Вопреки

Никто не рождается сильным или слабым, волевым или безвольным. И силу, и ясность сознания нужно выстрадать. Судьба гнездится не в самом человеке, а витает вокруг него. Альбер Камю

Осень 1976-го

Ветреный сентябрь, эхом раздувавший несмелый топот прибывавших ребят по двору детдома, всегда напоминал ему о родителях. Валера прятался на обшарпанной площадке в глуби территории, куда редко добирался кто-то ещё, чтобы побыть в одиночестве. Будто наказывал себя по-максимуму, вновь и вновь напоминая, что он теперь совсем один. В деталях вспоминал день того злосчастного пожара. Крик матери, грохот её падающего бездыханного тела, и последний обеспокоенный, безысходный взгляд отца, который одними губами молил — бежать и не останавливаться. Всего мгновение, и языки пламени разделили его жизнь на до и после, не оставив от беззаботного детства и следа. Ему не суждено было даже увидеть родителей в последний раз. Ведь по понятным причинам тела хоронили в закрытых гробах. Приходилось давать себе один день в году, чтобы поскорбеть, прожить эту боль и вспомнить милые сердцу моменты, наставления от близких людей. Это придавало ему сил на последующие триста шестьдесят четыре дня, когда приходилось бежать и не останавливаться, чтобы не сойти с ума от горя, осознание которого пришло не сразу; и атмосферы среди других сирот, общение с которыми тяжело было назвать дружеским. На площадке позади места, которое «сделает из него человека», как было заявлено в первый день, когда он тут появился, проживать свою боль было легче всего. Здесь каждый уголок ею пропитан. Ржа оставалась на руках после каждого прикосновения, ноги мурашило от первого дыхания осени, и тут же смешавшиеся чувства детской обиды, несправедливости, вины и прочих побочек утраты удушающе сдавливали шею. Скрип качелей на фоне зыбучих, словно песок, мыслей только добавлял трагичности во весь этот антураж. У маленького четырехлетнего мальчика уже тогда не осталось выбора. Когда хотелось помолчать, он должен был говорить, чтобы не приставали с вопросами и, что ещё хуже, не издевались. Когда слёзы невольно выступали на глазах, или просыпался от кошмара в холодном поту, всё, что оставалось, зарыться головой в подушку, затыкая уши руками и продолжать молча обманываться, задыхаясь в накрахмаленных простынях, чтобы не показывать свою слабость. Всё, что у него было: подыгрывающие ему качели и скамейка, на внутренней стороне которой короткими резкими штрихами он отмечал каждый год. |, |,|… Настя появилась на третьей. Новенькая девочка лет шести, которую перевели из области за «безобразный характер». Валера как раз отправлялся в своё секретное место, когда их строили во дворе. Она была самой заметной среди толпы других, потому что очень четко огрызалась на любое правило и замечание. Ему показалось забавным, как вздымались ноздри директрисы в нервном вздохе. Он поймал на себе взгляд Волковой и мимолётом подмигнул ей, одобряя. Девочка расплылась в усмешке, закатывая маленькие глазки и неловко поправляя рассыпавшиеся по плечам кудряшки. А потом умудрилась проскользнуть за ним. Он услышал малые, тихие шаги спустя минут десять, но виду не подал. В следующую секунду он даже растерялся, ведь теперь его тайное убежище будет раскрыто, и он не сможет, как всегда, побыть в тишине в этот день. Хотелось прервать эту слежку, нагрубить и прогнать, как сделал бы с любым другим ребёнком этого дома. Но он не стал. Сначала поводил скрюченными тропинками туда-сюда, авось отвалится сама, а потом сдался. Чем, собственно, ему может грозить маленькая, любопытная девочка? Ответ очевиден. Валера, угрюмо зависший глубоко в своих мыслях, размеренно гулял между деревьев, лениво раскидывая ногами поломанные ветки. Настя устало плелась сзади, даже не думая сдаваться. Таков уж был её собственноручно выстроенный характер: упрямый и очень любопытный. Ей впервые выдалось столкнуться с человеком, который воспринял её колкости и грубости с улыбкой. А для маленькой одинокой девочки эти ощущения были в новинку, что только подогревало интерес. — Мы пришли, — холодно оповестил Валера, умышленно громко, — Сразу предупреждаю, если кто-то узнает, нас накажут, — он разлегся на скрипучей скамейке, вытягивая ноги и важно складывая руки под затылком. В ответ не прозвучало ни звука, кроме перелетающих с ветки на ветку голубей. Филатов с удивлением огляделся. Секунда, и смешок проблескивает на его лице. Девочка нелепо пошатываясь на месте, пыталась спрятаться за одним из деревьев, но огромный красный свитер то и дело выдавал её. — Я знаю, что ты здесь, выходи, чучело. — Эй, — фыркает девочка, выбираясь из своего укрытия, — Зачем ты обзываешься? — её шаг сменяется на тяжелый и даже немного нервный. Брюнетка резко поправляет волосы, упавшие на лицо, и впивается в парня хмурым, рассерженным взглядом, — На себя посмотрел бы лучше. Оборванец! — Вообще-то, это ты пришла на мою территорию. Выслеживала, пряталась. Так что ты не в том положении, чтобы бурчать здесь, малявка, — тон брюнета оставался спокойным и взвешенным. Разве что изредка в голосе можно было услышать нотки издевки. Оппонентка тот же час закипела. — Фу, какой ты грубый! А мне показалось, мы подружимся. — Я тебя разве прогоняю? Нет. Хочешь дружить, давай знакомиться. Хочешь продолжить что-то доказывать, лучше в другой раз. Мне сейчас не до этого. — Анастасия Витальевна Волкова, — свысока демонстративно рявкнула девочка. — Валерий Константинович Филатов, — парниша поднялся, принимая сидячее положение и, победно улыбнувшись, представился, протягивая девочке руку, — А ты выносливая. — А ты противный, но ладно уже, и с тобой справлюсь. Настя плюхнулась рядом с ним, несколько раз поёрзав, подбирая удобное положение и забавно болтая скрещёнными ногами, принялась расспрашивать обо всём. Девочка, озлобленная на весь мир, и парниша, не знавший сожаления судьбы. Их встреча стала причалом для затерявшихся маленьких душ.

Весна 89-го

Валера

Я знал её стальной девчонкой, дерзкой, порой грубой по отношению к своим обидчикам, немного холодной, но при этом всегда справедливой и доброй по отношению к детям слабее. Мы почти что сразу нашли общие темы и стали довольно-таки близкими друзьями. Наверное, из-за того, что никого больше, кроме местного психолога, у нас и не было. Встречи с ним были не частыми, а душа так требовала новых откровений и умиротворения. Для меня самого до сих пор загадка, как мы выстояли до этих времён, но я безумно благодарен судьбе, что в ней когда-то появилась эта мелкая фурия, умеющая рассмешить или успокоить в нужные моменты, порой болезненные даже для неё. И сейчас, когда я глядел на её помятое состояние, сердце не то, что кровью обливалось, я чувствовал себя разбитым. Будто какая-то часть меня была так же изувечена, как её тело. Бледная; растрёпанные, залитые кровью, волосы, синяки и ссадины по всему периметру шелковистой кожи. Она громко, неспокойно дышала и почти что каждую минуту сжималась в нервных судорогах, будто во сне её бой продолжался. Она больше не была той Настей, с которой я дружил в детстве. И я чувствовал, как ком вины сдавливал мне гланды. Я обещал ей быть рядом, но не смог. Жизнь развела нас так же неожиданно, как и познакомила.

***

— Ауч, — захныкала Волкова, когда я в очередной раз дотрагивался ватой к её разбитой коленке или царапине во всё лицо, — Валера, ну можно аккуратней, ну. — Терпи, — осторожно ответил я, стараясь быстро подуть на рану, припоминая, что именно так когда-то делала мне мама. Я нещадно боролся со своей памятью, лишь бы не забыть её облик, который с течением времени становился всё смутней. Тогда я, кажется, даже придумывал себе какие-то моменты, отчаянно пытаясь удержать связь с той жизнью, — Ты зачем вообще к нему полезла, Малявка? — Мне уже семь лет, перестань меня так называть! — требовательно отчеканила девочка, едва сдерживаясь, чтобы не нахмуриться. Якобы взрослая сильно, — И вообще, ну, ты же видел, он первый начал. — Настя, — вздохнул я, исподлобья строго глянув на неё снизу вверх. Я мимолётом задел её рану подушечкой пальцев, и она снова зашипела, — Извини, — быстро перевернув пузырёк с перекисью на вату, я продолжил начатое, чередуя лекарство с короткими импульсами теплого воздуха, — Тебе тысячу раз было сказано, не высовывайся, иначе окажешься на улице или, чего хуже, в детской колонии. Мне бы лучше рассказала, решил бы как-нибудь. Краем уха я услышал усмешку в перемешку с отчаянным вздохом. — А когда ты уйдёшь к своему физруку, тоже будешь мои проблемы решать? Надо мне уже самой как-то контакт с этими, — Волкова недовольно скривила губы, — налаживать. — Надо будет — буду решать, — деловито заявил я, встрепенувшись. — С чего ты вообще взяла, что я куда-то буду уходить? — Я почувствовал острый укол совести. Невольно, но я оттягивал разговор о скором прощании. Во-первых, ещё два дня назад ничего не было ясно. Во-вторых, я стал замечать за собой необъяснимую горечь, которая возникала от одной мысли, что мы не будем видеться так часто, как раньше; я не смогу контролировать её выходки. В одночасье мне было радостно уйти из этого дурдома и грустно, что в новом этапе моей жизни не будет так много этой лучезарной, порой невыносимой, но уже такой родной девчушки с медными волосами. — Да уж, а я всё время считала тебя смелым, — издевательски протянула девочка, заметно поникнув. — Этот засранец всё мне и рассказал. Я ещё и доказывать вздумала, что нет, Валерка бы не скрыл от меня такое, а ему лишь бы насолить. Но, видать, этот всё-таки оказался прав, — в её тоне разгорался настоящий гнев. — Послушай, прежде чем ты начнёшь свои эти любимые бла-бла-бла, — отставив в сторону все манипуляции, я принял боевую позицию, фыркая, и присел на скамейку рядом с подругой. Она уже намеревалась ответить что-то эдакое, но в этот раз я оказался шустрее, — Если хочешь знать, я сам точно всё узнал только позавчера — это раз. Это не означает, что мы не будем видеться — это два. Я буду к тебе приходить после уроков. По выходным Виктор Павлович пообещал забирать тебя к нам. Так что прежде, чем снова нагрубить мне, подумай. — Я думаю, ты уйдёшь так же, как и все, — тихо и как-то боязно ответила Настя, неожиданно без очередной колкости. И мне стало ещё хуже. Я тоже привык, что она постоянно рядом. За год наши встречи на этой площадке стали такими родными и уютными. Мы стали как брат с сестрой, что ли. Стали друг другу семьей. И тут, получается, я её бросаю. — Правда, Противный, без обид, но в нормальной жизни тебе будет не до меня. Там всё по-другому. У тебя появятся другие друзья, новые увлечения и всякое такое, что там у нормальных детей ещё есть…. — она попыталась выдавить из себя улыбку, но так и не смогла поднять глаза. Мне было ужасно стыдно, и я даже радовался, что она на меня не смотрит этим снежно-голубым, холодным и, без сомнения, разочарованным взглядом. — Нет, — по-детски запротестовал я, не удержавшись, — Я обещаю, что постараюсь как можно чаще навещать тебя. Если что, я буду ждать на этом месте с трёх до четырёх часов. Если не каждый день, то через день обязательно! — Правда? — толика надежды слышалась в её наивном тоненьком голосе. — Правда, — не задумываясь, ответил я, улыбнувшись, — Разве я тебя когда-нибудь обманывал? Настя нервно пожала плечами и молча улыбнулась в ответ. Я обнял её за плечи, уложив к себе на грудь, и на некоторое время почувствовал облегчение, наслаждаясь её тёплым дыханием и ярко светящим в небе солнышком.

***

Тогда я и сделал для неё этот браслет, нещадно вытянув красную нить из её же любимого свитера. И из сильной любви к труду, благодаря поддержке доброго учителя, сделал маленький деревянный меч, под стать её воинственному характеру; как символ моей защиты. Получилось, она была права, я-таки обманул её, и жизнь по другую сторону железного забора оказалось не такой, как представлялась в детских снах. Странно, что она до сих пор носит его, несмотря на моё исчезновение. Всегда, когда память подкидывала мне картинки из прошлого, я пресекал все попытки даже мельком думать о ней. Казалось, она считает меня предателем. Ну, раз уж я сам много лет борюсь со своей совестью. — Теофила, может, ты снизойдешь, наконец-то, почтить вниманием своих друзей? Или ты в ней решил дырку просверлить своим взглядом? — сквозь дурман угнетающих мыслей, послышался издевательский голос Космоса, вернувший меня в реальность. Друг бесцеремонно скрипнул дверью, отчего Настя заёрзала на кровати и сощурила брови, пролепетав что-то одними губами. Я рискнул дотронуться до её руки, слегка сжимая в успокоении. Холмогоров, замерев надо мной, раздраженно цокнул, закатив глаза, — Харэ, брат, ты ей ещё колыбельную спой, ну етить-колотить. Михалыч же сказал, нормально с ней всё будет. А сейчас ей нужен покой, — он опустился на корточки, приближаясь к моему лицу и встряхнув за плечи, продолжил, — А нам выпить. Поди уже, мы устали тебя ждать. — Да сейчас я, Кос. Хочу немного побыть один, — я устало выдохнул. Мне не хотелось ни пить, ни тем более объяснять что-то пацанам. Голова шла кругом от неожиданностей, завертевших нас в круговороте событий. Изнурительная тренировка, Настя, проблемы пацанов. Меня будто сквозь мясорубку пропустили. — Да ты только сильнее себя загоняешь, брат! Ща выпьем, покурим, — он протянул это с таким подлинным наслаждением, что мне даже захотелось. — Отпустит. — Кос, — недовольно продолжал я гнуть свою линию, сменяя тон на более настойчивый. — Оставь его, Космосила, не видишь, он медитирует, — в комнату осторожно вошёл Пчёлкин, усмехаясь. Он, как и все, выглядел немного потрёпанным, но не терял энтузиазма пошутить. Такой была его защитная реакция на стресс. — Не, ну ты-то куда? — брюнет искренне удивляется, что остался без поддержки, — Вы мне чё, самому предлагаете бухать? — он разводит руки в стороны в широком жесте, быстро скользя по нам обречённым взглядом. Ему ничего не остаётся, как сдаться, — Да идите вы, — он взмахивает ладонью, рассекая воздух и падая на большое кресло в противоположном углу, хватает со стола рядом первую попавшуюся книгу и обижено закрывает ею лицо. Кажется, ему было просто невыносимо сидеть на одном месте в кромешной тишине. Последняя и правда нещадно разрушала нервные клетки, но казалась мне куда лучшим вариантом, нежели заливаться алкоголем в весёлых иллюзиях. — Боже, Валера, — неожиданно захрипел слабый голос справа, — Я что, в раю? Я встрепенулся, не удержавшись от слабой улыбки уголками губ. Витя тихо прыснул от смеха, выдавливая из себя что-то наподобие: «А она не промах», и только Космос недовольно фыркнул: — Всё, Пчёл, потеряли пацана!

Настя

Молчаливая темная картинка вдруг начала таять, пропуская сквозь себя светлые полупрозрачные лучи. Легкое до этого тело залилось свинцом, покалывая на кончиках конечностей. Дышать становилось все тяжелее, а веки то и дело снова и снова скатывались, едва я успевала их открыть. Мне стало жутко от своей же беспомощности. Никогда ранее в жизни мне не приходилось бороться с собственным телом. В голове стеной стоял белый шум, сопротивляясь моему пробуждению. Мне так нужен был этот мир: свежий воздух, холодком проникающий в легкие; мурашки от ветра или дождя; переменчивые небеса и ослепительно яркие краски природы. Большего у меня никогда не было. Моя жизнь нередко осыпалась крахом потерь, но я так отчаянно её любила. Как будто жила надеждой, что рано или поздно я смогу исправить все ошибки своих родителей, отплатить судьбе сполна и выиграть сектор приз на барабане: уютный дом полон любящих людей, друзей, любимую работу. Я очень боялась умереть, так и не испытав того самого счастья, в котором для меня и крылся смысл бытия. Мельтешившие тени и обрывки невнятных голосов появились позднее, чем хотелось бы. Потом свет так иронично ослепил меня, что я растерялась. А затем Валера. И хоть сфокусироваться на лице удалось не сразу, я его узнала. Потому что, конечно же, неоднократно слышала о нём от Быкова и даже была на некоторых соревнованиях. Леонид Сергеевич всегда и везде искал нужных ему людей. Взять даже мою историю. Собственный голос, до неузнаваемости хриплый и слабый, тяжело ударил по барабанным перепонкам. Шум в голове сменился громкой пульсацией, и я поморщилась. Страх подкрадывался к горлу и неприятно щекотал нижние веки, грозя слезами. Облик Валеры среди больно яркого белого света пугал ещё сильнее. Я не понимала, в каком мире нахожусь, и уже почти поверила в существование жизни за гранью. — Привет, Малявка, — парень говорил с осторожностью, и, хоть я всё ещё не могла четко разглядеть его лицо, сомнений, что это он, не было. Тёплая рука накрыла мою правую ладонь и немного сжала. Внутренности напряглись ещё сильнее. Если это сон, то придумал его кто-то крайне бессердечный. — Я не понимаю, — в ужасе залепетала я, буквально выдавливая из себя каждое слово. Пошевелиться было выше моих сил. Говорить шепотом было проще, но от него сразу першило в горле. — Пить. — Настя, — обеспокоено позвал меня Филатов. Я закрыла глаза, не в силах бороться с тревожностью, и попыталась восстановить дыхание. Его голос рядом с ухом заставил вздрогнуть. — Не бойся, всё хорошо. Секунду, ладно? Я принесу тебе воды. Парень был, как раньше, заботливым и непоколебимым, что бы ни случилось, но всё, на что я была способна, это невнятно хмыкнуть. Мне хотелось встать, потянуться, улыбнуться и обнять его, вспоминая, как когда-то могла прятаться в его руках от разъярённой директрисы. Но я лишь шумно выдохнула, напоследок услышав его удаляющиеся шаги и слова о каком-то космосе. Всё происходящее скорее походило на какой-то сюр. — Космос, вызови, пожалуйста врача, я чё-то переживаю. Спустя несколько секунд безуспешных стараний пошевелить ногами или сменить положение тела хоть на дюйм, я почувствовала, как соленая жидкость, щекотно спустившаяся по щеке, замерла на пересохших губах. — Зараза! — Эй, — постель немного просела, оповещая, что рядом кто-то приземлился, и я неохотно приоткрыла глаза. Копна золотых, вьющихся волос; серо-голубые большие глаза; ровные, почти что острые, черты лица и неловкая ухмылка. — А ты еще кто? — слабо поинтересовалась я, не переставая хлопать глазами, дабы прогнать навязчивую пелену. Я начинала злиться. Мне не нравилось находиться в неведении, и ко всему навалившемуся ещё и ощущать непоколебимость собственного тела. — Я Витя, — он улыбнулся ещё шире, как-то успокаивающе, но едва ли я почувствовала облегчение, — Можно просто Пчёла. Друг Валеры. — Настя, — безразлично представилась я, отворачивая голову в сторону. Из глаз в который раз предательски покатились слезы. — Послушай, тебе правда не о чем беспокоиться. Валера сутки от тебя не отходил. Ты в безопасности. Его голос звучал уверенно, но как-то слишком надменно, с жалостью, словно к беспомощному ребёнку. От этого мне становилось только хуже. Я уже и не помню тех времен, когда мне приходилось рассчитывать на кого-то, кроме себя. Да, я два года была одной из стаи криминального авторитета, почти что его правой рукой, но моя ценность заключалась в моей силе. А сейчас я лежу в непонятной кровати, не ведая даже, где нахожусь. Рядом с непонятными мужчинами, делающими вид, что обеспокоены моим положением. Обездвижена и повержена жизнью напрочь. Нужна ли мне такая жизнь? — Звучит трагично, — констатирует Виктор, в удивлении поджимая губы. Я в ужасе поворачиваю голову обратно. Его глаза смеются, а мне, ко всему прочему, приходится тонуть в стыду, чувствуя, как жгуче заливаются щеки. Я закипаю от собственной глупости. — Ну, конечно, я это сказала вслух. Что может быть лучше! — Зато теперь мы точно знаем, что ты в порядке, — он ободряюще, по-доброму смеется и отчего-то перебрасывает кепку козырьком назад. Я четче могу разглядеть его ярко выраженные скулы и даже успеваю предвидеть, что камера бы его полюбила. Он довольно-таки миловидный, и энергетика его легкая, хоть и бесит. Невольно улыбаюсь уголками губ, — Держи, — он протягивает мне выуженный из спортивной куртки платок. Я хмурюсь, — Тебе не идут слезы. Тем более, мне ещё от Фила перепадёт, если узнает, что позволил тебе плакать. — Спасибо? — теряюсь я, обескураженная таким проявлением внимания. Рука неловко и очень медленно тянется к его, принимая вещь. Мне всё ещё очень тяжело двигаться, но я действительно чувствую себя спокойней. Нелепый, короткий разговор смог немного отвлечь меня от драмы и баталий, которые разворачивались в моей голове. От этого так странно и хорошо одновременно. — Спасибо, — уверенней повторяю я, одаривая его благодарной, но, кривой улыбкой. Мышцы лица странно спазмируются. — Мама всегда говорила, что пригодится. Была права, — он улыбается. Снова. И внутри меня закрадывается любопытство: он хоть когда-то бывает серьезным? Но я тут же пресекаю себя за излишний скептицизм. Парень просто пытается быть дружелюбным. Пора перестать пропускать мир через решето своего недоверия. — А вот и вода, — наши переглядки прерывает Фил, неожиданно врывающийся в комнату каким-то взвинченным, но всеми силами пытающийся это скрыть. Он одаривает русого тяжёлым, осуждающим взглядом, но тот лишь в привычной манере усмехается, закатывая глаза, и уступает другу место. Хмурюсь, но всё же благодарно киваю, когда Валера, придерживая мою голову, помогает сделать небольшой глоток. Я не берусь спорить. Прохладная жидкость наполняет моё горло, как будто освобождая от груза. Дышать становится легче. Кажется, я начинаю приходить в себя. — Благодарю. — Космос позвал нашего врача. Он приедет, чтобы повторно осмотреть тебя, и, если надо будет, назначить лечение. Как ты себя чувствуешь? — Спокойней, — выдыхаю, слегка улыбаясь, чтобы скрасить его напряжение, — Но, кажется, я не могу пошевелить ногами. Их будто чем-то придавило. Кто-то сзади обеспокоено улюлюкает, и я свожу брови, глотая вновь образовавшийся в горле комок. — Кос, — пресекает Валера, и я пытаюсь проследить за его взглядом, но шею пронзает острая боль, и я лишь тихо ойкаю, жмурясь. Через мгновение за спиной друга появляется длинная худощавая мужская фигура в классическом костюме. Он с сожалением смотрит мне в глаза и строго произносит: — Космос. Я слабо киваю, представляясь в ответ. Витя приносит к окну два стула и прикрывает занавески шторами, точно подметив, что излишний свет разит мне глаза. Мило.

***

Спустя полчаса я чувствую себя ещё лучше. И пускай в физическом плане мне по-прежнему тяжело, но груз обеспокоенности, давящий на меня психологически, стал понемногу отступать за разговорами с ребятами. Они любезно обложили меня подушками, помогая принять комфортное сидячее положение, сделали теплого чая, угостили сухариками с изюмом и отвлекали веселыми историями о их приключениях в детстве. Внутри меня нарастало теплое ощущение какого-то воодушевления. У них была такая насыщенная, веселая, яркая жизнь, полная чувственных мгновений. Они чётко помнили своё детство: семейные походы, подарки, ссоры и примирения. Их дружба была для них настолько ценной, что я невольно ловила себя на мысли: вот бы и мне также. Они так искренне всё рассказывали, будто визуализировали картинки моих самых желанных снов. Первая драка, первый поцелуй, первое похмелье. Несмотря на боль, я просто не могла не улыбаться. И когда Космос в очередной раз рассказывал про достижения Валеры на соревнованиях, когда он получал КМС, я поняла, что вся моя злость на Филатова — только ублажение собственного эго, мои ожидания, которым не суждено было сбыться. Он ничем мне не обязан, и он молодец, что добился желаемого, несмотря ни на что. Я тоже к этому стремлюсь, пускай порой нечестным образом, но я сама выбрала эту дорожку. — О чем задумалась? — шепотом спросил Филатов, пока Витя с Космосом увлеклись издевками друг над другом. Я засмеялась, краем глаза заметив, как Пчелкин отвешивает Холмогорову леща, а тот в ответ ловко крадёт его бейсболку и щелкает ею по подбородку противника. — Просто та история с поломанной рукой, операцией, — я замялась, в который раз за сегодняшний день чувствуя себя жутко неловко, — Оказывается, ты не бросал меня. Это я была несправедливо строга к тебе, — я опустила глаза на чай, раздувая горячую жидкость, а затем сделала глоток. Валера улыбнулся. — Забей. Я должен был придти к тебе на свидание в детдом. Договориться с этой заразой, — мы оба тихо хихикаем, морщась об упоминании об этой невыносимой стерве, занимавшей место директрисы, — Сделать хоть что-нибудь, но предвидеть, что ты просто обиделась. — Мы оба знаем, что тогда, в детстве, не имели никакого веса во всем этом дерьме. Так что предлагаю просто забыть. — Хорошая идея, — парень двигается ближе, осторожно поднимаясь поближе ко мне, и, как раньше, обнимает за плечи. Я с удовольствием вдыхаю аромат его духов, чувствуя облегчение. Этот день можно было бы назвать лучшим за последнее время, но препятствовали этому некоторые обстоятельства, куда весомее долгожданного, неожиданного воссоединения с другом детства. Я невольно потерла ладонями свои ноги, поджав губы, а затем вернулась к разговору с мальчиками. Витя как раз достал откуда-то мою сумку. — Отдай мне, пожалуйста, — встревожилась я, впившись взглядом в грязный окровавленный рюкзак. Он был старым, но ценным, и я мысленно обрадовалась, что он не потерялся. Хотя, признаться честно, перспектива раскрыть его перед новоиспечёнными товарищами казалась мне совсем не радужной. Поэтому я просто вырвала вещь из рук заинтересованного Пчелкина и уложила рядом. Он многозначительно хмыкнул и повёл бровями. — Ты чего напряглась то так? Но вопросу суждено было остаться проигнорированным, так как гам в комнате прервался длинными гудками за окном. Космос поспешил встречать доктора, а Витя, глубоко задумавшись, вышел из комнаты по-английски. Я отчего-то занервничала. — Не переживай, ладно? Это проверенный врач, давний знакомый Холмогорова-старшего. Ему можно доверять, — принялся успокаивать меня Валера. Я слабо улыбнулась, пытаясь убедить друга, что всё под контролем. — Всё хорошо. Но всё было плохо. И это стало понятно после первого же осмотра моих ног. Это не стресс, не усталость, как пыталась обмануться я. Ниже пояса я совершенно ничего не чувствовала, будь то игла, которой он протыкал мне все ноги, или молоток, не производивший на мои рефлексы абсолютно никакого впечатления. — Увы, чувствительность отсутствует, — слова врача прозвучали как приговор, и внутри меня что-то оборвалось, — Нужно полное обследование. И как можно скорее. Моя жизнь, едва окрасившись в новые краски, вновь провалилась в сумерки. Нужна ли мне такая жизнь? За окном разразился гром, а потом дождь бессердечно забарабанил по окнам. Природа так же заплакала, как и я.

Так плачет весна.