Вопреки

есть такие девочки. под кожей у них броня, а под ней карамель. ты на них смотришь, и все, что приходит на ум — апрель, когда одинаково вероятна и оттепель, и метель.

Весна 1989-го

Настя

— Чувствительность отсутствует…. Холодный, слегка сожалеющий тон доктора отдался током между рёбер. Последующие слова для меня были не более, чем белым шумом на фоне заглатывающей пустоты. И пока Филатов, словно губка, сосредоточенно впитывал всю инструкцию о дальнейших действиях, я молча наблюдала за каплями дождя на пыльных окнах. Они звонко ударялись о стекло и рывками струились вниз. В их настойчиво громких пируэтах можно было разглядеть отражение вмиг помрачневшей весны. Тело пробрала гадкая дрожь. Казалось, будто даже природа приносит к моему окну свои сожаления. С самого детства меня преследовало это чувство. И, если жестокие слова о никому не нужной сиротке, насмешки со стороны одногодок и даже драки закаляли мой характер, то жалость…. Эти грустные взгляды, ахи да вздохи, пелена слёз на глазах — невыносимо унизительно. А в этот раз я ещё и пребывала в заточении собственного тела: ноги стали совсем каменными; ночи напролёт меня мучили жуткие фантомные боли, от которых бросало то в жар, то в холод. Я не просто сломалась, я стала существовать в плену собственной эмоциональной пустоты. И каждый мой день был прыжком в новые глубины этой бездны. — Нам нужно исключить вероятность микроинсульта…. Проспиртованный запах, зависший между белых стен, въедается в ноздри, неприятно зудя. — Радиография поможет определить источник полученной травмы…. Храпящие звуки отбивают чечётку на гранях острых рёбер, пока лопатки покрываются мелкими мурашками от контакта с холодной поверхностью аппарата. — По показателям крови сможем понять, нет ли внутренних воспалений и инфекций…. Ледяные иглы раз за разом проникают под кожу, ёрзая прямо в венах.

***

Собственное отражение в зеркале пугает меня. Бледная кожа, словно фарфор, стеклянный взгляд. Тело ломит от усталости: под глазами запали тёмно-серые круги, близь носа покрылась алой корочкой глубокая царапина; от подбородка к ключицам россыпь синяков образовала бордово-синюю дорожку, продолжение которой покоилось под десятками слоёв из бинта. Пуля-дура, прошла на вылет. Как будто пронзила всю мою жизнь, выпотрошив душу. Хмурюсь, не в силах выдержать давление собственных мыслей. Соберись, тряпка! Шумный вздох гулко срывается с губ. Из последних сил, крепко сжав скулы, кое-как надеваю огромный свитер Валеры на одну руку и плавно отодвигаю белую ширму. Мурашки бегут по лопаткам, стоит в который раз уловить противный запах спирта. — Всё будет хорошо, дочка, — я тяжко глотаю образовавшийся в горле комок от неожиданного обращения и растеряно улыбаюсь, поспешив спрятать вспыхнувшие щёки за редкими прядями шоколадных волос. Тёплые массивные мужские руки аккуратно помогают мне пересесть с кушетки на коляску. Юрий Ростиславович, отец Космоса, прощается с доктором, поспешно уткнувшимся в историю моих обследований, и в один шаг увозит меня из кабинета. Наконец-то этот долгий день подходит к концу. Ещё один день…. — Настя? — вновь окликает меня голос мужчины. Академик опускается рядом со мной на корточки, пронзительно вглядываясь в глаза. Он, как всегда, спокойный и сдержанный. От него исходит бескомпромиссная уверенность. И я в который раз ловлю себя на мысли, как же повезло Космосу. Как же хорошо, что хоть в чём-то каждому из нас повезло. Не сказать, что в отношениях папы и сына всё протекало гладко: короткие разговоры были несколько едкими, вызывающими и порой даже склонными к пренебрежению; в глазах метались недобрые искорки, вот-вот готовые дать разряд. Единожды мне даже довелось услышать от Холмогорова-старшего шипящие матерные слова и стать свидетелем отвешенного Космосу леща. Схожесть характеров, упрямость, коих в обоих с избытком, конфликт поколений, в конце концов…. Вот только всё это сыпалось прахом перед их родственной любовью и поддержкой. И пусть сами они были скупы в проявлениях теплых чувств, но это всегда ощущалось, будто витало над ними крепким щитом. Родительская забота и юношеское доверие. — Всё будет хорошо, — вторит седоволосый, буквально вырывая из глубин подсознания, — Здесь лучшие врачи. От тебя лишь требуется попытаться быть спокойной и чётко следовать рекомендациям, — голос его напоминал скорее приказ, нежели просьбу. Но я вовремя прикусила язык. В его словах сомневаться не приходилось. Он тепло улыбнулся уголками губ и вновь вернулся назад, уверенно толкая коляску вперёд. — И я всё же хотел бы настоять на твоей госпитализации. Хотя бы пока мы не выясним причину. Ну чем, скажи, тебе смогут помочь эти оболтусы? — нервный смешок слышится за спиной. Мне становится не по себе, и я поспешно стараюсь выровнять лицо, пока мужчина не обратил на меня свой строгий взор. Фальшиво смеюсь, скрывая смятение. Промелькнувшая мысль «я — обуза» в который раз сковывает в кандалы. Зачем и почему они возятся со мной? Добродушие окружающих меня людей граничит со странностью, и каждый день становится для меня открытием, отягощая чувством вины. Нужна ли мне такая жизнь? Я больно кусаю губу и протестую словам Юрия Ростиславовича. — Нельзя! — довольно резко выпаливаю, и, быстро понизив тон почти до хрипотцы, продолжаю. — Я с ума сойду от этих душных помещений. Уж лучше бессмысленное болтание ребят, — делаю вид, что мне весело, тихо коря себя за откровенное враньё. Конечно, находиться в медицинском учреждении удовольствия мало, но первопричиной всё же была именно безопасность. Я не могла позволить себе вольности появиться вперёд Быка. Всех наших объявили в розыск, и ко всему прочему, даже ленинградские активно продолжают свою охоту. Попадись я сейчас в руки этой шайки, спасения не видать — голову снесут, даже не моргнут. О том ведь, чтобы распространяться о своём начальстве, даже речи быть не может. Не кусай ту руку, которая тебя кормит, как говорится. Или кормила…. Мужчина тихо ухмыляется, о чём-то задумавшись. Мы продолжаем наш путь в тишине, и на этот раз она не давит на меня, а только успокаивает. Гул тревоги в висках утихает, размеренное дыхание помогает утихомирить вихрь вины. Погружаться в тёмные дела, которые почти что сломали мне жизнь, едва преуспев мне её подарить, не хотелось от слова совсем. На горизонте появляется знакомая фигура. Я из последних сил, но искренне улыбаюсь родному другу. Нас встречает обеспокоенный, но, как всегда, приветливый Валера. — Здравствуйте, — мужчины пожимают руки в знак приветствия, и Филатов заботливо накидывает мне на плечи мою ветровку, — Ну как там? Юрий Ростиславович снимает очки, обновляя поверхность линз платком, и указывает на выход, кивая. Брюнет расстроено поджимает губы, уступчиво забирая у мужчины ручки коляски. Ерошит мои волосы, пропуская смешок, и ободряюще, едва коснувшись, пинает в плечо собранным кулаком. Я хмыкаю, закатывая глаза. Хорошо, что он есть. Обаятельная улыбка, крепкие объятия и непоколебимая уверенность в лучшем исходе…. Его забота будто окутывает меня тёплым пледиком с ароматом лесных трав. Он всегда невозмутимо спокойный: рассудителен и хладнокровен при принятии решений, принципиален и мужественен в вопросах дружбы, честен и искренен абсолютно во всём. Его красило слово, и это было самое главное его достоинство. То, которое и меня держало на плаву. На улице в лицо вновь ударили мелкие капли дождя, а сквозь ворот кофты просочился холодный воздух, укрывая кожу редкой дрожью. Я нахмурилась, поспешив обнять себя рукой, пока сопровождавшие меня мужчины отошли в сторону. Юрий Ростиславович — покурить, Валера — расспросить о новостях. Я с удовольствием вдохнула прохладный воздух. Аромат мокрого асфальта приятно пронесся рядом и я почти что словила умиротворение, наслаждаясь прекрасными мелочами природы.... Пока гудок клаксона не заставил меня вздрогнуть. Губы инстинктивно исказились в гримасе недовольства. Спустя несколько секунд мне навстречу выбежал подозрительно улыбающийся Космос. Такой смешной. — Ну чё, мелкая, живая?! — на ходу закричал парень, салютуя ладонью. — Живее всех живых, Космос! — в тон ему парировала я, слегка опустив голову набок. Теперь я знаю, как выглядит «чудо в перьях»: в неизменном блестящем костюме, со светло-серым кашкетом на слегка вьющихся каштановых волосах и тёмными очками в узкой прямоугольной оправе. Мои губы самовольно растянулись в улыбке. Парень бегло поздоровался с беседовавшим чуть поодаль отцом, по-свойски сделав тягу сизого дыма, стоило сигаре слегка затлеть меж пальцев профессора, и направился ко мне. Осуждающий взгляд Юрия Ростиславовича не заставил себя долго ждать, но брюнет благополучно его проигнорировал. Академик перевёл взгляд на меня, кивнув с полуулыбкой в знак прощания. Повторив то же в ответ, я резко зашипела, стоило Космосу развернуть коляску на девяносто градусов и сильно наклонив назад, начать движение по шибко стоящему инвалидному спуску. Сталь под колесами отдала противным скрежетом, Фил с Юрием Ростиславовичем в один голос начали утихомиривать брюнета, а я только и могла, что затаить дыхание, а потом громко рассмеяться, когда в два счёта оказалась возле машины. — Ну ты и дурак, Космос! — голос мой был удивлённым, но довольно весёлым. Чего не скажешь о реакции Пчёлкина, неожиданно воскликнувшего со мной в унисон. Его тон был слегка осуждающим. Позже, я краем глаза заметила, как гуляли желваки по его лицу, хоть на губах мелькнула тень улыбки, а глаза недовольно закатились. — Что это за маскарад у вас? — поспешила спросить я после короткого подмигивания Вити в мою сторону. Под привычной тёмно-синей кепкой крепко уселись круглые затемнённые очки, а некогда растрёпанные волосы — спрятаны в пучке на затылке. Ветровка с высоким воротом намертво застёгнута. — Прячетесь от кого, мальчики? — Много будешь знать, — деловито обрубил Пчёлкин, неожиданно развернувшись ко мне, — Быстро состаришься! Я не удержалась и закатила глаза, изогнув губы в ухмылке. Какой же он всё-таки смешной, этот тепличный мальчик. — Как будто меня это волнует! — насмешливо парировала я, быстро перехватив у парня очки. А в чём-то они неплохи — безопасность не помешает. — Но если будете со мной дружить, я вам, может, и реальный грим сварганить смогу, а не вот это вот, — я затягиваю с определением и демонстративно верчу между пальцев тонкое металлическое ушко, — баловство. — Отдай, раз такая умная, — быстро нашёлся Пчёлкин, одним махом пытаясь отобрать у меня аксессуар. Взгляды цепляются друг за друга и это, определённо, мне на руку. Ловко орудуя тонкими пальцами, перебрасываю вещь в воздухе с молниеносной скоростью. Голубые глаза напротив, не выдержав, теряются, смотря куда-то сквозь меня, и в этот самый момент я в одно движение надеваю очки на себя, двумя руками закрепляя дужки между невидимок, что удерживали непослушные пучки шоколадных волос за ушами. Плечо прорезает острая боль, но я поспешно прикусываю губу. Всё-таки триумф — слаще всего. Пчелкин, ухмыльнувшись, тянет за перегородку, но те только елозят между железных «ёлочек», то и дело упираясь в массивное чёрное окончание на ушке. — Упс! — насмешливо заключаю я, словно нутром ощущая, как смятение в парне сменяется в резко негативное русло. Он почти что краснеет от злости, — Да ладно, — смягчаюсь, опуская трофей на переносицу и безобидно подмигивая оппоненту. Он стреляет глазами в окно, недовольно прикусывая губу и нервно приземляется на спинку кресла, демонстрируя явное нежелание со мной разговаривать. — Прохладно, — спустя несколько секунд, усмехаясь, выдает парень. Космос заливисто смеется, кинув взгляд на меня через зеркало заднего вида: — Цыганка, что ли?! — Самозванка, — тихо парирует рядом русый, качая головой. Фыркаю, ухмыляясь, решив отсрочить раскрытие всех карт. Мне нравилась их компания. Атмосфера в большинстве случаев была легкой и непринуждённой. Изредка, когда мне удаётся поймать этот настрой, я тихо радуюсь, что могу хоть как-нибудь, но проявляться, словно на равных. Это становится моей отдушиной. В тот же час рядом со мной приземляется Валера, слегка отряхиваясь от мелких капель дождя на олимпийке. Космос прощается с отцом, сигналя, и мы, отчего-то резко, двигаемся с места. Филатов тут же опускает свою руку на моё плечо, с усмешкой кивая на очки. Я неловко пожимаю плечами. — Чё, Пчёл, развели тебя? — в голосе Филатова, как и во взгляде, пляшут озорные огоньки. Он два раза радостно хлопает товарища по плечу. — Да пошли вы! — нервно усмехаясь, отмахивается парень, затягивая капюшон толстовки настолько, что под ним проседает бейсболка, прикрывая глаза. Его тело медленно сползает по сидению. Салон наполняется басистым смехом и машина постепенно отдаляется от здания больницы. Я в последний раз окидываю серые стены взглядом, улавливая в одном из окон удаляющийся силуэт и резко отдернутые шторы, и глубоко выдыхаю в надежде больше никогда не оказаться в этих стенах. Разве что в профилактических целях.

Воскресенск. Полтора часа спустя

Витя

10, 9, 8, 7, 6, 5, 4....

Глаза бегали по пожелтевшему календарю, пока я пытался сконцентрироваться на обеспокоенном мамином голосе. Сил её больше нет, у отца сердце, у неё мигрень, а всё — сын. Любимый, но непутёвый. Родной, но погрязший в нехороших делах. Что я ей скажу? Как успокою? Говорит, телевизор орёт об очередной перестрелке, времена шальные, опасные. А я что? Я, мамочка, прячусь от этих же бандитов? Мы с пацанами дёру дали, чтобы в Бутырке не отсиживаться? Нет мне, что ответить. Лишь уши всё так же предательски горят, когда слышу о её переживаниях, да зубы остро елозят по губам, почти что до крови, когда она умоляет меня, чтоб держался от всей этой грязи подальше. О любви говорит, о страхах, молит меня тонким своим голосом. А что ты, Витя Пчелкин? Резво растираю глаза, вздыхая. Тяну провода телефона на себя, опирая тот под грудь, и прижимаюсь спиной к холодной стене, прикрывая веки. Мысленно убеждаю себя в том, что ничего такого не делаю и вообще, не я первый, не я последний — полстраны в современное время так живет. — Не волнуйся, мамочка. Ну, — пропускаю привычный смешок, — Всё хорошо со мной. Жив, здоров, — поворачиваюсь в сторону ступенек, ощущая, как затекает спина. С лестницы слышится возня ребят, а затем скрип половиц. Выглядываю, пытаясь разглядеть, кто там, но потом снова переключаюсь на вопросы по ту сторону. — Мам, ну поехали с пацанами на дачу отдохнуть, нормально всё, в первый раз, что ли? — вообще-то по такому поводу — впервые. До этого, разве что несколько ушибов, переломов и ссадин. И одна профилактическая ночь в вытрезвителе. Мотаю головой, отбрасывая ненужные воспоминания, — Скоро вернёмся, ма, ну что ты, в самом деле! Голос звучит так фальшиво, что самому становится тошно. Скрипучий смех, натянутый, лживый. Противное ощущение глубоко под коркой щекочет воображение — вряд ли вся эта ситуация сулит в себе что-то хорошее. Вокруг всё одно и то же, будто крутится по спирали уже седьмой день — те же стены, остывший горький чай по утрам, встречи, врачи и страх — не окажешься ли ты сам, или кто-то из твоих друзей, на месте этой хрупкой, невинной девочки. Тебе никуда не деться от этих мыслей, не избежать последствий за свои поступки, не сдать назад, и едва ли ты сможешь защитить свою семью или друзей. Наше время — сломано, система вывернута наизнанку. И если ты извне — чаще всего ты просто не жилец. Тело практически распирает от нехватки никотина в крови. Становится очень жарко. На лестнице, как раз вовремя, показывается недовольное лицо Космоса. Он угрожающе тыкает натянутым подбородком в телефон, мол, заканчивай, и мне приходится впопыхах прощаться с мамой, так и не придумав ничего толкового. Остатки совести царапают нервы, словно струны. Я люблю тебя, мам, и…. Прости меня. — Ну всё, мам, правда, — смягчаю тон, пытаясь успокоить, — Поди, вон, к тёте Тане лучше, развейся, узнай, может, чё Сашка писал? Ну, пожалуйста, мам, — она пробует что-то возражать, но я быстро лишаю её такой возможности, пытаясь говорить как можно ласковей и при этом настойчиво. — Я побегу, ладно? Ещё позвоню. Всё, обнял, пока. Длинные гудки ещё несколько секунд отдаются тихим эхом в ушах. — Чего? — тихо кидаю другу, кивая в сторону, откуда ранее спустился брюнет. До ушей сразу же долетают обрывки фраз Валеры и Насти. На повышенных тонах. — Они цапаются, что ли? Мне не удается скрыть своей усмешки. Я искренне удивлён и даже обескуражен. Целую неделю они почти что щебетали друг с другом, даже подкалывали, и то шепотом, а тут. Очень странно. Космос лишь отмахнулся и кивнул на выход. Глаза его были уставшими, а лоб напряженным, как будто там внутри всё время метались мысли, лишь изредка отсвечивая на зрачках едва заметным огоньком. От беззаботного весельчака компании почти ничего не осталось. Он был хмурым, как синева, затянувшая небо посёлка. Спрашивать что-то раньше времени я больше не стал. Пожал плечами, изогнул губы в сожалеющей полуулыбке и последовал за другом к крыльцу. Даже сейчас прихватив свой головной убор и затянув ворот олимпийки по самые губы. — Я не хотел говорить, пока мы с ребятами ехали, — чуть помедлив, подал тихий голос Космос, — Незачем им сейчас лишние тревоги, — мои плечи инстинктивно выпрямились и я выудил сигарету из толстовки, попросив друга замолчать на мгновение, а, когда дым быстро начал наполнять легкие, кивнул. — Короче, резня началась, ай-ай-яй. Несколько мелких сошек уже по больницам области разбросаны, с пробитыми головами. Если нас найдут быстрее, чем объявится Быков, всех перемочат. — Чё делать-то? — прочистив горло, спросил я, кинув обеспокоенный взгляд на друга. Если я занимался исключительно финансовым вопросом дела и иногда вписывался в стрелки за точки, то все организационные моменты упали на плечи Холмогорова. Ему всегда поступали указания сверху, он за всё и отчитывался. Если я был не готов на этом этапе форсировать события, то Космос — человек эмоция, — он всегда грезил стремительным расширением. Не сказать, что часто просчитывался, но время от времени по голове прилетало знатно. Нещадно давлю окурок об обросшие мелким зелёным мхом ступеньки и обхватываю голову руками. Мысли лихорадочно носятся по черепной коробке. Мы почти что ничего ещё не знаем о тех делах. Парамон едва-едва начал нас подтягивать на переговоры покрупнее. Конкуренты Быкова могут спокойно раздавить нас подобно этому окурку. И нам совершенно нечем крыть. — Если поймём, где, что и чего надо, Парамон сказал, будем работать на опережение, — глаза мои невольно полезли на лоб, стоило Космосу оживиться, но, не успел я возразить, как друг продолжил, — Застанем врасплох — у нас будет преимущество и, может, даже получится порешать вопрос полюбовно. Я шумно выдыхаю, тут же вытягивая новую сигарету. Пока от зажигалки отскакивают искры, я сквозь зубы задаю вопрос: — То есть мы сейчас подставимся, выполним всю грязную работу, — на слове «грязная» голос невольно сорвался на рык. Убивать людей я был не готов. А этот поиск, вероятно, припрятал у себя на дне множество интересных камней, — а им потом всё на блюдечке подадим? Нет уж. Если в это ещё и бабки свои вкладывать, то я лучше покочую месяцок-другой. — Пчёла, — шипит Космос практически возле моего уха, отчего-то бегая глазами по местности, — Если выгорит, дорожка к верхам нам открыта, можно будет и ребят подтягивать, — качаю головой, горько усмехаясь. Осуждающе хмурю брови, яростно втягивая в себя побольше дурманящего дыма. — Никакой мокрухи. Чистый сбор информации. Только… — парень затихает, обречённо поджимая губы. — Счёт идет на часы. Фила я сейчас везу в город, он уезжает на соревнования на неделю. Что мы будем делать с Настей? — В смысле? — кровь почти что закипает в жилах от абсурдности вопроса. Кидаю в сторону друга изумлённый взгляд. — То, что и делали, — выпаливаю я без раздумий, — Что уставился? Не выгонять же её с коляской на улицу? Жалко. Хорошая девка. С характером. — Жалко у тебя в одном месте взыграло, я посмотрю, — незамедлительно отреагировал друг, усмехаясь. Я в который раз закатил глаза, но реагировать на подобное замечание не стал. К клейму ловеласа уже успел привыкнуть, так зачем мне попросту воздух сотрясать? Пусть думают, что хотят. — Я думал, может, к отцу отвезти или в больницу? — От больницы она наотрез отказалась, а у тебя дома… — я помедлил, искривив губы в ухмылке, — Прости, друг, но твоя мачеха не даст жизни ни твоему отцу, ни Насте. Не хватало ещё, чтобы оба с инфарктом слегли. — Типун тебе, — воскликнул брюнет, едва не подскочив на месте. — Варианты? — Подождать Валеру, — спокойно предложил я, кое-как сложив пазл в своей голове. — Если так раскинуть — неделю нам как раз на подготовку, а там будет больше возможностей и времени на саму схему. По мне, это самый безопасный вариант. Если чё, и Фил на подхвате будет. Тем более, чётких указаний от Парамона пока не поступало... Я пытался держаться стойко, но, откровенно говоря, внутри бушевал целый ураган неразборчивых эмоций. Казалось, мы остановились за шаг от пропасти, а дальше — пугающая неизвестность. Расчётливость и авантюризм вступили в схватку, сдавив горло диким спазмом. На весах — совесть и амбиции; жизнь и власть. Так на какой же стороне ты, Витя Пчёлкин? Очередная сигарета докурена в тишине. — Добро, — поразмыслив, вдруг согласился Холмогоров. Он слегка кивнул в мою сторону и протянул кулак. Я ударил своим по его костяшкам и нервно улыбнулся, — Завтра потолкую со старшаками о деталях, — он поднялся со ступенек, отряхнув газету, на которой сидел, и, прищурив глаза, снова обратил внимание на меня. — Только без глупостей, Пчёла, — его взгляд направился куда-то ввысь, а я только демонстративно фыркнул, уловив ход его мыслей. — Да ну, она обычная девчонка. На Катьку, бывшую мою, даже чем-то похожа, — я невольно, словно брезгуя, поводил носом, — Пожалуй, откажусь. — Ну-ну, — недоверчиво протянул Космос, прежде чем скрыться за крыльцом. Он последовал к машине, а затем, присев на переднее сидение, дважды выжал клаксон, подгоняя Валеру. Настя не была похожа на Катю совершенно: ни внешне, ни по характеру. Разве что только своим колким языком да улыбкой слегка. У нее она тоже была надменной, словно постоянно отчего-то защищалась. Одно я знал точно, упоминание о бывшей может хотя бы немного оградить меня от постоянных недвусмысленных намёков. Лёгкое волнение взыграло в моей душе, но я поспешил от него отмахнуться. Милая скрипачка из дома напротив как раз возвращалась с занятий. Я прикусил губу, едва сдержавшись, дабы не присвистнуть и не помахать ей рукой в знак приветствия. На долго ли тебя хватит — прятаться, Витя Пчёлкин?

Настя

Дверь за Валерой громко захлопнулась, заставив невольно вздрогнуть. Последний разговор оставил по себе горькое послевкусие, и мне хотелось побыстрее от него избавиться. — Ты должна поехать в больницу! — Извини, Валер, но я тебе ничего не должна! За неделю я уже почти без проблем научилась передвигаться на коляске в одиночку. В какой-то мере на неё я стала сливать своё внутреннее напряжение. Тут сильнее вцепилась в края, там резче мотнула колесо. Я всеми способами пыталась абстрагироваться от мысли, что эта штука делает меня инвалидом. Нет диагноза — нет болезни. Развернувшись к кровати, я, сцепив зубы, кое-как наклонилась к тёмному проёму между мебелью и полом и нащупала рукой потрёпанную ткань. Беззвучно выудить вещь оттуда не удалось — сквозь зубы вырвался приглушенный стон. Чуть выше поясницы всё занемело, а перед глазами заплясали полупрозрачные светлячки. Дыши, Настя — Тебе нужно быть под наблюдением! Чем тебе Космос с Пчёлой помогут в случае чего? — Всё, что мне нужно, это спокойствие, а ты сейчас его расшатываешь. Несколько размеренных вдохов, и в сознании просветлело. Прижав к себе сумку, я вернулась к огромному телескопу возле окна, не будучи до конца уверенной, что осталась в доме одна. Ствол с запасным магазином, несколько разных документов, кое-какая косметика, парики, даже несколько пар сменного белья, два платья и футболка. На дне самая ценная вещь — маленькая телефонная книжка с десятком номеров для связи с Быковым, товарищами по труппе в театре и одногруппниками. Отчего-то щиплет в глазах, и я больно кусаю нижнюю губу. Сумка — спасательная шлюпка для таких случаев. Даже если меня отправляли на встречу с представителем высшего общества современной России, я прятала её в первом удобном месте и всегда возвращалась. В ней была и защита, и несколько вариантов отступления, все необходимые контакты для связи в критических случаях. Какая ирония, что последняя наступила как раз тогда, когда мне пришлось сопровождать самого Быкова. Никогда не знаешь, как ляжет карта после очередного задания — останешься ли ты при козырях, или их придётся вскрыть. С одной стороны, моя работа может показаться не пыльной. Особенно, если сравнивать с заводами. Что днём, что ночью — торгую лицом. Но на самом деле, когда ты обитаешь, преимущественно, в авторитетных кругах, градус ответственности в разы выше, чем просто актерская игра на сцене. Я должна разговорить порой даже самых неразговорчивых бандитов; склонить их к принятию того или иного, удобного мне решения; стащить ценные бумаги, а иногда даже чуть ли не за руку привести в самый эпицентр ада — на ковёр: за долги, непослушание, побег или саботаж. Какие гарантии остаться живой? Никаких. Я всего лишь пушечное мясо для людей такого уровня. Но все они — ведутся. А Быков меня за это уважает, отсюда и все эти безделушки. Пока я ему нужна — я жива. Но буду ли нужна теперь? Холодная сталь почти что обжигает ладонь. А мне впервые за все время так приятно держать в руках оружие — крепко сжимать рукоятку, ощущать курок под пульсирующей подушечкой пальца. Плечо заливается свинцом, чуть-чуть оттягивая вниз, но одновременно я чувствую прилив адреналина, тепло, разливающееся по груди, и силу, овладевшую моими руками. Дыхание затаилось. Я так скучала по этому ощущению власти. — Прекрати делать из меня инвалида! Я нормальная! Нор-маль-на-я! Могу и сама о себе позаботиться, сдался мне твой Пчелкин! — Флаг тебе в руки! Сердце щемит, пропуская удары. Вся агрессия, боль, слабость — сосредоточены на тоненькой пушке этого ствола. Один вдох и выстрел. Как же мне хочется выстрелить. Мурашки бегут от кистей к лопаткам. — Ты сбрендила?! — неожиданно кричит голос за спиной. Я вздрагиваю, палец почти что соскальзывает на спусковой крючок. Но, быстро очнувшись, я задерживаю согнутую подушечку в воздухе, исподлобья кидая взгляд на нежданного гостя. Не знаю, что сейчас мне хочется сделать больше: нагрубить ему, послав к чёрту, или расплакаться на его плече. Почему ты всегда так невовремя, Витя Пчёлкин? — Стучаться не учили?! — первый вариант кажется более верным. Сквозь пелену эмоций, я вспоминаю, что жаловаться — не в моих правилах. Точно так же, как и плакать. Зависший над спусковым крючком палец больно сводит, и я едва сдерживаюсь, дабы не зажмуриться. Мысленно боготворю отточенное в театральном до идеала самообладание. — Тихо, — его голос смягчается, и он приподнимает руки в капитуляции, забавно демонстрируя стаканы с чаем, — Я слышал, что дама с пистолетом — плохая примета. Он бросает взгляд в сторону, как бы призывая бросить туда оружие, но я лишь ухмыляюсь, изучая металлические огранки краешком пальцев. — А ты всё шутишь? — А так проще, — тут же подхватывает парень. Не теряя с лица своей фирменной улыбки, он аккуратно отставляет стаканы с чаем на столик рядом со мной, и, выудив из-под него старенькую табуретку, присаживается справа от меня. От него приятно пахнет лесной свежестью и отголосками табака, — Никому и в голову не придёт залезть ко мне в душу. Его горькая усмешка едко полоснула по моей душе. Было в его наигранно-весёлом взгляде что-то тёмное. С надрывом. До боли знакомое и, в то же время, тайное для меня. Я прикусила губу, подавляя в себе желание разгадать его. Он ухмыльнулся. Рука крепче сжала ствол. В этот раз ладонь почти что горела на холодном оружии. — Постреляем? Я выпрямила спину, подобно кошке, пронзительно вглядываясь в голубые глаза напротив. Он насмешливо склонил голову набок, изучая меня взглядом снизу, и не спешил с ответом. — Только после того, как я узнаю, откуда игрушка. В этот момент я впервые увидела в нём мужчину. Жёсткого и принципиального. Холодного, но надёжного. Даже когда в глазах его стали плясать дурные бесики, а волосы смешно выбивались из пучка, я больше не могла развидеть в нём тот стальной стержень, который отчего-то показался мне столь манящим. Можно ли тебе доверять, Витя Пчелкин?