Стикс

      В последние дни Санзу едва привлекал внимание своим существованием, что его устраивало. Такой неприметный и обыкновенный, как он и хотел.       Только жгучая ненависть, которую он хранил под двойным слоем бинтов и спокойствия, пыталась вырваться наружу, когда он смотрел на своё отражение в зеркале. Смотрел на себя, пока эта ненависть не утихнет и не исчезнет с его глаз, скрывшись в уголках сознания.       Он часто задавался вопросом, чем же закончится, так называемая игра в прятки с самим собой. Как долго он сможет оттягивать момент, когда эта темнота выйдет наружу, потеряв терпение.       Вскоре он обнаружил, сидя с телом Мучё, скорчившимся у его ног, что гладкая кожа его черепа липкая от засохшей крови, а в форме Тосвы, бережно им хранимой, разорваны застежки, из которых вываливались внутренности прямо ему на колени.       Что ж, не так долго.       С того самого дня Санзу никогда больше не надевал свою маску.       Его щеки болели оттого, что он часто напрягал мышцы лица — все-таки долгое время он прятал своё лицо. И сейчас, скалясь и ухмыляясь, он с удовольствием растягивал свои ромбовидные шрамы в уголках губ до невообразимой формы, маниакально смеясь над отвращением, проскальзывающем на лицах своих жертв. Хлопая ресницами, розовыми и нелепо длинными, искривляя свой рот в такой огромной улыбке, что казалось его лицо делилось в этот момент на две части. Такое зрелище запечатлелось в памяти каждого из верхушки Бонтена. И смех, который вырывался из этого пугающего рта, напоминал сочетание звуков свиста ветра, колокольчиков, бьющейся ложки об серебряный сервиз.       Такой задыхающийся и неуравновешенный, будто он не двадцатишестилетний мужчина, а тринадцатилетний подросток, у которого голос всё ещё дрожал от незрелости.       Санзу любили и женщины, и мужчины.       Его тьма накапливалась в те моменты, когда он оставался наедине и был спокоен. В те моменты, когда не проливалась чужая кровь.       Кран ванной в одном из складов Брахмы приобрел красивый розовый оттенок, карманы брюк Санзу выпирали из-за запасных патронов, а к его волосам и одежде вечно прилипал противный запах меди.       Мучё был не прав насчет одной вещи: люди хотели на него смотреть, любили на него смотреть. Извращенцы в деловых костюмах хватали его за зад в битком набитых вагонах метро, а женщины в барах угощали его выпивкой, давали перепачканные в помадах деньги, внимательно разглядывая его из-под опущенных ресниц.       Его необычные розовые волосы и симметричные шрамы делали его внешность привлекательной, нежно-красивой, немного напоминающей девчачью. Он определенно красивый, цеплявший своих поклонниц внешностью, привлекая их, как пчёл на мед.       Вы могли посмотреть на его лицо и сразу понять, что прожить осталось ему недолго, поэтому пытались бы урвать такой лакомый кусочек, попробовать его, пока он не исчез.              Его самого распирало от желания и преданности: одна рука всегда держала пистолет, другая — флакон с таблетками, а глаза всегда, всегда направлены на Майки, исхудавшего и с белоснежной кожей, но по-прежнему его Майки, по-прежнему его короля.

***

      Майки, Майки, Майки.       Иногда Санзу ходил по барам, заказывал себе скотч, который он держал то в одной, то в другой руке, нутром ощущая, как в его копчик упирается Беретта 92. Как легко можно было снять его с предохранителя, всадить пулю в зад или, может быть, в мозг. Санзу никогда не допивал свой скотч, оставляя его на стойке, чтобы немного выветрился.       Работа в преступном синдикате имела свои плюсы, особенно когда речь шла о том, чтобы достать ингредиенты для его оздоровительных коктейлей. Он никогда не выходил из дома без своей бутылки: окси, перки, фентанил, морфин, аддерал, риталин, валиум и все, что он мог достать только по рецепту у крупных фармацевтов Брахмы.       Торчки чертовски тупы, никогда не улавливали сути, а если и что-то понимали, то все равно половина из них лизали ботинки Майки. Их так легко подчинить себе, а они, в свою очередь, клялись в верности, как пророку Моисею, засовывая распухшие от наличности бумажники к себе в карманы.       Вот почему скотч, оставленный на дубовой барной стойке, выветривался, ведь Санзу не настолько безумен, чтобы запивать микс из таблеток крепким алкоголем. К тому же, он все еще на работе, от которой не отрывался, придерживаясь гордости и хоть какой-то рабочей этики. Последнее чего он хотел — облажаться и умереть от остановки сердца прежде, чем ему позволит это Майки.       Даже сквозь хаос и шум в клубе, глаза Санзу старательно кого-то выискивали. Густые ресницы создавали паутинные тени на бледных щеках. Он искал, пока не находил их, его ночных жертв. Всегда невысокого роста, всегда с плоской грудью, ну или почти, всегда платиновые блондины или блондинки, всегда с темными глазами.       В одни ночи он возвращался домой в одиночестве, потому что не находил того, кто достаточно хорош, как он, и недостаточно похож на него. В другие же — соблазнял свою жертву, приводил в номер отеля, который специально снимал для своих ночных похождений, играя роль властного и доминантного мужчины, пока не окажется у них в коленях. Только тогда маска спадает: отчаяние, скулеж и мольбы вырываются наружу.       Ему не удавалось избегать своих самых извращенных желаний, которые всегда касались только его, Майки. И он всегда хотел получить то, что заслуживал, — наказания от рук своего короля.