Угрызение (Обещанное)

***

Всю его жизнь Вэй Усяня защищал Цзян Чэн. Как и он его, в общем-то. Прикрыть друг другу спину во время Ночной Охоты, взять на себя вину перед госпожой Юй, чтобы второму не влетело слишком сильно, или отстоять брата перед задирами, а потом обрабатывать у шицзе синяки ‒ это то, что они делали на протяжении всей своей взбалмошной жизни, являясь незримой поддержкой друг друга. Как бы не было плохо, как бы не менялись их отношения, Вэй Усянь знал, что за его спиной виднеется мощный стан Цзян Чэна, всегда готового подставить плечо или отразить Саньду удар вражеского меча. После стольких лет получения тумаков за честь друг друга, Вэй Усяню совсем не составило труда пообещать госпоже Юй, что он пойдёт на всё, в лепёшку расшибётся, но защитит Цзян Чэна. Ценой собственной жизни, но защитит. Давая это обещание тогда, сидя в лодке, на их причале, где они столько лет ныряли и рыбачили, где они провели всё своё детство и юношество, тогда, смотря в тёмные от ужаса глаза Юй Цзыюань, пока за её спиной алели яркие всполохи пламени, Вэй Усянь знал, что это не лукавство. Он был уверен в Цзян Чэне, как в самом себе. Даже тогда, когда оставлял его разбитого, едва дышащего от горя, в переулке, а потом рвался назад в разгромленную Пристань Лотоса, чтобы вернуть его из плена. Уверенность Вэй Усяня в Цзян Чэне была абсолютной. Они были друг у друга ‒ это всегда было основополагающим. Поэтому когда перед Вэй Усянем встал выбор между своим будущим и будущим Цзян Чэна, он совсем не колебался. Он знал, что так будет правильно. Цзян Чэну нужнее, Цзян Чэну ещё восстанавливать орден и возрождать его величие, Цзян Чэну ещё как-то дальше жить. Цзян Чэн, Цзян Чэн, Цзян Чэн... В Гусу ‒ два Нефрита, в Юньмэне ‒ два героя. Глава ордена и его слуга. Простая истина. Чтобы не молвили злые языки и как бы ни пытались убедить Цзян Чэна в его, Вэй Усяня, предателя Пути Меча, неверности. Помимо Цзян Чэна у него была шицзе. Добрая и ласковая шицзе, что, несмотря на свою внешнюю хрупкость, горой стояла за Вэй Усяня, какую бы дурость он не натворил и насколько сильно не облажался. Сначала в детстве, пряча младшего брата от метающей искры матушки, а потом в юношестве, как тогда во время облавы на горе Байфэн. Когда всё, что Вэй Усянь мог ‒ это молча стоять за её спиной, словно нашкодивший маленький ребёнок перед разгневанной толпой. Молча принимать ругательства в свой адрес, за то, что хотел защитить честь ордена победой на облаве. Его попытки защитить близких ему людей почему-то всегда приводили к этому. К ещё большим бедам, которым словно не было конца. Думая об этом всём сейчас, Вэй Усянь мысленно себя одёргивал. Больше шицзе у него не было. Как, в прочем, с недавнего времени и шиди. Они отказались друг от друга. Это тоже было своеобразной защитой. Клан Цзян не должен был иметь ничего общего со злостным предателем Светлого Пути. Ничто не должно было падать грязной тенью на только что возродившийся из пепла орден и его славного главу. Вэй Усянь принял это решение сам. Сам оборвал все нити связывающие его со светлым прошлым, полным приятных забот, ярких улыбок близких ему людей и их звонкого смеха, так был ли смысл горевать? Всю его жизнь Вэй Усяня защищал Цзян Чэн. Поэтому теперь, оказавшись один на один перед огромной, гавкающей дворняжкой, Вэй Усянь совершенно не знал, что ему делать и за чью спину бежать, моля о помощи. Сердце бешено заходится от всепоглощающего страха, отдаваясь в груди глухим барабанным стуком. В ушах звенит от громкого, просто невозможно громкого рычания, а тело пробивает дрожью такой сильной, что его тряхает до самых кончиков в миг оледеневших пальцев. В сухом горле встаёт ком, не давая сделать полноценный вдох и кажется, что ему со всей дури дали поддых, выбивая последние остатки воздуха из раскрошенной в дребезги костяной клетки. Что ему делать? Он один, совершенно один. Рядом не осталось никого. Некому вытащить его из темноты, некому подать руку и здесь не помогут даже самые жалкие мольбы. От него отвернулись все. Даже Лань Чжань не смог принять его таким, так что же ему делать? Что? Мысли заходятся в голове бешенной, бессмысленной вереницей, путаются и срываются на сиплый крик внутри черепной коробки. Страшно, как же страшно. Глаза начинают блестеть от слёз, а лицо скорёживает в гримасе ничем не прикрытого первобытного ужаса. Он едва находит в себе силы сделать шаг назад на подгибающихся ногах. – К-кыш! – едва выдавливает он голосом настолько сиплым, что едва слышит сам себя. По щекам стекают слёзы, рука с Чэньцин в ней выставлена вперёд в защитном жесте, каким отгораживаются от ночных кошмаров пойманные врасплох дети, не знавшие материнской ласки. – Кыш, – повторяет чуть громче, окончательно срываясь, – уходи! Дворняга рычит, делая шаг вперёд, а Вэй Усянь путается в подоле собственных одежд. Он запинается, валясь на землю с громким всхлипом. Собака издаёт утробный рык, подходя всё ближе. Чэньцин теряется где-то в траве. Вэй Усянь ревёт уже не сдерживаясь. Ревёт совершенно не по-взрослому, срываясь на хрип и визг. Страшно. Страшно. Страшно. – Нет, не подходи! – выдавливает он. – П-помогите! Помогите! Шицзе! – молит он почти в бреду. Из-за мутной пелены перед глазами всё плывёт не давая разглядеть покрытую колтунами шерсть и раскрытую в оскале, блестящую слюнями пасть. Вэй Усянь отползает всё дальше, цепляясь за чёрную землю Луаньцзан до кровавых ссадин, пачкает свою одежду потом, соплями и грязью, вырывая негнущимися пальцами траву. И это ваш легендарный Старешина Илин, что своей многотысячной армией мертвецов без жалости и сожалений разрывал врагов подобно кускам мяса, слушая их предсмертные агонии с лицом полного нечеловеческого наслаждения? Тот самый ночной кошмар, что звуками своей призрачной флейты раскраивал черепа, заставляя выцарапывать себе глаза, в животном ужасе узреть знакомую красную ленту в чёрных, как зов самой смерти волосах? Он словно снова брошен на холодной улице в рваных обносках своей прошлой жизни. Маленький мальчик, что за кусок хлеба не побоялся быть отхлёстанным случайным прохожим. И некому больше укрыть его от горести и страха рукавом ханьфу, что так знакомо отдаёт на солнце пурпурным цветом, обещая долгую и полную счастья жизнь. Его больше некому защитить. Вдруг перед лицом мелькнула тень. Маленькая и резвая, что в один миг отгораживает Вэй Усяня от заливающегося лаем зверя своим крохотным силуэтом. – Кыш! – расслышал Вэй Усянь звонкий голос сквозь пелену белого шума. – Кыш! Плохой пёсик! Вэй Усянь громко, отчаянно всхлипнул, узнавая голос Вэнь Юаня. – А-Юань! – тут же всполошился зарёванный Вэй Усянь, с ужасом смотря на гладящего пса ребёнка. – А-Юань не подходи к ней, не подходи! – Не бойся, Сянь-гэгэ! – отозвался Вэнь Юань, уходя чуть вперёд и уводя вслед за собой собаку, что послушно следовала за малышом, едва ли больше неё самой. – Пёсик уже уходит. Собака вместе с мальчиком скрывается за зарослями деревьев, давая обезумевшему от ужаса Вэй Усяню время отдышаться. Вэнь Юань появился перед ним буквально через несколько минут, когда Вэй Усянь едва нашёл в себе силы подняться с земли, приводя растрепанную одежду в порядок. – А-Юань! – воскликнул он, хватая мальчика за обе щёки, чтобы заглянуть в полное радости лицо. – С тобой всё в порядке? Она ничего тебе не сделала? – Вэй Усянь обеспокоенно повертел малыша, осматривая его со всех сторон. Вэнь Юань отмахивается от его волнений: – Всё хорошо, Сянь-гэгэ, этот пёсик уже ушёл! Он, наверное, просто заблудился. Я проводил его вниз с горы, пёсик больше не придёт! Вэй Усянь громко выдохнул, притягивая мальчика к себе в объятия. – Иди сюда, ребёнок, – Вэй Усянь чувствует, что глаза вновь готовы наполниться слезами. На этот раз слезами облегчения. – Спасибо, А-Юань. Что бы я без тебя делал, а? – А-Юань всегда будет защищать Сянь-гэгэ! – заверил его ребёнок, прижимаясь к Вэй Усяню всем своим маленьким телом. – Честно-честно! Больше ни одна собака не посмеет обидеть Сянь-гэгэ! В тот день обещание дал Вэнь Юань. Стоит ли говорить, что Лань Сычжуй это обещание сдержал?