком из проявлений пубертата, и прикупить там часы наручные. И даже не себе — соседу. На скорый день рождения. Который тут никто не справляет. Сюр. Накамура оглядывается затравленно, как зверёк, которого вот-вот выкрадут да жестоко пристрелят грозные браконьеры, так, словно делает что-то совсем постыдное и ужасное. Сглатывает. Шаги делает уверенные подальше от здания. Он эти деньги добывал. Без пота и слёз, но до крови было недалеко. Однако здание это обладало тайной магией и благословлено было самим Буддой. По-другому не объяснить, почему Кэтсу вновь к стеклу пригвоздило. Витрина поблёскивала от солнца, за тёмным витражом виднелись аккуратно выложенные часы — застеклённые и выглядывающие из коробочек без крышки, с одним лишь дном. Особенно пленили внимание и взгляд часы с чёрным ремешком из кожи и круглым светлым циферблатом. Ветер слегка обдувал мальчишку, охлаждая напряжённую моральным выбором голову. Хотя какой там выбор — всякому дураку ясно, что с трудом собранные сбережения надо спрятать да под замок надёжный повесить. Накамура это ясно осознавал. Однако внутрь тянуло всё сильнее. — Часы присматриваете? — со смешком вопрошает внезапный дребезжащий голос, заставляя Кэтсу вздрогнуть, — Помнится, в молодости я также стоял и думал над подарком для возлюбленной, — засмеялся незнакомец, но тут же разошёлся сухим кашлем. — Нет, — обернувшись, Накамура сгибается в поклоне, — Хотел с накоплений купить брату подарок. Но у входа сомнения одолели. Спасибо за оказанное внимание. Подобравшийся к нему оказался стариком с тростью. — Видимо, есть ещё у моего поколения надежды на светлое будущее, — загоготал тихо он, — Благослави тебя Ками-сама, юнец. — И вас, господин. Пусть наставления Ками-самы укажут вам путь, наполненный белыми лотосами, аккурат оберегая ваше здоровье. Ответом раздался хриплый смех, сопровождающийся скрежетом монет. Картину дополнили удивлённые глаза Кэтсу, резко раскрывшиеся шире своего обычного от происходящего. Свет солнца упал на старика так, будто озарял силуэт святого. — Возьми-возьми. Семья — святое дело. Накамура мог бы отнекиваться от отсыпанной мелочи, как подразумевает это хорошее воспитание, мог бы почувствовать укол стыда, прибирая деньги к остальным скоплениям, однако Накамура лишь блеснул яркой, какой только мог, улыбкой, склоняясь в благодарственном поклоне так низко, что вот-вот пал бы на колени. Тратить сбережения всё ещё отчаянно не хотелось, но назвав произошедшее в голове знаком свыше, он поспешил в магазин, рассыпаясь в благодарностях старику до самого входа. Порой он вёл себя, как настоящий невинный ребёнок. Чувствовал себя также. Тело будто наполнилось лёгкостью. Чёрные и белые столы магазина переплетались, создавая возвышенную, высокопарную атмосферу вокруг. Застеклённые тёмные витрины же будто ограждали его от всего мира. Красиво. Часы ему продали не сразу — возраст в Японии был этакой визитной карточкой, сильно определяя полномочия и права. Однако то ли выручки у магазина не было в последнее время, то ли эта модель часов на рынке внимания не сыскала, будущий подарок Лайта ему продали. Спустя минут десять грузных раздумий и тихих цоканий продавца, конечно, но заветную коробочку ему вручили со всеми чеками и даже с улыбкой. Сдачей стала одна лишь монетка в сто иен. Если бы не подкинутый судьбой старик, ему бы не хватило на желанную покупку. Понимание этого делало случившееся чем-то волшебным, сказочным. Настроение, будто не согласовываясь с положением дел — потерянными деньжатами — было удивительно хорошим. Казалось, будто он сейчас взберётся на самую высокую гору, едва ли не взлетев на неё — настолько он был окрылён сейчас тем, чего сам не понимал. День рождения Лайта Ягами должен наступить через три дня. Двадцать восьмого февраля Кэтсу заявится на порог его дома, впихнёт подарок и гордо упорхнёт с осознанием того, что нарушил все традиции. Ноги сорвались на бег. Отдышка, как самый пунктуальный гость, ждать себя долго не заставила, но Накамура отчётливо чувствовал бурлящее в крови счастье. Приятно. Приостановился. Солнце ласково грело, птицы щебетали, сливаясь нежным пением с рёвом резвых машин, а Кэтсу стыдливо прятал коробочку часов за спиной.

- -