Детективное агентство "Анна и её духи" - 3. История седьмая. Не стоит ставить точку.

В конце концов Яков рассердился на самого себя за нерешительность. Сжав губы, он рывком снял трубку и сказал: — Штольман слушает! — Яков Платонович, доброго утра! — зазвучал у уха скрипучий, искажённый расстоянием и проводами мужской голос. Даже по прошествии стольких лет он прекрасно его узнал. Ремизовский постарел, ему, должно быть, было за семьдесят, но тон его был ехиден и бодр, поэтому Штольман мог сделать вывод, что года его не догнали. Возможно, маниакальная идея мести законсервировала его в подобном состоянии. — Господин Ремизовский, — сухо ответил Яков. — Вы, вероятно, думаете, зачем я вам позвонил? — насмешливо спросил мужчина. — Я не буду вас томить! Я звоню, чтобы предложить вам сделку. Знаете, мне надоело ждать, пока мои помощники до вас доберутся. Я давно уже совсем не так терпелив, как в молодости. У меня нет больше сил ждать! Мысли Штольмана сменялись с головокружительной быстротой. Ремизовский жив, в Париже, и, судя по всему, как паук в центре паутины, управлял всеми участниками процесса. У Полонских и Ремизова не хватило бы власти и мозгов, если уж быть откровенным, чтобы держать столько деталей в голове, а вот шпион, который мог столько лет уходить из-под носа властей, был на это способен. Серый кардинал, который посылал своих пешек в бой, не желая жертвовать хорошими фигурами. Его любовница и дети не значили для него ничего, это просто удобные персонажи, вырезанные из фанеры, которые по счастливому стечению обстоятельств оказались повёрнутыми на том, что было нужным Ремизовскому. Встретив Полонскую в Архангельске, он, должно быть, глазам своим не поверил! Такая удача! И так легко внушаема! — Вы не спешите выставлять условия вашей сделки, — сказал спокойно Штольман. — Ремизов, Полонский и его мать арестованы. Екатерина и Василий так вообще буквально час назад. Повисло молчание. Яков ничего не говорил, а только слушал тяжёлое дыхание в трубке. Ремизовский терял терпение и начинал злиться. — Вот ведь идиоты! — наконец выдавил из себя звонивший. Говорил он теперь не так весело, как вначале. — Час назад! А мы ведь только говорили… Тут Ремизовский вновь замолчал. — Тяжело работать с дураками! — резюмировал он. — Не заметить и не почуять полицию при подходе к дому! И поделом! Они стали меня раздражать в последнее время. Даже Илья, хоть и с моей кровью в жилах, вырос маменьким сынком! Никакой самостоятельности! — Ни один ваш ребенок вас не устраивает? Даже Нежинский? — спросил Штольман, желая пошатнуть равновесие звонившего ещё больше. — Он мне не сын! — вдруг прошипел Ремизовский с ненавистью. — Нина была хоть чуть умнее, чем эта дура Полонская. Она родила, деньги получила и ребенка увезла подальше! Не пыталась меня вынудить жениться! Я даже не знал, где он. Мужчина закашлялся. Судя по всему, слюна, которой он плевался — а Штольман ясно видел эту картину — попала ему не в то горло. Откашлявшись, Ремизовский продолжал: — В нём моя кровь, да! Но вы, вы его подмяли под себя! Он считает вас чуть ли не героем! Часто сослуживцам рассказывает о ваших подвигах, газеты хранит со статьями! Зачем мне моя кровь, которая любит моего врага? Уничтожить, чтобы и следа не осталось! Штольман вдруг понял, что и Ремизовский за эти годы тоже стал не совсем адекватным. Собственное величие, помноженное на жажду мести, которую он не пожелал усмирить, явно что-то сдвинуло в его голове. Да, безумец с деньгами и связями — опасный враг. — Мы разыщем и вас, Иннокентий Васильевич, — не выказывая своего волнения, сказал Штольман. — Это только дело времени! Ремизовский захохотал, подтверждая теорию Якова о его безумии. — Нет у вас времени, господин Штольман. Это у меня его было предостаточно, — вновь весело заговорил он. — Вы можете сказать, кто придёт на приём к вашей жене? Или кто встретит ваших дочерей у школы? Или прострелит печень вашему полицейскому вымеску? Мироновы так уязвимы: плоть слаба, хрупка и ничего не стоит. А ваш друг Поль Мартен? Насколько вы уверены, что, сев с утра в экипаж, он не разлетится на тысячу маленьких ошмётков благодаря бомбе на днище коляски? Вы не сможете просчитать всё, как бы вы ни были умны! Вы ведь не Господь Бог! Штольман молчал. Сердце вновь зашлось и отказывалось нормально перекачивать кровь, делая это какими-то неравномерными глотками, вызывая боль при каждом сокращении. — Что вы хотите? — наконец спросил он. — Вас, — просто сказал Ремизовский. — Я не хочу больше бегать за вами. Я хочу, чтобы вас просто не стало. Вы ведь у нас благородный человек. Приходите ко мне сами. Только вы и я. Один на один. Добровольно. Я уеду из страны, как только вы будете мертвы. Меня не интересуют ваши отпрыски, поверьте. Я уеду, а они будут в безопасности. Штольман прокручивал в голове слова Ремизовского. Ему нужно позаботиться о том, чтобы его семья была в безопасности. — Дайте мне два дня! — проговорил Яков. — Они у вас есть! — сказал Ремизовский и положил трубку.