Остров Харт

      Первое, что я сделал, проснувшись утром в доме Форрестеров, — взял молоток и вбил гвоздь над кроватью в своей новой спальне.       Пол предлагал мне занять комнату в передней части дома — лучше обставленную, более просторную, с видом на долину и озеро. Но я выбрал эту: белые стены, сосновые половицы, по которым приятно ступать босыми ногами, большое северное окно, глядящее на склон — тот вырастал до самого неба и выше.       Остальные комнаты были полны чужих вещей и воспоминаний (посуда, медная и фарфоровая, тесно расставленные на полках книги, шахматные фигурки, мотки цветной пряжи, каталоги с товарами для фермеров, узоры на половиках, цветы на занавесках, бархатистые изгибы дивана в гостиной), и только эта спальня была безупречно пустой. Она ничем не напоминала вычурное богатство кабинета Сарто, не заставляла проваливаться обратно в тот кошмар, из которого я с таким трудом выбрался. Никаких ковров, никаких пепельниц — только холодный металлический гвоздь, торчащий над головой. Я то и дело цеплялся за него взглядом, и каждый раз он словно заново вспарывал мне сердце, но боль эта приносила надежду.       Потом я сколотил рамку из дерева. В пристрое к дому, где хранились бочонки для сбора кленового сока и пыльно блестели ряды оплетенных бутылей, стоял верстак, и я несколько часов провел за ним с пилой и рубанком. Когда все было готово, я достал «Полдень на Марне», закрепил его в раме.       Повесил картину на стену.       Как мне было вернуть себе то, что отнял Паоло? Лишь довериться кому-то снова. И я доверился — приехал сюда, в этот край сахарных кленов и холодных горных рек, бегущих к океану. Повесил на гвоздь в пустой комнате единственное, что осталось у меня от прежней жизни. И новую жизнь — помятую, только из чемодана — повесил тоже. Расправил, как выстиранную и высушенную на ветру рубашку.       Отошел на несколько шагов. Поднял глаза. Зеленая вода Марны мягко светилась в февральских сумерках.       ***       Зима шла на убыль. В один из дней небо спустилось в долину, и воздух стал густым и влажным. Я встал поздно, с тяжелой головой, — всю ночь мне снился Нью-Йорк, и во сне я слышал его несмолкаемый шум: резкие гудки автомобилей, перестук женских каблуков, голос ветра, поднимающего пыль с тротуаров. Однако проснулся я в оглушающей тишине. Дом был пуст, с кухни не доносилось привычных уже утренних звуков и запахов, а из будки — столь же привычного собачьего лая. Я знал, что Пол сегодня собирался встать затемно, взять Джека и уйти с ним в лес — протаптывать очередную тропу среди кленов.       Накинув куртку, я вышел на задний двор. Пахло отсыревшим деревом; с края крыши срывались и падали капли воды, пробивая во льду глубокие лунки. Тучи, висящие над долиной, набухали то ли первым весенним дождем, то ли последним в этом сезоне снегопадом. От озера, со стороны Берлингтона, донесся протяжный гудок паровоза. Словно в ответ ему, из конюшни послышалось громкое ржание Эббота.       Я вернулся в дом, наскоро умылся, заправил постель и переоделся в рабочее — грубые брюки на подтяжках и теплую фланелевую рубашку. Развел огонь в плите, чтобы вскипятить воды. Принес из кладовой полфунта овса, несколько сморщенных прошлогодних яблок и морковку для Эббота, достал с ледника кусок оленины на ужин. Когда вода вскипела, я наполнил ведро и отнес его в конюшню. Убедившись, что у Эббота достаточно сена, залил крутым кипятком овес для обеденной каши и нарезал туда пару яблок. Подстилка в деннике казалась чистой, и я не стал выводить жеребца наружу, чтобы сменить опилки, а просто прошелся с метлой вдоль прохода, ведущего к овину. Овец Пол накормил перед уходом, и теперь они бродили снаружи, в обнесенном изгородью загоне.       Собрав яйца из-под кур и угостив Эббота морковкой, я вернулся в кухню. На столе истекал белесым жиром вчерашний цыпленок, оставшийся от ужина, а возле плиты остывал чугунок с кашей, которую Пол, очевидно, сварил рано утром. Его забота тронула меня и одновременно уколола чувством стыда: мне не хотелось пресной каши, не хотелось давиться холодной курятиной и грызть жесткое печенье, хранившееся в буфете, кажется, с прошлой осени, запивая все это дешевым кофе с разведенным в нем сухим молоком.       Да, после нашего приезда Пол купил фунт приличного чая в лавке в Харвуд-Гроув специально для меня — сам он пил кофе или воду, — однако на всем остальном старался экономить. Я знал, что он откладывает деньги: к следующему сезону Пол собирался заказать по каталогу запатентованную канадскую систему для сбора сока, которая позволила бы опутать сетью из эластичных трубок около тысячи деревьев. Еще Пол мечтал о тракторе — шустром, вездеходном устройстве марки «Фордзон», способном втащить груженую телегу на холм даже по раскисшей мартовской грязи. Такие имелись у пары-тройки его соседей, чьи фермы были разбросаны по склонам вокруг Харвуд-Гроув, и Пол каждый раз замирал, стоило ему услышать издалека звук их моторов.       Оба приобретения требовали больших затрат, что исключало возможность нанять этой весной на работу кого-либо кроме Огимы. Вот почему мне не составило труда убедить Пола не только разделить между нами рутинные фермерские заботы, но и принять мою помощь в сборе пасоки. А вот принимать мои деньги он отказывался наотрез, и наличные, которые я пытался ему всучить сразу по приезде, так и лежали на каминной полке в гостиной, знаменуя собой необыкновенное упрямство Форрестеров.       Мысль, пришедшая следом, была очевидной: мне нужно было наконец сходить за покупками самому. А это означало — впервые со дня приезда выбраться в Харвуд-Гроув и лично познакомиться с его жителями.       Погасив огонь в плите, я допил кофе, переоделся, оставил для Пола записку и вышел из дома.       Заблудиться я не боялся. Влажный вермонтский туман скрадывал очертания дальних гор и озера, однако поселок, протянувшийся вдоль подернутой льдом речки Харвуд-Крик, был прекрасно виден с холма. В самом его центре белела церковь, вокруг нее рассыпались невысокие кирпичные здания и добротные фермерские дома; у кромки леса стояли амбары, выкрашенные в цвет брусники, бычьей крови и бургундского вина.       Дорога, плавно изгибаясь, спускалась вниз; снег по обочинам набух от влаги, в колеях блестел лед, но я шагал легко, не боясь поскользнуться. На следующий же день после нашего приезда в Вермонт Пол проинспектировал мой гардероб и, конечно же, счел нью-йоркские костюмы, дорогое пальто и сшитые на заказ туфли из итальянской кожи совершенно неподходящими для здешнего климата. Он выдал мне одежду и обувь из своих запасов, и сейчас я был ему за это особенно благодарен — в том числе и потому, что в тяжелой, подбитой овечьей шерстью куртке и высоких ботинках на толстой подошве вполне мог сойти в Харвуд-Гроув за своего, не привлекая лишнего внимания.       Однако едва войдя в поселок, я понял, что надежды эти были тщетны: все, кого я встречал, рассматривали меня в упор, не стесняясь своего интереса, — рассматривали мое лицо, непривычно смуглое для этих мест, и волосы, падающие мне на плечи. Справедливости ради, их любопытство не было враждебным — женщины дружелюбно мне улыбались, мужчины приветствовали сдержанными кивками, — и все равно это было так непохоже на вечное безразличие нью-йоркской толпы, что на миг я ощутил острое желание повернуть назад и вновь спрятаться от всех в доме на холме.       Бакалейный магазин отыскался в самом центре Харвуд-Гроув, между ателье и аптекой. Колокольчик на двери звякнул, возвещая о моем приходе, и молодая женщина, стоявшая за прилавком, подняла голову на звук и улыбнулась.       — Добрый день! — В речи ее мне послышался шотландский выговор. — Не видела вас раньше. Вы откуда?       Удивительно, как этот простой, в сущности, вопрос заставил меня растеряться. Когда то же спрашивали в Нью-Йорке, ответ был очевиден: из Лондона. Но здесь, в Вермонтской глуши, кем я был? Потомком греков и креолов? Британцем? Или выходцем с Манхэттена?       — Я родом из Англии, — сказал я наконец, выбрав наиболее безопасный ответ.       — Приехали в гости к родственникам?       — Скорее, к другу. Я остановился у Пола Форрестера.       — О, конечно! — Лицо ее просияло. — Вы тот самый сослуживец Пола и большой любитель хорошего чая. Так?       Я кивнул:       — Да, вы правы.       — Тогда вам повезло, что вы зашли именно в мою лавку. — Она протянула мне ладонь. — Меня зовут Айли. Айли Логан, если угодно.       — Стефан Харт.       — Приятно познакомиться, мистер Харт. Так вы с Полом, получается, познакомились в Европе?       — Да. Мы вместе воевали.       — На Марне, так? — Айли отвела взгляд. — Мой муж тоже там был, в одной роте с мистером Форрестером. К сожалению, он не вернулся.       И хотя сказано это было с отлично отрепетированной непосредственностью, что-то кольнуло мне в сердце, когда я увидел, как она закусывает губу, словно удерживая внутри настоящие свои эмоции.       — Мне очень жаль, — тихо сказал я.       — Спасибо. — Она повела плечами, поправляя серебристую шаль, расшитую ландышами. — И все-таки в нашем поселке, к счастью, куда больше таких, как Пол — тех, кто отыскал дорогу назад. Уже слыхали о братьях Уоллесах?       От ее слов я невольно вздрогнул, и тень Тристана тут же замаячила у меня за спиной. А ведь он в любой момент может войти сюда, в эту лавку, подумал я вдруг. В любой момент я могу столкнуться с ним на улице. Интересно, узнал бы я его?       А он меня?       — Все пятеро участвовали в боях и приехали домой практически невредимыми, — продолжала тем временем Айли. — Вы можете представить такое?       — И правда, это редкое везение. — Я прочистил горло. — Но, кажется, Пол говорил, что их… шестеро?       — Да, однако младший, Тристан, был совсем еще ребенком, когда война закончилась.       — Наверное, это стало большим облегчением для всей семьи.       — Еще бы! Их матушка, миссис Уоллес, плакала от счастья, когда пришла новость о том, что наших солдат отзывают из Европы. Ну а вскоре и остальные ее сыновья вернулись домой.       — И чем же они теперь занимаются?       — Тристан помогает нашему ветеринару, доктору Макензи. Братья его работают по сменам на консервном заводе и на лесопилке, а в свободное время дежурят в добровольческой дружине. Если что-то случится, лучше обращаться к ним — полиции у нас нет. — Айли улыбнулась и быстро добавила: — Ну а если нужен хороший английский чай, это ко мне, в лавку Логана.       — Не сомневаюсь, что ваш чай способен в полной мере утолить мою тоску по родине, — ответил я со всей возможной учтивостью. — Расскажете, что именно у вас есть?       Из лавки Логана я вышел с холщовой сумкой, в которую Айли упаковала два фунта чая, две жестянки лимонного драже, коробку печенья, фунт табака для Огимы и огромную говяжью кость для Джека. Я не знал точно, что понравилось бы Полу, а потому взял для него плитку шоколада, бутылку свежих сливок и самый дорогой кофе, который Айли смогла отыскать в своих запасах.       После общения с ней я расхрабрился достаточно, чтобы заглянуть еще и в ателье, где заказал у местной портнихи, миссис Эллиот, несколько пар брюк и рубашек. Домой я возвращался уже после полудня и почти дошел до поворота, ведущего к ферме, когда на дороге показались всадники. Четверо крепких черноволосых мужчин с выправкой, характерной скорее для военных, чем для фермеров, они были здорово похожи друг на друга, и у меня не возникло ни малейших сомнений в том, что это та самая дружина братьев Уоллесов, которая наводила порядок в Харвуд-Гроув и окрестностях.       На перекрестке мы оказались почти одновременно. Я отошел к обочине, уступая им путь, однако вместо того, чтобы прогарцевать мимо, Уоллесы вдруг синхронно натянули поводья, приказывая лошадям остановиться.       Мы молча рассматривали друг друга: я — стоя в снежной жиже возле дороги, они — глядя на меня с высоты лошадиных спин. Потом один из них, высокий крепыш с курчавой бородой, спешился и шагнул ко мне.       — Джон Уоллес, — представился он, чуть приподнимая шляпу. — А ты наверняка тот самый загадочный приятель Форрестера, о котором толкуют в поселке?       — Мы с Полом вместе служили, — сухо ответил я.       Уоллес окинул меня цепким взглядом.       — Франция?       Я наконец посмотрел прямо на него. Правую щеку Уоллеса пересекал давно заживший рваный шрам, и стоял он немного скособочившись, словно скрученный застарелой болью под сердцем.       — Франция.       Он пожевал губу и вдруг улыбнулся, обнажив крупные, желтоватые зубы.       — Надолго к нам, мистер..?       — Харт.       — Мистер Харт, значит. Ну так?..       — Пока не закончится сезон сбора сока. Дальше видно будет.       Видно было, что мой ответ Уоллесу понравился. Он снова осмотрел меня с головы до ног, но на этот раз взгляд его был куда мягче.       — Лишние руки Форрестеру этой весной точно не помешают, — кивнул он. — Ну а в нашем поселке, похоже, на одного храброго джентльмена стало больше, так?       — Стало быть, так, — покорно согласился я.       Уоллес хмыкнул.       — Ладно, Харт, бывай. — Он протянул мне ладонь, и я крепко пожал ее. — Если тебе что-то понадобится, обращайся. И передавай привет Форрестеру.       Он взгромоздился обратно на лошадь, и все четверо, кивнув мне на прощание, продолжили свой путь по направлению к поселку.       Пока я поднимался на холм, с неба посыпался крупный, влажный снег. Усадьба встретила меня запахами и звуками: над каминной трубой поднимался дым, в загоне блеяли овцы, а из будки, стоило мне появиться на заднем дворе, послышался приветственный лай Джека. Оставив сумку с покупками возле двери, я почесал пса за ушами, а затем прошел через двор к конюшне.       Пол нашелся в деннике, где чистил Эббота. Рабочую куртку он повесил у входа, рукава закатал до локтей, и даже в полумраке конюшни я мог разглядеть, что кожа его за эти дни успела загореть под набирающим силу солнцем. Эббот услышал мои шаги и повернул голову, привлекая внимание Пола. Тот посмотрел на меня поверх загородки, улыбнулся.       — Спасибо, что заварил овес, — сказал он. — Эббот оценил. Слопал все за полминуты.       Я подошел ближе. Конь протянул ко мне морду, сверкнул глазом из-под рыжей челки, и я ласково потрепал его по шее.       — Секрет в том, что я не жалею яблок, — ответил я. — С помощью сладкого легко приручить кого угодно.       — И где же в таком случае мое яблоко? — шутливо спросил Пол.       Рука моя замерла на теплой шее Эббота. Пол… пытался флиртовать со мной? После всего, что случилось в эти две недели — а точнее, не случилось?       …с момента нашего приезда на ферму он не прикасался ко мне, и по утрам я просыпался один в остывшей за ночь спальне. Я выдумал сотню причин подобного поведения, но все чаще возвращался к мысли, что виной всему был Тристан — этот мальчик, что ждал его здесь в долине, пока Пол проводил дни и ночи со мной в доме на берегу океана.       — Могу предложить шоколад из лавки Логана, — пробормотал я.       Пол рассмеялся, и смех его, вопреки любой логике, отозвался теплой щекоткой где-то глубоко внутри меня.       — Ты был в лавке Айли?       — Да, купил продукты. И заодно заглянул к миссис Эллиот.       — Уверен, она вынула из тебя всю душу своими расспросами, пока снимала мерки.       Я пожал плечами:       — Могло быть и хуже. Зато скоро верну тебе твои рубашки и брюки.       — Носи сколько хочешь, — отмахнулся Пол.       Он вернулся к работе, и я, не зная, что еще сказать, огляделся по сторонам. Взгляд мой упал на тюки с сеном, сложенные слева, вдоль пустых сейчас денников. Что-то мерзкое заворочалось у меня под сердцем — черное, тягучее. Я представил очень ясно, как указываю Полу на эти тюки и задаю прямой, безжалостный вопрос:       Так это здесь ты впервые отымел Тристана Уоллеса?..       Я представил, как он мгновенно изменился бы в лице, а взгляд его стал бы беззащитным, точно у раненого коня.       В ту ночь, в ночь долбаного праздника урожая, здесь тоже лежали тюки с сеном?       Пол закончил чистить Эббота. Открыл калитку, вышел из денника. Нахмурился, перехватив мой взгляд.       — Что-то случилось?       Я откашлялся.       — Знаешь, я ведь не только с миссис Логан познакомился, — сказал я ровным голосом. — На обратном пути меня остановили братья Уоллесы. Джон передавал тебе привет.       Пол дернулся — будто хотел что-то ответить, но передумал. Плечи его опустились, скулы закаменели. Он все молчал и молчал, а потом выговорил тяжело:       — Я сегодня же вечером схожу в Харвуд-Гроув. Обещаю.       Отвернувшись, я снова бросил взгляд на тюки с сеном. На Пола я сейчас смотреть не мог — как не мог думать о том, что натворил. Я хотел бы дать им обоим еще немного времени, хотел бы упрятать поглубже собственную гордость, и обиду, и панику, возникающую у меня при мысли, что Пол в конце концов выберет его.       Но я не мог.       — Прости меня, — сказал я едва слышно.       Пол промолчал. Я задрал голову к потолку, втянул воздух через нос, чтобы загнать обратно подступившие слезы. Потом развернулся, толкнул створку ворот и вывалился из конюшни наружу, во двор, где танцевала последняя снежная буря этой зимы.       После обеда погода переменилась. Тучи унесло прочь, и ветер запел в каминной трубе. Голос его отзывался во мне тревогой: Пол так и не зашел в дом после нашего разговора, и я бродил бессмысленно из угла в угол, гоняя в голове одни и те же безрадостные мысли. Чтобы хоть чем-то занять руки, я раньше обычного принялся за ужин — сварил и растолок с маслом картофель, потушил морковь с кукурузой, поджарил на толстой чугунной сковороде два ломтя оленины.       Я заваривал чай, когда дверь распахнулась, и в кухню вошел Пол. Он принес с собой запах снега и теплый, сладковатый аромат конюшни.       — Ужин готов, — сказал я.       Пол кивнул. Он долго мыл руки, потом достал из буфета тарелку и положил себе еды. Я сел напротив него, воткнул вилку в мясо, отрезал кусочек, тщательно прожевал. Повторил то же самое несколько раз. Все это время я смотрел себе в тарелку: Пол не делал ничего, чтобы у меня был повод хотя бы взглянуть на него. Сердце мое разрывалось от обиды и вины, но я не произнес ни слова, и он тоже молчал.       Потом Пол ушел переодеваться, а я остался сидеть за столом, бездумно глядя в окно, за которым все гуще становились вечерние тени. Дорогой английский чай в моей чашке отдавал горечью, свежеиспеченное печенье крошилось и трескалось у меня в руках.       Прошло несколько минут, и я услышал шаги Пола. Он подошел ко мне, но я не мог заставить себя посмотреть на него и продолжал бессмысленно таращиться в чашку.       — Стефан, не жди меня, — сказал он. — Если я задержусь, ложись спать.       Что может заставить тебя задержаться, хотелось мне спросить, но я, конечно, промолчал.       Дверь хлопнула, я подождал какое-то время и выскочил на террасу, как был — в одной рубашке. Пол спускался по дороге в долину, и я наблюдал за ним, пока он не скрылся за изгибом холма. Только тогда я наконец поднял глаза и вдруг увидел мир, лежащий передо мной.       На западе, над озером Шамплейн, солнце садилось в дымку, и закатный свет блестел сдержанно и тускло, как старинная монета. Золотистые облака горели на темно-синем небе, на склонах холмов темнели кленовые рощи, а дальше, до самого Берлингтона, простирался бесконечный, необъятный, великий северный лес.       Что-то зачесалось у меня прямо под кожей — нестерпимо, невыносимо. Я бросился обратно в дом, выволок из-под своей кровати чемодан. Отыскал папку для набросков, в которой еще оставалось несколько листов плотной бумаги. Внутренний зуд подстегивал меня: свет уходил, нужно было торопиться. Вернувшись на террасу, я устроился на широкой скамье и лихорадочно набросал очертания будущего рисунка — четкую линию гор, мягкие изгибы холмов, кудрявые облака кленов. Солнце было на моей стороне: закат длился и длился, и цвета оставались все такими же насыщенными, так что я успел закончить с эскизом и открыть коробку с гуашью, которую обычно использовал для работы с бумагой. И когда первый жирный мазок лег на холст, я забыл обо всем — о холоде февральского вечера; о нашем неловком ужине; о том, где и с кем сейчас Пол.       В конце концов сумерки все же опустились в долину, а я промерз так, что пришлось перебраться в гостиную и писать дальше по памяти. Закончив, я отнес рисунок в свою комнату и положил на комод, сказав себе, что раскритикую его утром, на свежую голову. Однако о том, чтобы лечь спать, не могло быть и речи, — слишком сильно я был взволнован тем, что впервые за долгое время взял в руки кисть. А потому я заварил свежий чай, разжег камин в гостиной и устроился в кресле с первой попавшейся под руку книгой, чтобы дождаться Пола.       Он вернулся, когда дрова почти прогорели. Проходя мимо гостиной в кухню, бросил на меня короткий взгляд, но не сказал ни слова. Я слышал, как он налил себе воды из чайника, как отодвинул стул и сел за стол. Свет он зажигать не стал.       Если бы Пол зашел в гостиную, если бы опустился на диван, я мог бы счесть это приглашением и сесть рядом. Положить руку ему на плечо, обнять. Но я знал: что бы там ни случилось между ними, это не мое дело. И Пол тоже это знал, и потому выбрал темную кухню, жесткий стул и стол, который в любом случае разделил бы нас.       И я так же молча ушел к себе, разделся и забрался под одеяло.       Постель казалась влажной, как будто в доме никто не жил целую зиму. Я не стал задергивать занавески, и теперь в раме окна мог видеть темные кроны кленов, уходящий ввысь склон, а высоко над ним — дрожащие от холода звезды. Чуть погодя раздались шаги Пола: он прошел к себе в спальню, стукнул дверью. Сетка его кровати что-то пропела, когда он лег, и дом погрузился в ту особую, плотную тишину, которая бывает только глухой ночью на самом краю света, в сотнях миль от больших городов.       ***       После того вечера я рисовал, не останавливаясь. С собой у меня был небольшой рулон серебристого льняного холста, и я сколотил несколько подрамников разного размера. Каждую свободную минуту теперь я проводил наедине с коробкой красок, а в перерывах между работой делал наброски на чем придется, включая оберточную бумагу из лавки миссис Логан, а иногда с трудом сдерживался, чтобы не начать выводить рисунки углем — прямо на белой стене дома. Постепенно я обнаружил, что моя манера накладывать краски меняется, — а с ней меняется характер рисунков. Карандашные эскизы стали более детальными, масляные же пейзажи наоборот — упростились, избавились от лишнего шума, приобрели почти геометрическую четкость форм. Я много экспериментировал с цветом, стараясь не столько копировать реальность, сколько переизобрести заново те уникальные оттенки воздуха, неба, снега, деревьев и камня, которые дарила мне долина Харвуд-Крик. Мелких мазков я теперь избегал, чаще используя мастихин, чем кисть, отчего мои работы казались незаконченными и больше напоминали наброски, но при этом все равно вызывали у меня радость, какой я не испытывал уже очень давно.       Пол наблюдал за мной молча, никак не комментируя и не оценивая мою увлеченность, однако на следующий же день после того, как я взялся за краски, он поднялся в мансарду и принес из спальни мистера и миссис Форрестер яркую лампу, при свете которой я мог рисовать даже по вечерам. Еще через какое-то время, после очередной его вылазки в Харвуд-Гроув, я нашел у себя на кровати банку лимонных драже, полфунта хорошего черного чая и — блокнот в кожаном переплете. Изначально предназначавшийся, очевидно, для хозяйственных записей, он идеально подошел для набросков, и этот жест, одновременно галантный и сердечный, тронул меня до глубины души.       О Тристане мы больше не говорили, и тень его, стоявшая между нами, становилась прозрачнее с каждым днем. Пол вновь начал прикасаться ко мне с той непринужденной легкостью, которую я так ценил в нем с нашей первой встречи, и эти касания, пока вполне невинные, сулили мне нечто большее. Однако я не переходил границу, очерченную Полом в его собственных владениях, и на этот раз готов был дать ему столько времени, сколько потребуется.       А вот в остальном времени у нас почти не осталось: март был все ближе, из долины уже поднималось тепло, и ручьи звенели подо льдом, и сердцевина сахарных кленов вот-вот должна была набухнуть сладким прозрачным соком. И наконец наступило то самое утро, когда Пол, выйдя на задний двор, глубоко вдохнул и сказал:       — Началось.       Мы позавтракали более плотно, чем обычно, оделись более тепло, чем обычно, и, закрепив за спиной бочонки, двинулись вверх по склону. За нами бесшумной тенью скользил Огима, король кленоварни, лес звенел от радостного лая Джека, и теплый ветер дул со стороны океана.       ***       В один из дней мы с Полом вернулись домой поздно — из-под деревьев уже выползли тени, и первое весеннее полнолуние этого года яблоком повисло в небе. От усталости тело гудело. Какое-то время я всерьез раздумывал над тем, чтобы отправиться спать прямо так — без ужина, в мокрой от пота рубахе, — однако Пол уже развел огонь и наполнил водой чугунный бак, встроенный в плиту.       — Будешь мыться первым? — спросил он.       — Уступлю тебе эту честь, — пробормотал я в ответ, поднимаясь, чтобы ему помочь.       В доме была оборудована ванная комната с поддоном и душем, но обычно нам не хватало сил, чтобы носить воду в ведрах туда, и мы устраивали мытье прямо на кухне. Так было и на этот раз: Пол приволок из кладовки лохань для стирки, а я наполнил ее кипятком, долил холодной воды и сходил за полотенцами, мочалкой и куском мыла — того самого, с кедровой отдушкой.       — Ваша купальня готова, сэр, — я указал на лохань тем царственным жестом, которым коридорный самого дорогого нью-йоркского отеля мог бы указать постояльцу на ванну, полную душистой пены. Однако Пол не стал мне подыгрывать. Он молча спустил с плеч подтяжки, стянул через голову рубашку, расстегнул верхний болт на джинсах… и замер. Шея и скулы его внезапно налились румянцем, природа которого мне была вполне понятна.       — Мне выйти, как всегда? — поинтересовался я непринужденно. — Или на этот раз остаться?       Пол поднял на меня взгляд, полный отчаяния. Глаза его в желтом электрическом свете блестели зеленью.       — Стефан, я…       — Могу намылить тебе спину, — быстро проговорил я. — А потом ты окажешь мне ответную любезность.       От этих слов Пол каким-то непостижимым образом сумел покраснеть еще сильнее — словно и не было той ночи в Нью-Йорке, словно не он ласкал и целовал меня в доме на берегу океана, словно его возвращение в Вермонт обнулило весь предыдущий наш опыт. И внезапно мне нестерпимо захотелось дотронуться до него, обнять его, ощутить, как бьется его сердце.       Я сделал шаг вперед. И еще один.       Пол смотрел на меня, кусая губы. Я подошел к нему совсем близко, очертил взглядом его лицо — нос, скулы, рот, складку между бровей. Запах кедрового масла и можжевельника стал ярче и гуще. В кухне было так тихо, что я слышал, как за окном, среди кленов, гулко ухает филин, а где-то далеко, на краю долины, гудит ночной поезд, идущий в Монреаль.       — Пол… — начал я.       — Можно я тебя поцелую? — перебил он меня.       Я кивнул, и тогда он подался вперед, прикоснулся губами к моим губам, прижался всем телом, и я вдруг почувствовал такое облегчение, что едва удержался на ногах: оказалось, я скучал по Полу и его прикосновениям гораздо сильнее, чем мог себе в этом признаться. Кожа его пахла так знакомо, и его полуобнаженное тело под моими ладонями было таким горячим, таким нужным и желанным, как будто после долгого путешествия я наконец вернулся домой.       Пол простонал что-то мне в рот, и стон этот вибрацией прошил меня насквозь. Кровь прилила к паху, в грубых рабочих брюках стало тесно. Я отстранился через силу. Обернулся к окну, в стекле которого отражались наши силуэты.       Шепнул: сейчас вернусь.       Погасил свет.       Кухня наполнилась холодным лунным сиянием. Пол все так же молча стоял возле лохани, и я слышал его тяжелое, прерывистое дыхание. Я подошел к нему. Сказал:       — Повернись.       Он медленно повернулся ко мне спиной, и от одного только ожидания по телу его прокатилась волна дрожи, которую и я почувствовал тоже — словно стал с ним одним целым.       Я сделал еще шаг, встал к нему почти вплотную, протянул руки. Ладони мои скользнули вниз — по бокам, по горячему животу и ниже, расстегнули оставшиеся болты на его брюках, стянули их с бедер вместе с бельем.       Теперь Пол был полностью обнажен и дышал часто и шумно. Я положил ладонь ему между лопаток и тихонько подтолкнул вперед, к лохани. Он шагнул в воду, опустился на колени, по-прежнему спиной ко мне.       Он молчал. Он ждал меня.       Я разделся. От меня несло потом и несвежим бельем, но мне было все равно. Пол протянул руку, не глядя, я сжал его пальцы в своих. Он откинул голову назад и, чуть повернувшись, прижался щекой к моему бедру. Я выдохнул со стоном, не в силах больше терпеть, и тогда он развернулся ко мне всем телом, шумно плеснув на пол мыльной водой, положил ладони мне на бедра и накрыл мой член ртом.       Я охнул и подался вперед — чтобы быть глубже в нем, чтобы пройти еще дальше. Пол сомкнул губы, втянул воздух, дотронулся до меня горячим языком, пропустил в себя, — и этого хватило. Я дернулся в его руках, простонал что-то невнятное и кончил. Однако вместо того, чтобы отстраниться, обтереться, избавиться от моего запаха, Пол наоборот — вжался носом мне в пах и слизал все до последней капли. И звук, с которым он сглотнул после всего, выбил из меня остатки сил, и я упал на колени перед ним, тяжело дыша.       Потом я открыл глаза и увидел, как Пол улыбается мне. Поймав мой взгляд, он слегка подвинулся и сказал:       — Иди сюда.       Я заполз в лохань. Вода была едва теплой. Я протянул руку, обхватил его член, провел по нему ладонью. Пол выгнулся, запрокинул голову, выдохнул — длинно, со стоном. Потом еще раз, коротко, и снова — длинно. В лунном свете я увидел, как кривится его рот, движения мои стали быстрее, и через несколько мгновений в ладонь мне выплеснулось горячее — куда горячее воды в лохани.       Какое-то время мы молчали. Затем Пол потянулся ко мне и снова поцеловал, нежно и глубоко. Оторвавшись от моих губ, он уткнулся лицом куда-то мне в висок.       — Давай вылезать, — прошептал он. — Я смертельно хочу спать.       — Нам, между прочим, тут еще убираться, — ответил я, и Пол снова застонал, но уже без всякого удовольствия.       — Завтра, — решил он, и по голосу его было слышно, что он улыбается. — И, пожалуй, выйдем из дома на час позже.       После этого почти каждую ночь мы проводили в одной постели. Слишком вымотанные сбором сока, чаще всего мы ограничивались торопливыми нежными ласками, после которых я засыпал в объятиях Пола, ощущая, как на моей коже сохнет его и мое семя, как смешиваются наши запахи в темноте спальни. Иногда я просыпался раньше него, в предутренних сумерках, и тянулся за блокнотом для набросков, чтобы почти вслепую зарисовать то, как он спит, вытянувшись во всю длину своего гибкого, сильного тела, и как тени ложатся на его лицо и плечи, и жалел я тогда только об одном — что не могу передать на бумаге дыхание Пола, и его острый, свежий запах, и то, как дрожат его ресницы, когда перед самым пробуждением сон его становится беспокойным и горячим.       С каждым днем мы становились все ближе друг к другу, и в какой-то момент, наткнувшись в шкафу на платье Иды, я не стал прятать его обратно. В нем я мог быть кем-то другим — не британским джентльменом, не студентом Оксфорда, не солдатом Антанты и не безродным художником, зависимым от чужих прихотей. В нем я мог быть собой — свободным, счастливым, настоящим.       Ну а потом Сарто до нас все-таки добрался.       Мартовский вечер, Паоло у нас на террасе, и за его спиной — двое парней в мешковатых костюмах и кожаных куртках. Двое гангстеров клана Манчини (я наконец могу себе в этом признаться: Сарто связан с мафией, а я так и остался связан с Сарто), — и у одного в наплечной кобуре револьвер, а другой ласково сжимает томми-ган.       Сарто щурится, осматривая меня с головы до ног, его взгляд шарит по моему телу, обтянутому зеленым шелком с каплями мелкого жемчуга по подолу.       — А для меня ты так не одевался, Стефан. Или мне теперь звать тебя Стефани?       Пол медленно тянется к карабину, спрятанному над притолокой. У него нет никаких шансов против этих троих, и потому я делаю шаг вперед, заслоняя его плечом, и чувствую, как его судорожный выдох касается моей кожи.       — Зачем ты приехал?       Сарто улыбается мне.       — Впусти, и узнаешь. Или так и будешь держать нас на крыльце?       ***       В гостиной Форрестеров — сразу пятеро мужчин. Сарто устраивается в кресле, жестом указывая, чтобы мы сели на диван. Его люди остаются стоять: тот, что повыше и помощнее, занимает позицию у окна, выходящего на дорогу, второй следит за нами из-за спины Паоло.       — Я могу переодеться?       — Зачем же? — тянет Паоло. — Ты чудесно выглядишь, Харт. Думаю, мистер Форрестер тоже оценил твой наряд по достоинству.       Я слышу, как один из его людей пытается подавить смешок, и стискиваю зубы. Я понимаю, что выгляжу жалко и нелепо — даже более нелепо, чем если бы они застали меня обнаженным, — и горечь наполняет меня при мысли о том, что этот подарок я преподнес Сарто своими же руками.       — Для чего ты приехал? — повторяю я.       Паоло смотрит на меня глазами цвета переспелого инжира.       — Наверняка ты думаешь, что я хочу тебе отомстить за тот… — он перебирает пальцами в воздухе, силясь подобрать правильные слова, — …акт неповиновения, назовем его так.       — А разве нет?       Паоло снисходительно улыбается.       — Вовсе нет, — говорит он, и его голос звучит мягко, но сейчас эта мягкость не вызывает у меня ничего, кроме страха. — Я всего лишь хочу снова позаботиться о тебе, как делал это последние несколько лет. Не в моем стиле быть злодеем, ты знаешь.       — Тогда почему ты приходишь сюда без спроса, да еще и в компании… этих?       Эти заметно напрягаются, но Паоло лишь качает головой.       — Дикие места, дикие нравы! — восклицает он с усмешкой. — Кто знает, какие неприятности могут ждать отменно одетого итальянца в вермонтской глуши? Я лишь забочусь о своей безопасности.       — Здесь было абсолютно безопасно, пока не появился ты, — вдруг произносит Пол сквозь зубы.       Паоло смотрит на него, а затем переводит взгляд на своего человека и поднимает палец вверх. Я холодею от ужаса, пытаясь представить, что может означать этот жест, но гангстер уже идет к двери, и через мгновение лампа под потолком вспыхивает желтым светом, — и ничего более.       Паоло откидывается в кресле, достает из кармана пальто портсигар. Медленно раскуривает. От знакомого запаха меня начинает мутить. Паоло выдыхает дым, смотрит на меня.       — Думаешь, я плохо тебя знаю, Стефан? — говорит он. — Я знаю все твои страхи, знаю, какие демоны борются в тебе.       — И какие же? — Кажется, голос у меня дрожит.       — Ты боишься оказаться никому не нужным и при этом до последнего отстаиваешь свою независимость. Ведь так? — Сарто переводит взгляд на Пола. — Мистер Форрестер наверняка подтвердит: ты из кожи вон лезешь, доказывая, что чего-то стоишь. Оплачиваешь продукты, помогаешь по хозяйству. И отдаешься ему каждую ночь, лишь бы оставаться полезным. Я прав?       Никто из нас ему не отвечает, но Паоло и не ждет ответа.       — Пройдет месяц или год, и ты сбежишь с этой фермы, потому что почувствуешь себя ненужным и одновременно захочешь свободы. — Сарто выпускает из легких еще одно облако дыма. — Но только я могу дать тебе и то, и другое. Накормить, если можно так выразиться, обоих твоих демонов.       — Да что за бред ты несешь? — снова не выдерживает Пол, и хотя я благодарен ему за поддержку, меня вновь пронзает страх. Но Сарто лишь жмурится довольно — настолько он уверен в своей власти и своей правоте.       — Стефан, дорогой. — Он мягко мне улыбается. — Скажи, ты тоже воспринимаешь мои слова как бред?       И вот он, момент истины, да? Не отводя от него взгляда, я произношу очень осторожно — так осторожно, будто под ногами у меня бездна:       — Ты прав, Паоло.       Ловлю проблеск удовольствия на его лице, слышу, как Пол резко втягивает в себя воздух.       — Ты очень хорошо меня знаешь, — продолжаю я. — И потому ты знаешь, что я никогда, ни разу в жизни, не поступал так, как хочу.       Вот теперь Сарто удивлен. Удивлен, но молчит, и я пользуюсь этим молчанием, чтобы снова открыть рот — готовый к тому, что в любой момент мне могут его заткнуть.       — Ты знаешь, Паоло, что я всегда плыл по течению. Подчинялся то учителям в Итоне, то оксфордским преподавателям. Отправился на войну, чтобы не попасть в тюрьму. Уехал из Англии, чтобы не мешать брату строить карьеру в Форин-офисе. Связался с тобой, чтобы иметь возможность выставляться…       В глазах Сарто сверкает ярость — будто молния в черном небе.       — Хочешь сказать, ты этого не хотел? — шипит он. — Неужели я мало для тебя сделал?       — Ты много для меня сделал, — отвечаю я, чуть смягчив тон, — и я очень тебе благодарен. И мне правда было с тобой… хорошо. Но это не то, чего я желал на самом деле.       — О Господи, Стефан! — Паоло вдруг смеется, и это, пожалуй, пугает куда больше, чем вспышка ярости. — Сейчас ты скажешь, что тебе всегда были милее эти… фермерские угодья? Эта убогая жизнь в лесу?       Он обводит глазами гостиную, и я вижу, как взгляд его буквально спотыкается — на потертом от времени ковре, на обивке дивана цвета детской рвоты, на моих ладонях, загрубевших от тяжелой работы. Но Сарто не знает, что есть и другое. Холсты с рисунками в спальне. Утреннее солнце, встающее в дымке над озером. Запах от рубашек Пола, которые он откладывает для стирки. И то, как я целую его, и то, как он отвечает на мои поцелуи.       И я знаю, что хочу остаться здесь. Хочу писать картины, собирать кленовый сок и пить кофе с видом на долину. Я хочу увидеть, какой бывает весна в Зеленых горах, и какая здесь осень. Даже если у меня в жизни не будет больше ни одной выставки, даже если мои рисунки не увидит никто кроме Пола, — это того стоит. Этот покой, этот свет того стоит.       Но я молчу. Сарто не будет слушать. Никто не будет слушать. В горле у меня камень, и слюна на вкус как дорожная пыль.       Докурив, Паоло вдавливает окурок в подлокотник кресла. По ткани расползается уродливое черное пятно. Сарто наблюдает за этим с каким-то детским удовольствием, потом переводит взгляд на меня.       — И еще одно, Стефан, — говорит он тихо и внятно. — Ты так и не закончил мой портрет. И сейчас я вправе требовать с тебя компенсации — особенно учитывая, сколь… весомым был твой гонорар.       Я тут же вспоминаю: встречи с Паоло в особняке на Риверсайд-драйв и его короткий толстый член во мне. И что-то лопается у меня внутри — то ли струна рвется, то ли разбивается хрустальный бокал. Я набираю в легкие воздух, пропахший табачным дымом и гарью, и на выдохе говорю одно слово:       — Нет.       Паоло вскидывает брови.       — В каком смысле?       — Я не буду отрабатывать этот гонорар, — говорю я. — Потому что твой портрет закончен.       Он смотрит на меня, потом на своих людей. Он улыбается, приглашая их разделить творящееся здесь веселье, но те стоят столбами и делают вид, что не понимают ни слова из нашего разговора. И тогда Паоло начинает злиться: я вижу, как ноздри его раздуваются, и скулы остро проступают на смуглом лице.       — Портрет не закончен, — произносит он. — Ты прекрасно знаешь, что на нем только один слой, да и тот с белыми пятнами.       В голосе его усмешка, но под ней лед. Я приподнимаю брови, улыбаюсь чуть заметно — и только Бог знает, чего мне стоит эта улыбка.       — Но разве не ты говорил мне, что в искусстве важнее всего идея, а не ее воплощение?       — Что ты хочешь этим сказать? — спрашивает Сарто раздраженно. Я же, напротив, абсолютно спокоен. Да, меня по-прежнему держит под прицелом какой-то итальянец из банды Манчини, но я позволяю себе насладиться этим чувством — пусть оно и продлится всего несколько мгновений.       — Ну же, подумай, Паоло! — говорю я, подаваясь чуть вперед. — Ты же так хотел оставить след в искусстве! И эта работа дает тебе такой шанс. Но ключ к ней — как раз в том, что она не закончена.       Теперь меня слушают абсолютно все — даже тот громила, что должен следить из окна за дорогой, ведущей вниз, в Харвуд-Гроув       — Какое значение для истории имеют эти белые пятна? — продолжаю я. — Ты ведь знаешь ответ, Паоло! Так расскажи об этом всем. Пригласи в галерею… да хотя бы Стиглица. Пусть сделает снимок этой работы. А ты объяснишь ему, что портрет не закончен, потому что ты трахал меня вместо того, чтобы позировать. А потом изнасиловал прямо в своем кабинете.       В гостиной повисает страшная, плотная тишина. Рот Паоло сжимается в линию, но он молчит. Он молчит, поэтому я продолжаю говорить, обмирая от собственной наглости:       — Паоло, я ведь не по своей воле приехал сюда, в этот чертов лес. Это из-за тебя я бежал из Нью-Йорка. Но я больше не хочу тебя… — Освобождающая правда вдруг поднимается изнутри, и я добавляю: — И я больше не боюсь тебя. Я рад, что ты жив и здоров, но не хочу и дальше винить себя в том, что случилось. Мы друг другу ничего не должны.       Я наконец замолкаю. Ужас, уступивший место храбрости, возвращается. Где-то открыто окно, думаю я, потому что по мгновенно взмокшей коже тянет сквозняком.       Паоло не смотрит на меня. Он достает портсигар, снова закуривает. И я замечаю то, что меня хоть как-то утешает, — его пальцы чуть дрожат, и спичка загорается с третьей или четвертой попытки.       — Я тебя понял, Харт, — говорит он невнятно, потому что между губ у него зажата эта толстенная вонючая сигара. — Очень проникновенная речь. Да, ребята?       Тот, что стоит у него за спиной, приподнимает револьвер, и теперь дуло его смотрит прямо на Пола. И Сарто тоже смотрит на Пола, и взгляд этот не сулит ничего хорошего.       — Мистер Форрестер, я не хотел, чтобы до этого дошло. — Голос его звучит мягко, но по тому, как он глотает гласные, я понимаю, насколько он не в себе — Мне очень жаль, поверьте, но раз уж этот юноша держит меня за дурака, кому-то здесь придется быть серьезным… Гвидо?       Громила, стоящий у окна, вдруг идет прочь из комнаты. Мы слышим его шаги в прихожей, потом хлопает входная дверь, и через несколько мгновений он снова появляется в гостиной. В руках у него внушительная стеклянная бутыль, в ней — прозрачная жидкость.       — Вам придется выбирать, мистер Форрестер.       Гвидо поворачивает ладонь, пробка издает громкий звук, и по комнате разливается острый, резкий запах. Я поворачиваюсь к Полу и вижу, как расширяются его глаза. Паоло кивает, и Гвидо вдруг замахивается, словно хочет вышвырнуть бутылку в окно. На пыльных шторах остается темная влажная полоса, а потом еще одна и еще; он шагает по комнате, он льет жидкость на мебель, на пол, на стены, и гостиная наполняется этим тошнотворным запахом.       Я сижу в оцепенении. Пол вскакивает на ноги, не обращая никакого внимания на человека с револьвером, смотрит на Сарто, сжав кулаки, а потом переводит взгляд в прихожую, и уж теперь-то я вряд ли могу помешать ему достать винтовку, спрятанную над притолокой.       Я не могу, но Паоло может. И тот, второй, с револьвером, заходит мне за спину. Я чувствую прикосновение металла к своему затылку.       — Мистер Форрестер, я не договорил. — Голос Паоло сочится любезностью. — Присядьте, пожалуйста.       Пол замирает. Оглядывается на меня, и револьвер начинает давить чуть сильнее. Я непроизвольно выдыхаю, и Пол тяжело опускается обратно на диван. Что-то обрывается у меня внутри, когда я вижу его лицо, пустое и страшное.       — Все, чего я хочу — это вернуть свое, — продолжает тем временем Сарто. — И цена тому, что вы забрали у меня, мистер Форрестер, — ваша ферма.       Его слова могли бы прозвучать нелепо и театрально, но Паоло сейчас такой тихий и ласковый, а в глазах его клубится тьма, и все это вкупе с резким запахом керосина скручивает мои кишки и вяжет из них узлы.       И тут раздается голос Пола:       — Ты сказал, у меня есть выбор.       Сарто переводит взгляд на него, смотрит с любопытством, но остается абсолютно серьезным.       — Именно так, мистер Форрестер. — Он обращается к Полу как к равному, вычеркивая меня из этого разговора — будто я не более чем тень на стене, вчерашняя газета, запах погасшей свечи. — Вы можете оставить себе Стефана… уж не знаю, в каком качестве — постельной игрушки, компаньона или прислуги на ферме. Но тогда я заберу ваш дом.       Паоло снова кивает, и Гвидо достает из кармана куртки спички.       — Или вы отпускаете его со мной в Нью-Йорк. В этом случае вам придется, конечно, сменить занавески, однако это будет наименьшей из ваших потерь.       — Я люблю Стефана.       Пол говорит это негромко, без эмоций, и его слова почти не слышны — наверное, оттого, что в висках у меня оглушительно бухает кровь. Приходится остановить ход мыслей и повернуть его вспять, прокрутив, как кинопленку, чтобы осознать: Пол действительно это произнес.       Сарто, кажется, тоже обескуражен: голова его непроизвольно дергается, и это движение выдает его замешательство.       — К чему вы это сказали, мистер Форрестер? — аккуратно спрашивает он.       — Я люблю Стефана, — повторяет Пол. — Разве не очевидно, каким будет мой ответ?       — То есть вы готовы променять дом ваших родителей на это… весьма потасканное тело?       Пол молчит, но не как человек, который может передумать, а как человек, которого страшно утомила вся эта возня. Я смотрю на него, на его профиль, знакомый до малейшего изгиба, и даже запах керосина уже не кажется мне таким пугающим.       — Я тоже люблю тебя, — вдруг произносит мой рот. Сам произносит, безо всякого участия остальных органов.       Пол поворачивается ко мне. Он улыбается.       — Как же вы мне надоели, — говорит Паоло с досадой; голос его — словно металл по стеклу. — Бернардо?..       Бернардо — тот, что с револьвером, — хватает меня за волосы и рывком поднимает с дивана. От резкой боли глаза наполняются слезами, и я сжимаю челюсти, чтобы не выпустить наружу ни единого звука. Бернардо выволакивает меня в прихожую, тащит на террасу и вниз по ступеням. Следом Гвидо выводит Пола.       Под ногами у нас лед, над головой — темное, полное звезд небо, где-то далеко внизу светятся огни Харвуд-Гроув. Холод жуткий, он вонзается мне в босые ступни миллионами иголок. Пол стоит рядом. Его рука находит мою, сжимает ее, и я вспоминаю.       Я люблю Стефана.       Горячая волна накрывает меня с головой от этих слов. Мне больше не холодно.       Паоло спускается с террасы последним. Надевает шляпу. Смотрит на нас нечитаемым взглядом.       — Бернардо, будь добр, — произносит он.       Тот кивает, возвращается в дом. И через мгновение мы видим сквозь оконное стекло, как внутри расцветает огромный огненный цветок.       Время сжимается и растягивается до бесконечности.       Пол пытается рвануться обратно, и я в последний момент успеваю обхватить его поперек туловища, едва не сбивая с ног. Что-то говорю ему, быстро и невпопад, — то ли уговаривая, то ли угрожая. Он затихает, в глазах его отчаяние, на лицо ложатся оранжевые отблески.       И тут вдруг я понимаю, что «Полдень на Марне» остался на стене в моей спальне.       Томми-ган смотрит на нас, и револьвер смотрит на нас, но я выпускаю Пола и бегу обратно. Пол что-то кричит мне вслед, а потом раздается несколько выстрелов — под огромным черным небом Вермонта револьвер негромко щелкает, будто кто-то ломает сухие ветки. Кажется, я слышу собачий лай и голоса — они не похожи на голоса Паоло и его людей, но мне плевать: я птицей взлетаю на террасу, и вот я внутри.       Тут дымно и горячо; гостиная горит, и огонь этот освещает мне путь. Я бегу по коридору, считаю двери по правую руку: первая — спальня Пола, вторая — моя. Здесь пока нет огня, но запах становится совсем невыносимым, я с трудом могу вдохнуть и ничего не вижу из-за дыма. На стене темнеет прямоугольник холста. Я протягиваю к нему руки, и в то же мгновение кто-то обхватывает меня сзади за плечи.       — Стефан! — кричит он мне в ухо. — Уходим, немедленно!       Сдираю картину с гвоздя, поворачиваюсь. Пол смотрит на меня, взгляд у него дикий.       — Окно! — ору я в ответ, заходясь в кашле. Легкие горят и пульсируют, горло дерет, и голова начинает кружиться.       Пол оглядывается по сторонам, потом бросается к бюро, на котором стоит мой ящик с красками, хватает его и швыряет в окно. Стекло осыпается со стеклянным звоном, внутрь врывается морозный воздух, и в голове у меня проясняется, но пламя за нашими спинами ревет громче и яростнее: огонь уже в коридоре и вот-вот проползет в комнату. Пол тащит меня к окну, помогает забраться на подоконник и выталкивает наружу, потом вылезает сам.       Снег обжигает ступни. Земля ходит ходуном, черное звездное небо качается, раздуваясь как парус. Я опускаю картину прямо на снег, падаю на колени и чувствую, как из желудка поднимается обжигающая горечь и выходит из меня вместе с остатками дыма.       — Стефан, — шепчет Пол, склоняясь ко мне.       Он кладет руку на мое плечо, мягко заставляя подняться на ноги. Убирает волосы с моего лица. Легкие у меня по-прежнему горят и сопротивляются слишком глубоким вдохам, отчего я дышу часто и мелко, как собака в жару.       — Нужно идти, — говорит он. — Пойдем, иначе ты замерзнешь.       — Куда? — голос у меня хриплый, слова едва различимы. — Там же Паоло и эти…       — Пойдем, — повторяет Пол таким ласковым тоном, каким мог бы уговаривать маленького ребенка. — Они нам больше не угрожают. Ну же, Стефан…       И я подчиняюсь ему. Поднимаю картину, отряхиваю, прижимаю к себе. Нам нужно обойти дом, — и Господи, какой же он огромный! — и мы бредем по заднему двору, кажется, целую вечность. В какой-то момент ноги у меня окончательно теряют чувствительность, и я с размаху сажусь в снег. Пол падает на колени рядом со мной, стаскивает с себя носки, натягивает их мне на ноги, а потом берет мои ступни в свои ладони, чтобы согреть.       — Стефан, — бормочет он. — Прости меня, Стефан…       Я не понимаю его. Это же я должен просить прощения. Это его дом сейчас пылает, рассыпая огненные искры по темному мартовскому небу.       — Пол, — шепчу я. — Пол, как ты можешь такое говорить… Все это только моя вина.       Пол мотает головой, но не спорит и вместо этого встает сам и помогает подняться мне. Он обнимает меня, поддерживая, мы делаем еще пару десятков шагов и наконец-то приходим туда, куда нужно.       В свете пожара нам прекрасно видно все, что происходит перед домом. Паоло и его люди стоят с поднятыми руками: всех троих держат на мушке крепкие чернобородые мужчины — братья Уоллесы. Огима тоже здесь. В одной руке он сжимает ружье, другой удерживает за ошейник Джека, и тот исступленно лает, перебирая лапами по утоптанному снегу.       Потом нас замечают. Все они — Паоло и его бандиты, Джон Уоллес и его братья, Огима и его пес — поворачиваются к нам и смотрят. Смотрят во все глаза, и тогда я вспоминаю, что на мне по-прежнему платье Иды — рваное, перепачканное копотью и рвотой.       Я останавливаюсь, чтобы снова не свалиться в снег, перехватываю картину, прижимаю ее к себе как щит, заслоняясь от чужих глаз. Слева от меня — Пол, тепло его полуобнаженного тела, огонь его сердца. Справа — пылающий дом, мое последнее убежище и наше единственное укрытие в этом суровом северном краю.       Укрытие, которое никого не спасло.       Огима вдруг опускает ружье и идет к нам, на ходу снимая с себя куртку и жилет из выделанной оленьей шкуры. Накидывает куртку мне на плечи, протягивает жилет Полу, на котором по-прежнему нет ничего, кроме брюк, и становится справа от меня, заслоняя идущий от пламени жар. Джек садится у наших ног, вывалив язык.       Теперь нас четверо, и я осмеливаюсь взглянуть на Паоло. Он расслаблен, несмотря на направленные на него стволы, а на лице его написаны раздражение и скука. Сарто перехватывает мой взгляд, криво улыбается.       — И что дальше, Стефани? — спрашивает он громко, чтобы голос его был слышен за ревом пламени. — Вряд ли твои друзья настолько глупы, чтобы сдать меня полиции. И вряд ли местная полиция настолько глупа, чтобы меня задержать. Так ведь, парни?       Он оборачивается и смотрит на громил, которых привел сюда, но получает совершенно не ту реакцию, на которую рассчитывал. Бернардо не спешит угодливо фыркать, как делал это в гостиной, нет — он вдруг опускает руки, отчего Уоллесы мгновенно напрягаются, и смотрит на Сарто с презрением.       — Полиция тебе может и нипочем, — говорит он сквозь зубы, — а вот боссу нашему придется объяснить, почему два педика оказались храбрее, чем его новоиспеченный родственничек.       Он сплевывает Паоло под ноги и отворачивается. Сарто лишь хмыкает утомленно, словно не хочет тратить силы и время на разговоры с этими мужланами. Но в глазах у него ярость — ярость и страх.       — Ничего, и с полицией тоже поговорит, — добавляет Джон Уоллес, кажется, немало позабавленный этим зрелищем. — Наш младший уже вызвал подмогу из Берлингтона… Кстати, а вот и он!       Все головы дружно поворачиваются к воротам усадьбы. Я тоже поднимаю взгляд и вижу молодого мужчину, высокого и темноволосого. Я сразу узнаю его, хотя и не встречал ни разу в жизни.       Тристан и впрямь похож на меня. Ростом, фигурой, но главное — удивительной смесью разных кровей, проявившейся в его облике. Я бы не смог угадать, представители каких народов отметились в роду Уоллесов, однако разлет тяжелых бровей, нос с едва заметной горбинкой и блестящие волосы наводят на мысли об индейских богах, хотя глаза Тристана слишком светлые для индейца, как и его кожа.       — Пожарная бригада скоро будет! — громко говорит он, с трудом переводя дыхание. Смотрит на дом, и лицо его кривится, словно от боли.       Первый этаж охвачен пламенем почти весь, языки огня карабкаются вверх, в мансарду, и уже подбираются к пристрою. И хотя остальные постройки находятся слишком далеко, чтобы до них могли долететь искры, дому однозначно конец — даже если пожарные окажутся здесь прямо сейчас.       — Спасибо, малой, — тихо отвечает ему Джон.       Тристан поворачивается, и взгляд его останавливается на мне. Он видит все: то, как я одет, и то, как близко я стою к Полу, почти касаясь его плеча своим. Тристан отводит глаза, смотрит куда-то в сторону и вверх, на кроны кленов, темнеющие на звездном небе.       — Пол, ты прости, что мы так поздно, — говорит вдруг Джон Уоллес. — Мы сегодня патрулировали возле Колд-крик и не сразу узнали, что на проселке у тебя стоит чужая машина. Пока прискакали сюда, пока поднялись…       — Ничего, — отвечает Пол. Голос его сухой, как прошлогодний лист. — Ничего, Джон. В конце концов, все живы, и это главное…       Мы слышим звук мотора, и через минуту на холм въезжают сразу два пожарных автомобиля. Их алые бока и золотые таблички Mack на носу блестят в свете пламени. И тогда Пол вдруг приходит в себя. Он поворачивается в мою сторону, но смотрит на Огиму.       — Отведи Стефана в тепло, — просит он. — Найди ему одежду и обувь. И сухие носки.       После этих слов для меня все заканчивается. Огима идет в конюшню, и я иду за ним. Дверь закрывается, отрезая нас от звуков и запахов пожара. Внутри темно. Огима зажигает керосиновый фонарь, висящий у входа, забирает у меня картину, ставит ее у стенки. Я опускаюсь на тюки с сеном, поджимаю под себя окоченевшие ноги. Огима возвращается с лошадиной попоной, укутывает меня по самую шею.       — Спасибо, — говорю я.       — Сиди тут, — отвечает Огима строго. — Никуда не уходи. Я принесу одежду. И виски.       — Хорошо, — бормочу я. — Только, Огима… Ему тоже нужна обувь. Он мне свои носки отдал, а сам босой. И без рубашки. Огима, пожалуйста!       Язык у меня заплетается, но индеец лишь молча кивает, и я понимаю: он все сделает как надо.       ***       На следующее утро от пожара остался только сизый дым, растворяющийся в весеннем небе.       Я провел ночь в конюшне. Когда рассвело, ко мне пришел Пол. Он сел рядом, прислонился плечом к моему плечу. От него горько пахло гарью. Он повернул голову, и я почувствовал его дыхание у себя на лице.       — Прости меня, — прошептал я.       — И ты меня, — ответил он едва слышно.       На губах его я почувствовал вкус соли.       Дом выгорел изнутри, но амбар и кое-что из вещей и мебели спасти удалось. Кухонная посуда требовала чистки, у обеденного стола закоптились ножки, а вот дубовая кровать в спальне мистера и миссис Форрестер не пострадала совсем, как и все, что Пол успел перетаскать на чердак после смерти родителей. Из моих вещей уцелели лишь «Полдень на Марне» и ящик с красками, которым мы выбили окно, спасаясь от дыма.       Пол считал это добрым знаком.       Я же сгорал со стыда и при первой же возможности попросил Огиму отвезти меня в банковское отделение в Берлингтоне. Там я снял со своего счета все до последнего цента, после чего позвонил управляющему в Нью-Йорк и попросил продать все акции — по той стоимости, которая покажется ему более или менее приличной.       Деньги я отдал Полу. Это было непросто, и мне до сих пор не хочется вспоминать вызванную моим решением ссору, но в конце концов я добился своего. Тем более что времени выяснять отношения у нас не было: сезон сбора кленового сока был в самом разгаре, и мы с Полом почти не замечали, что живем в конюшне, питаемся хлебом и сыром, а по утрам умываемся из ведра и пользуемся одним на двоих бритвенным станком.       Добросердечные жители Харвуд-Гроув наперебой предлагали нам пожить у них, пока дом Форрестеров не будет отстроен заново, — предлагали так искренне, будто бы не они только что обсуждали, как я вырядился в платье, и как мы с Полом стояли у всех на глазах плечо к плечу, рука в руке. Мы отказывались вежливо, но твердо. Мы не чувствовали холода, который приносили с собой мартовские ночи. Привыкли к запаху куриного помета и звукам, доносящимся по ночам из овина. Привыкли засыпать на расстеленном поверх соломы матрасе, укрываясь ватным одеялом, которое нам дала Айли Логан.       Одеяло пахло цветами, хорошим английским чаем и крепким шотландским виски.       Мы были под ним вдвоем.