Остров Харт

      В середине июля к нам приехали Джонасы.       К тому времени новый дом (наш новый дом) — с двумя спальнями, гостиной и кухней и большой, светлой мансардой, — был почти готов. Мы отдали Джонасам одну из нижних спален, а сами пока перебрались на второй этаж, в мою будущую мастерскую, где пахло свежим деревом и краской.       Ида ждала ребенка: круглый, точно налитый соком живот она носила с терпеливым достоинством, отчего внезапно напомнила мне свою мать, миссис Монтгомери. Джон же как будто помолодел лет на десять, став более смешливым и еще более разговорчивым, и встречал восторженными возгласами любую мелочь, которую считал типично вермонтской. Пока Пол заканчивал отделку мансарды и развлекал Иду, мы с Джоном бродили по окрестностям, и его в самое сердце поразили амбары всех оттенков алого, крытые мостики, перекинутые тут и там через Харвуд-Крик, и заброшенные лесные дороги, по которым когда-то вывозили бревна.       — Тут и небо другое, — как-то сказал Джон, когда мы стояли на склоне одного из холмов, глядя вниз, в долину. — Я такой синевы не видел даже в Хэмптонс.       Он был прав. Здесь, в Вермонте, по-другому журчала вода, воздух имел свой особенный запах, а почва — цвет, и росли на ней совсем другие травы и цветы, дикие и незнакомые. Я зарисовывал их в блокнот, чтобы потом отыскать их названия в ботанических справочниках Берлингтонского университета, а иногда рисовал их маслом, устроившись в тени строящегося дома.       На третий день пребывания Джонасов в Вермонте мы отправились к озеру Шамплейн, — Ида переживала внезапный прилив энергии и вознамерилась устроить пикник. Она приготовила сэндвичи, Пол купил в Харвуд-Гроув кусок копченой оленины, а Джонас прихватил бутылку виски, привезенную из Нью-Йорка. Вниз мы спустились пешком, но Пол вел в поводу Эббота, запряженного в телегу — обратный путь в гору Ида вряд ли бы осилила.       День был солнечный и жаркий, влажные листья папоротников лезли прямо из черной земли, пахучий мелкий шиповник устилал поднимающийся от озера склон, переходя в поросль молодых кленов, — когда-то тут был пожар, объяснил мне Пол, и часть леса выгорела. Он рассказал, что это как-то связано с набегами индейцев, но Огима на мои осторожные расспросы отвечать отказался наотрез, потому подробностей я не знал.       — Знаешь, Джон ведь хотел вернуться обратно в Европу.       Мы с Идой сидели на покрывале, расстеленном на гальке. Пол и Джонас бродили вдоль кромки берега, обсуждая то ли хитрости рыбалки, то ли поэзию Гете. Солнце опускалось в расселину между Зеленых гор, и в его золотом сиянии кожа Пола светилась июльским медом. Я украдкой любовался им, ощущая привычное уже тепло где-то между ребер.       — Ну а ты?       — А я? — Она откинулась назад, положила ладонь на живот. — Я сказала, что наш ребенок ни за что не родится в Европе. И ты бы видел лицо Джона в тот момент!       — Он не знал?       — Нет! Как-то не было случая рассказать, представляешь?       — Представляю.       Ида помолчала. Отвела от лица прядь волос, заправила ее за ухо. Потом продолжила — упрямо, точно доказывая что-то самой себе:       — Из меня вряд ли получится настоящая американская домохозяйка — из тех, кто печет мужу пироги, учится водить машину и посещает книжный клуб, где обсуждает с соседками «Грозовой перевал»…       — Но?       Она пожала плечами.       — Ты и сам все понимаешь, Стефан. Я привыкла. Мне нравится Нью-Йорк, я обожаю наш дом в Хэмптонс, и я не хочу возвращаться. К тому же пишут, что в Европе опять неспокойно. — Ида зачерпнула горсть мелкой гальки и тут же разжала ладонь. — Но мы с Джонасом нашли здесь, в Америке, покой. Не хотелось бы лишаться его ради призрачной мечты о далекой родине. Тем более, что и родина у каждого из нас своя.       Мы еще помолчали. Нежный, почти бесцветный закат разливался над долиной, и в нем, как в озерной воде, купалась круглая розовая луна.       — Ну а ты? — спросила Ида. — Хотел бы вернуться?       — В Англию? — усмехнулся я. — Нет. Там для меня нет ничего. В Нью-Йорк? Возможно.       — Но сейчас вы строите дом здесь, — протянула она, склонив голову набок.       Я лишь пожал плечами и спросил, стараясь, чтобы голос мой звучал ровно:       — Есть новости о Паоло?       Ида поджала губы. О том, что случилось здесь в начале марта, она, безусловно, знала из моих писем, но ни разу еще со дня их с Джоном приезда в Вермонт мы не касались этой темы.       — Галерея закрыта. Говорят, он продал все свои лавки и уехал — куда-то далеко, чуть ли не в Сан-Франциско.       Внезапно мне вспомнилась история, рассказанная Джонасом больше года назад, на майской вечернике в их доме на берегу океана. История о молодом художнике, который смог вырваться из лап Паоло и уехал на Западное побережье.       — А ты рисуешь сейчас? — Ида словно прочитала мои мысли.       — Рисую. — От одного только воспоминания о мансарде, которую мы с Полом шаг за шагом превращали в настоящую мастерскую, у меня защекотало где-то внутри. — Пока не так часто и не так много, но…       — Вермонт тебя вдохновляет, — закончила за меня Ида.       — Да. — Я бросил быстрый взгляд на Пола. — Вдохновляет.       Вечер спускался в долину. Мы с Джонасом поменялись местами: он занял место на покрывале рядом с Идой, я же присоединился к Полу. Воздух становился все гуще, в траве зазвенели цикады. Пол нагнулся, подобрал пустую створку жемчужницы, очистил ее от тины, и она засияла перламутром в его больших, загорелых руках. Закат почти погас, озеро налилось чернотой, и меня вдруг неудержимо потянуло в воду.       Я оглянулся, поймал взгляд Пола, сказал:       — Давай поплаваем.       Он согласился тут же, одним коротким кивком, и мы разделись, не обращая внимания на язвительные комментарии четы Джонасов. Пол вошел в воду первым — он ступал осторожно, проверяя дно перед тем, как сделать очередной шаг, и у меня было сколько угодно времени, чтобы любоваться его спиной, прямой и стройной, бедрами и круглыми ягодицами, казавшимися совсем белыми в темном закатном свете.       Потом я присоединился к нему в воде; он обнимал меня за плечи, и я чувствовал речной запах на его ладонях, он целовал меня, и я чувствовал его вкус, и едва заметный аромат дыма и яблок, идущий от его волос. Мы заплыли так далеко, как только могли, мы не видели и не слышали ничего, мы были как будто одни во все мире.       ***       В усадьбу мы возвращаемся совсем поздно, и Джонасы уходят в спальню и плотно закрывают за собой дверь. Мне спать не хочется совершенно — под кожей у меня растекается лунный свет, ледяной и острый, как родниковая вода.       Наверху, в мансарде, свежо. Окно здесь огромное, почти во всю стену, и стекла в нем все еще нет — его нам должны изготовить на заказ в мастерской в Берлингтоне. От этого кажется, будто припозднившийся соловей поет прямо в комнате, и отлично слышно, как гудит ночной поезд Нью-Йорк — Монреаль.       Я опускаюсь на пол, на продавленный матрас, служивший нам постелью все те месяцы, что строился дом. Пол стоит у окна, глядя куда-то вверх — на крупные звезды, пахнущие травами и медом. В руке его керосиновая лампа, и пламя ее бросает причудливые тени по стенам.       — Иди сюда, — говорю я.       Пол оборачивается, и от этого простого, привычного движения у меня вдруг перехватывает дыхание. Я смотрю на него, на его темный силуэт на фоне окна и думаю: как вышло, что этот невероятный мужчина — мой? Он так славно подошел бы какой-нибудь милой американке: та носила бы шифоновые платья и красила губы алой помадой, а потом родила бы ему троих чудесных детей. Как же так вышло, что он стал моим — с этим его прямым крупным носом, синими глазами, вьющимися волосами, тронутыми золотом? Как вышло, что он обнимает меня по ночам, смотрит так внимательно и так бережно, будто я того заслуживаю — по-настоящему заслуживаю? И неужели я достаточно хорош для того, чтобы Пол брал меня раз за разом, чтобы смотрел — вот так, как сейчас? С нежностью и…       Любовью.       Я до сих пор в это не верю и, кажется, не поверю и через десять лет. Но сейчас Пол действительно смотрит на меня, и в глазах его — неутолимый, первобытный почти голод, и сердце мое заходится от волнения и несется куда-то, не разбирая дороги.       Он — мой, я — его. Ничего проще в этом мире нет, и ничего сложнее — тоже.       Пол ставит лампу на пол, делает шаг в мою сторону, и расстояние между нами заканчивается, как заканчивается воздух в легких. Он смотрит — пока только смотрит, но от его взгляда по коже разливается жар, а ладони становятся влажными. Он опускается на колени — быстро, бесшумно. Опрокидывает меня на матрас. Обхватывает мое лицо ладонями и целует меня, глубоко и долго.       Так, будто я — его родниковая вода, его причина жить.       Потом он берет меня, нежно и терпеливо, доводя до исступления. И когда я кончаю с криком, не боясь, что нас услышат на первом этаже, не боясь уже ничего и никого в этом мире, он выскальзывает из моего тела, но не из моей головы; он внутри и снаружи, его запах, ощущение гладкости его кожи, жесткости его волос — повсюду. Пол тяжело дышит, Пол слизывает влагу, бегущую по моим щекам, и держит меня в объятиях, пока я не успокоюсь, пока не приду в себя и не перестану выстанывать его имя, не перестану содрогаться в сладких, выворачивающих наизнанку судорогах.       — Пол, — шепчу я.       Моя голова лежит у него на плече; я прижимаюсь к нему в темноте. В незастекленное окно дует теплый ночной ветер.       — Что? — спрашивает он.       — У нас ведь даже нет общих воспоминаний, — говорю я.       Он молчит какое-то время, потом сжимает меня крепче.       — Что ты имеешь в виду?       — Знаешь, когда двое через много-много лет перебирают в памяти ценные моменты прошлого, которые их объединяют? — шепчу я ему на ухо. — У нас же — только война.       Запах крови, и грохот бомбежки, и дрожь, пробегающая по телу земли после того, как в нее ударит снаряд. И жаркое безмолвие берегов Марны, где так хорошо растет белый виноград.       — Мы можем создать их сами, — вдруг слышу я его голос.       — Что?       — А почему бы и нет? — Пол оживает, и в теле его я чувствую напряжение виноградной лозы, готовой дать золотисто-зеленые плоды. — Давай все перепишем. Закрой глаза!       Он шепчет мне прямо в ухо, и от этого я дрожу и плавлюсь, не в силах сказать ни слова.       — Представь: тебе пятнадцать. И мне пятнадцать. Мы вместе идем на ярмарку. Лето, пахнет травой и горячей кукурузой. Где-то далеко играет музыка, и полосатые ярмарочные палатки светятся в сумерках, и закат мерцает над полями, как драгоценный камень. Мы едим сосиски и слушаем, как музыканты из Кентукки играют на гитарах «Яблоневый цвет» и «Форкед-дир»…       Я задыхаюсь от этих воспоминаний. Я чувствую запах кукурузы и вижу звезды над полем и слышу ветер, который шелестит листвой.       — Постой, — быстро говорю я. — Тогда и ты представь: нам по семнадцать, и мы впервые целуем друг друга в темноте итонской спальни…       — Да, — отвечает Пол. — И ты больше не один там.       — И ты здесь — тоже не один, — шепчу я, поворачиваясь на бок.       Он целует меня в висок. Потом протягивает руку к лампе, и язычок пламени, похожий на лепесток белого шиповника, гаснет от движения его пальцев, и вокруг нас, над нами и под нами, расцветает темно-синяя, полная звезд июльская ночь.