Стикс

            На улице светло и чисто. Санзу чувствует себя грязным, несмотря на то, что только принял душ. Грязным, мерзким, испорченным, потому что снова думает о Майки. О руке Майки на его горле, о Майки, что-то тихо шепчущем ему на ухо. Его белоснежное лицо, раскрасневшееся от ревности и ярости, такое же, как навязчивая грязная идея Санзу о наказании. О горячей сперме в мягких ладонях Майки — да, об этом он думает.       Именно это заставляет Санзу и дальше следовать за Майки: вынюхивать землю, как собака, выискивая запах, который говорил бы об улучшениях в вечном апатичном состоянии хозяина. Вынюхивая любой проблеск в темных глазах.       Он пока не нашёл этого, но это только разжигает его желание внутри. Внутренности сворачиваются, когда он открывает дверь автомобиля для Майки, когда затаскивает чемоданы в багажник. Остальные наблюдают за этим с жалостью в глазах.       Мерседес элегантный, черный, есть что-то в нем звериное, кошачье. Внутри Бенца, на пассажирском сиденье Майки выглядит таким хрупким; его белоснежная челка скрывает лицо, открывая лишь шею.       Санзу хочется прокусить горло Майки до кровоподтеков, оставить на нем метку, чтобы все видели — он принадлежал лишь ему. Открыв водительскую дверь, Санзу опускается на сиденье с очевидной дрожью в руках. Стоит Майки только посмотреть в его сторону и всё станет ясно.       Посмотри на меня! Пожалуйста, посмотри на меня. Признай меня, возжелай меня, люби меня, ненавидь меня, убей меня.       Единственная причина, по которой ему не хватало Мучё, — это то, как он смотрел на него. Неважно, что его заботило лишь удовлетворение потребностей, но, когда они оставались наедине — суровый взгляд Мучё становился хищным, так плохо маскировавшим свою похоть. Поэтому Санзу позволял ему прожигать сигаретой нежную кожу, если Мучё был раздражен; позволял срываться с его губ единственным словам, которые он шептал ему на ухо, пока трахал его в задницу. Называл его пидором, педиком — было плевать. Санзу всё позволял ему, пока Мучё смотрел на него так.       Но убийство Мучё позволило его душе переродиться, искупавшись в липкой горячей крови. Та, запятнанная часть сердца, что предала Майки, и та, запятнанная часть сердца, что любила Мучё, — умерли и появилось что-то новое, чистое, непорочное.       Санзу раздражён, но старается не показывать этого. Движение на дороге встало: ряды машин, как свора механических букашек, полностью, вдоль и поперёк, заполнили всё пространство, что попадало в поле его зрения. И от этого Санзу терял терпение. Он сжимает руль до побелевших костяшек, а его зрачки бегают туда-сюда, чтобы взглянуть на Майки каждые пять секунд.       Голова Майки, слегка склоненная к коленям, покоится на его ладони. Его колени, его ноги, его бледные щиколотки, его животик, его длинные бледные пальцы — всё это скрыто под черной завесой хлопковой одежды, как будто луна скрывала солнце при затмении.       «Посмотри на меня, посмотри на меня.       Все говорят, что я такой хорошенький, такой совершенный, такой нереальный, красивый, прям как девочка. Но я не принимаю их слова, надеясь, что вернутся туда, откуда сорвались. Потому что они не были произнесены тобой.       Ты единственный от кого я хочу слышать какие-либо слова. Шшш, шшш, шшш, слушаю только Майки».       Они так и не сдвинулись, застряв в токийской пробке. Санзу давно перестал смотреть на шоссе.       Рядом с ним будто сидит кукла — неподвижность тела напоминала игрушечный механизм. Каждый сантиметр его тела напоминал фарфор, такой безупречный.       И ему так хочется прикоснуться к нему, так отчаянно. Его руки трясутся и ноют — он их сжимает в попытке обуздать своё бурлящее желание, сдержать нарастающую тревожность.       Немного смелости — вот, что ему нужно. Совсем немного.        Сейчас он не в костюме, у него нет пистолета, единственная вещь, принадлежащая ему — это грязные черные боксеры. Он старается не думать об этом, старается не думать о том, как близко находится с Майки… думать о Майки и, и…. об этом не думать невозможно.       Таблеточки, таблеточки в его карманах: он положил пару штучек, как он думает, амфетамина перед выходом. Кое-что из старых заначек Хайтани.       Три оранжево-белых таблеток скользят по поверхности ладони Санзу, как мандарины сорта Эхиме, как летнее сливочное мороженое, как его простыни, перепачканные макияжем стриптизерши.       Он закидывает таблетку одну за другой, в сухую. В последнее время всё было сухим.       Это происходит сразу, или же ему кажется. Внезапно его охватывает такое воодушевление, что ему, кажется, ещё чуть-чуть и он лишиться рассудка. Кажется, что его душа возвысилась и он стал всемогущ — будто он собрал в себе одни лишь важные трепетные мгновения веры и ликования. Собрал их и запечатал в золотой слиток, потому что его настолько всё переполняло, что мир за пределами автомобиля перестал для него существовать. Так, наверное, чувствовал себя Августин, взывавший к Небесам.       Абсолютно всё вокруг перестает существовать, кроме Майки.       Мир вокруг него становится мутным и искаженным: чтобы не утонуть в нём и устоять, он протягивает свою руку к худому плечу Майки. Вздрогнув от неожиданного прикосновения, Майки медленно поворачивает к нему голову, устремив свой темный взгляд.       С любопытством он наклоняет голову, но глаза по-прежнему пугающе пусты. В них по-прежнему нет того, чего так хотелось Санзу.       — Майки, — прерывисто выдыхает Санзу, чувствуя, как внутри всё трепещет. И вдруг ему отчаянно захотелось разрыдаться, потому что Майки до сих пор смотрит на него.       — Можно прикоснуться к тебе… — с тихим шёпотом говорит Харучиё. — Майки.       В ответ лишь тишина. Но даже этого ему достаточно. Его руки прикасаются к щекам Майки: подушечками больших пальцев он оглаживает глубокие темные впадины под глазами, кричащие о бессонных ночах.       Санзу не отталкивают, лишь внимательно наблюдают за ним. Майки расслабляется от его прикосновений, уткнувшись в мягкую ладонь Санзу. И тут он понимает, насколько же измотан его король, — каждая черточка лица пропитана невероятной усталостью.       — Все хорошо, я с тобой, я здесь. Я позабочусь о тебе, — судорожно шепчет Харучиё, ощущая, как безумная сила его одержимости достигает нового предела. Чувство настолько мощное, что вышибает из него дух.       Наклонившись, он облизывает нижнюю губу Майки; такая сухая и потрескавшаяся, но для Санзу она на вкус, как сладчайший фрукт.       Ещё никогда он не был так близок к Майки — нервная система Санзу испытывает серьезную перегрузку. Запах Майки такой естественный, сладкий, древесный: напоминает грецкие орехи, влажную от дождя землю и свежие зерна. Это вызывает зависимость.       Он проталкивает язык в не слишком податливые губы Майки, осознавая, что его член наполовину стоит и все фантазии о его короле начинают сбываться. Но в то же время понимает, что даже в его испорченных фантазиях, Майки должен играть лишь главную роль. Майки должен вести.       Он отрывается от поцелуя, не выпуская из рук лицо Майки. Тот смотрит на него безучастным взглядом: в темных глазах невозможно разглядеть зрачков, но подозревает, что они сейчас очень расширены. Апатия Майки так неестественна, но Санзу не думает об этом, ведь его мания также неестественна. Он даже не помнит, каково это быть не под таблетками.       Они вдвоём словно близнецы — кобры, наполненные ядом. Кружатся в одном танце до тех пор, пока их тела окончательно не запутаются друг в друге, слившись воедино. И тогда один из них подождет подходящего момента, чтобы нанести удар, поделившись ядом.       И Санзу наносит первый удар, хватая руку Майки и опуская её на паховую область штанов. Впервые с того момента, как Санзу прикоснулся к нему, кажется до Майки начинает доходить происходящее. Его рот слегка приоткрывается, пока мысли в голове пытаются его догнать.       Пока у Майки происходит мысленная обработка происходящего, у Санзу возбуждение нарастает в ожидании реакции: взгляд, полный отвращения, или удар по лицу, что угодно.       Сердце бешено колотится.       Вместо этого Майки презрительно усмехается:       — Ты такой твердый, а к тебе даже не прикоснулись.       Голос Майки ледяной и ядовитый — так сильно отличается от привычного равнодушия. Ох, блять… Санзу подавляет стон, стоило ладони Майки прижаться к члену. Боже-боже, это намного лучше, чем он мог себе представить. Рука Майки лежит на его члене, а сам он разговаривает с ним, как с последним куском дерьма.       — Вау, Харучиё, я знал, что ты поехавший, но не знал, что настолько... ёбнулся, — ладонь Майки сильнее давит на пах Санзу, вырывая у него приглушенный стон.       — Бля… блять, — Майки всего-то шлепает его по члену, а у него голова кругом идёт от невероятного желания; вот-вот взорвется в предсмертной агонии. Но, боже, он еще никогда не чувствовал себя настолько живым, за всю свою жалкую и никчемную жизнь.       — Майки, — сквозь слёзы выкрикивает его имя. — Тронь меня ещё раз, тронь меня… Ещё.       Легко представить, как он сейчас выглядит: словно отброс, насквозь мокрый, безумный, помешанный. Так жарко, он весь горел от желания — внизу будто раскалена лава. И Майки убирает руку. Смотрит на него с тоской и насмешливо произносит «отвратительно». Затем перелезает через приборную панель, оказываясь верхом на коленях Санзу.       Разница в размерах между ними становится такой очевидной: раньше Санзу был тоже небольшого роста, но сейчас стал гораздо выше Майки, а Майки все такой же хрупкий, миниатюрный, но в хорошей физической форме; хотя, конечно, мало что осталось от мощного тела в юности. Санзу заметно дрожит — его глаза раскрыты настолько, что ресницы касались его челки.       Майки спиной прижат к рулю, а Санзу скулит от ощущения того, как Майки трется об него. Слишком много он чувствует, готовый разрыдаться прямо сейчас.       Неужели он под Майки... Единственное место, которое он заслуживал.       Осторожно, боясь спугнуть момент, Санзу оглаживает талию Майки, с легкостью нащупывая его ребра. Майки же не смотрит на него: он оттягивает пояс штанов Санзу и, запуская туда руку, лениво водит по возбужденному органу.       — М-Майки, — он задыхается и толкается бедрами от его прикосновений.       — Замолчи, — шепчет Майки. — Не произноси моё имя.       Он оказывается в замешательстве перед непостижимой задачей: в данную секунду ему хотелось кричать имя Майки с самой высокой колокольни, чтобы все могли услышать. Вместо этого он всхлипывает. Не спеша Майки расстегивает его рубашку, равнодушно рассматривая его напряженный живот.       Краем глаза он замечает, как рядом стоящий водитель грузовика пялится на них, но все тут же становится таким незначительным, кроме парня, сидящем на нем, когда он замечает эрекцию Майки, едва заметную сквозь мешковатые черные штаны. Это так заводит Санзу, что он не смог сдержать сквозь зубы его имя. Блять, Майки такой твердый для него, так возбужден и он сидит сейчас у него на коленях… о боже, блять.       — Я же сказал тебе не произносить мое имя, — одну руку Майки опускает на синяк, с силой давя на него, а другой оттягивает резинку боксеров, высвобождая член, который шлёпается с характерным звуком о низ живота.       Санзу издает унизительный звук и Майки замирает:       — Ты действительно заводишься от этого, — шепчет он, притворно восхищаясь. На его аккуратном лице застывает нечитаемое выражение.        — П-пожалуйста, покажи себя, — удается вымолвить Санзу, пока Майки неторопливо дрочит ему, размазывая смазку по стволу. Он долго не отвечает, лишь смотрит своими пустыми глазами, в которых нет ничего, только маленькие черные дыры.       — Ты был так добр ко мне, Харучиё, — едва слышно выдыхает Майки и тянется к своим штанам, другой рукой продолжая ему надрачивать.       Санзу готов заплакать снова, когда видит, что Майки вытаскивает из своих штанов. Наконец-то он увидит ту самую желанную и прекрасную часть его короля, которую больше никто не видел. Он мечтал об этом дне ещё когда они были подростками.       И он так хорош, невыносимо хорош: его головка порозовела, истекая предэякулятом. Все ещё держа в руках член Санзу, он плотно прижимается своим членом к нему. Их тела прижаты друг к другу, между ними невыносимо жарко, а их головки соприкасаются. Ему до одури плохо и так хорошо: ощущений было в переизбытке. Эйфория охватила его целиком.       — Ты мой, мх, — бормочет Майки, прижимаясь и толкаясь бедрами к Санзу, и свободной рукой сжимает его яйца. — М?       — Я твой, я твой, — стонет Санзу. В низу живота все стянулось узлом, норовя разорваться. Это тянущее, тягучее чувство, которое стремительно разрасталось, доводило его до экстаза.       Он не мог больше держаться, такое было для него слишком. Майки начал ускоряться, приказывая Санзу сплюнуть между ними: слюна стекала по их стволам, смешиваясь с естественной смазкой.       Становится так грязно и мокро, а пошлые шлепки кружат голову.       Майки останавливается и весь дрожит:       — Кто бы мог подумать… — в его голосе звучит что-то хриплое и опасное. — Кто бы мог подумать, что ты такая сучка. Только взгляни на себя.       Он бесстыдно стонет, чувствуя, как напряжены его яйца в предвкушении оргазма. Впервые за несколько месяцев Майки, обычно немногословный, напрямую говорит с ним. Но Санзу чувствует тяжесть всего несказанного, что сотрясает воздух между ними.       — Хочешь кончить, шлюшка? — произносит Майки, опуская их сведенные стояки, и хватает его за горло. Санзу видит звездочки перед глазами. Другой рукой до боли стягивает розовые пряди на затылке и со всей силы дергает их. Напряжение внизу живота спадает: он изливается горячей спермой и безудержно рыдает, трясясь и извиваясь на сиденье от накала ощущений. Откидывает голову назад, чтобы хватка Майки на его шее была еще крепче.       И все заканчивается. Он всхлипывает, когда Майки, догоняя собственный оргазм, не перестает дрочить ему до тех пор, пока вся сперма не выйдет из него, и доводит Санзу далеко за грань экстаза, в болезненное блаженство. Он даже не в силах был смотреть на то, как его член упирался в член Майки, когда тот, наконец, достигает своего предела и кончает, тихо ругаясь себе под нос и в первый раз издав хоть какой-то звук удовольствия.       Все кончено. Майки возвращается обратно на пассажирское сиденье еще до того, как Санзу осознает случившееся. Он смотрит наверх, пытаясь опуститься на землю, и понимает, как быстро высыхает сперма на его груди и животе. Вдруг его охватывает такая огромная пустота: казалось, Майки забрал его без остатка, оставив лишь оболочку.       Еле собираясь с силами, он обратно натягивает на себя штаны и начинает приходить в себя с той же энергией, с какой возбуждался. И он чувствует себя… трезвым, абсолютно трезвым, а будущее, расстилающееся перед его мысленном взором, становится бессмысленным, пустым, бесполезным.       — Харучиё, — из задумчивости его выдергивает голос Майки. — Поехали.       Он указывает на ряды машин перед ними, которые перешли в движение. Точно, все это произошло с ним: мужчина, сидящий рядом с ним, разглядывает свои ногти; ни один его волосок не взъерошен, одежда на нем безупречна, глаза такие же тусклые.       «Всё это того стоило, все ради него, его короля, его смысла жизни» — он кричит, пытаясь успокоить ту часть себя, что была расколота и истощала давно забытые чувства.       Все хорошо, пока с ним был его король. Ему не нужно, чтобы он отвечал взаимностью. Ему больше ничего не нужно.       Все хорошо.