Что появилось раньше – музыка или страдания?

В школе дерьмово всю дорогу. Буквально с первого класса, хотя многие считают, что для совсем уж маленьких детей ненависти не существует. Юлиан более чем уверен — чувствует, пусть и не может описать происходящее словами — ненависть рождается вместе с человеком. Она похожа на чёрное плотное покрывало, которое внезапно накидывают на клетку с попугайчиками, чтобы они замолчали. Ненависть хочет, чтобы ты обязательно её чувствовал. Ненависть находит для задир повод окунуть тебя головой в унитаз или сломать замок в шкафчике. Дети прекрасно осознают, кто здесь «свой», а кто — «чужой», и не стесняются упражняться в злословии и пакостях. Это вопрос авторитета, особенно в средней школе, когда гормоны заставляют меняться твоё тело, и ты чувствуешь себя совершенно оторванным от реальности, потерянным и одиноким. Тебе говорят, что ты плачешь как девчонка, как будто быть как девчонка — величайший грех. Как будто в целом испытывать эмоции и демонстрировать это — нереально противозаконное поведение, за тобой уже выехали, челкастый придурок. В школе дерьмово, но и она заканчивается — это чертовски хорошо. Через пару дней они вместе с Присциллой выйдут на финишную прямую, сдадут экзамены и навсегда покинут это ужасающее место. Прямо как Эсси, одна из близких подруг Юлиана. Родители, правда, запихнули её учиться на хирурга, потому что эти ваши песенки не прокормят, да и не издевался над ней никто… Из всей компании в школе остались только они с Присс. Над ней тоже никто бы и в жизни не попытался издеваться. Остаётся только Леттенхофф, асоциальный придурок и стопроцентный пидор. Идеальная мишень. Лето промелькнуло вспышками на фотокамере. Летом куда меньше шансов пересечься с футболистами, которым тренер Ройвен наверняка составил диету из комбикорма: отборные амбалы, издевающиеся не только над Лютиком, просто Лютик — их любимое блюдо. А на что ты рассчитываешь, после того, как они видели тебя плачущим? Просто избегай их. Спасибо, Феррант, невъебенно важный и продуманный совет. Присцилла что-то говорит, кажется, делится впечатлениями. Лютик слушает вполуха, лениво отталкиваясь носком конверса от пыльного резинового покрытия детской площадки. Присс — да, она волшебная — только что вернулась из отпуска, и он действительно рад видеть её на соседних качелях. Она загорелая, нещадно красивая, и Лютику стоит быть благодарным, что его общество её не тяготит. Но чем ближе начало учебного года, тем чаще ему хочется забиться в какой-нибудь тёмный угол и спрятаться там навсегда. — Когда мы сдадим выпускные, — вдруг переводит тему Присцилла и резко тормозит, заставив и без того воющие качели застонать, а Лютика поморщиться, — Я всё-таки затащу тебя на вечеринку Рейна. Поверь мне, ты зря отказываешься все эти годы. — Ага. Мне не хватает только твоего футболиста для полной коллекции мудаков, — иронично. Это должно звучать максимально иронично, но звучит немного зло. Юлиан прекрасно знает, что Присс просто обязана обидеться за причисление своего парня ко всем тем моральным уродам, которых презирает вместе с Леттенхоффом. Рейневан ни разу не издевался над ним, да, но, может быть, только потому они с Присциллой уже очень давно вместе? Может, это единственное, что удерживает Беляу от буллинга? Лютик — просто магнит для придурков-мачистов — так было всегда. Так будет и до конца их выпускного учебного года. Может, Рейн только и думает, как бы столкнуть его в бассейн на очередной своей вечеринке для крутых. А потом долго ржать в компании друзей-шакалов. — Тебе давно пора было сообщить кому-нибудь из учителей, что тебя травят, — девушка поднимается, её изящные пальцы обвивают ржавую цепь качелей, рассеянно оглаживают. О, да, конечно. Леттенхофф закатывает глаза и сползает по сидению, пока не упирается затылком в металлическую спинку. Вокруг чудесный вечер, на небе яркие августовские звёзды, пахнет пылью и чем-то цветущим, а они в миллиардный раз начинают бессмысленный цикл страданий, после которого всенепременно поссорятся. Да, да, да! Нужно было бы сказать кому-нибудь. Нужно было дать сдачи, а не защищаться одним только сарказмом. Не замазывать синяки, а зафиксировать побои. И что было бы? Его бы убили нахрен, вот и всё. — Присс, давай не будем опять об этом, ладно? Крутым парням не нравятся мои узкие джинсы и накрашенные глаза, но мы оба знаем, — Юлиан усмехается, переводит взгляд с неба на высокую и складную, очень красивую Присциллу, — Мы знаем, что они просто латентные, вот и весь разговор. Она хмурилась, а теперь — улыбается. Почти смеётся, и в зелёных глазах пляшут лукавые золотистые искры. — Лютик, — и только у неё это издевательское прозвище, прилипшее к Юлиану лет семь назад, звучит ласково и приятно, — В этом году просто не обтягивай свою задницу джинсами — без провокации твои поклонники не будут так мучиться.

***

В первый учебный день Присцилла убегает на французский, оставив Юлиана гнить на английской литературе. Для исполнения их мечты нахрен не нужны естественно-научные дисциплины, но школа не допустит так просто недостатка часов. Будьте столь любезны и прочее. Нет смысла даже делать вид, что так уж ему интересны очередные эссе по скучной классике. Мистеру Гриндбергу они тоже не интересны, так что он просто монотонно зачитывает лекцию, не отвлекаясь на происходящее в классе. Здесь не так уж много учеников, нет ни одного придурка, живущего только счёт межушного ганглия, так что Юлиан расслабленно чирикает в блокноте, изображая крайнюю сосредоточенность. Какую рифму оценит Присс?.. По помещению проносится шепоток. Лютик отвлекается. Девушка перед ним кому-то истерично набирает сообщение. Вибрирует телефон её соседки впереди, слышится удивлённый вздох. Всё та же девушка — Леттенхофф даже не задумывается, почему наблюдает за ней — вытягивает шею и, выглянув в окно, снова выдыхает, едва не попискивая. Там что-то интересное? Он переводит взгляд на школьный двор. Действительно куда более занимательное действо, чем скучная лекция о предпосылках написания «Скотного двора». Новое лицо, наверное, какой-то очередной тренер по футболу. С такого расстояния сложно разглядеть, но в общих чертах и так всё понятно: широкие плечи, высокий рост… классический костюм? Юлиан вытаскивает из кармана мобильник и находит контакт Присциллы — не так уж сложно, он мало с кем переписывается.

«Что-нибудь знаешь по поводу нового тренера?»

«Я пытаюсь заниматься. Поговорим про всех entraîneurs после уроков?»

«Короче, ты ничего не знаешь, Присс, я понял.»

Поразмыслив, он досылает подруге смайл грустного кота и приписывает, что английская литература — тоска смертная. Новый тренер со школьного двора исчезает. Леттенхофф не слишком расстраивается. Плевать ему на нового тренера.

***

— Психолог, — Присцилла падает на стул напротив и сразу же цепляет с подноса Юлиана его стакан с кофе. Вечно диетическая: никогда не берет себе полноценный обед. Да и зачем? Всегда есть тарелка друга или бойфренда, компашка которого создаёт слишком много шума в помещении. — Сказочный красавчик. — Настолько горячий, что около его кабинета можно поскользнуться на естественной женской смазке? — Юлиан вяло ковыряется вилкой в салате, возможно, слишком усердно делая вид, что ему вообще не интересно. — Тебя ударило молнией? — Лукавая усмешка касается тщательно прокрашенных губ и почти мгновенно исчезает, скрытая за бумажным стаканом. Лютик хмурится, но решает не влезать. Иногда Присс нужно дать время на её замашки королевы драмы. — Понимаю. Загадочный и симпатичный, этого иногда достаточно. — Ну и чушь ты несёшь. Я его даже не рассмотрел, откуда мне знать, загадочный он или как? Это твой идеал, когда в дверной проём плечами не влезают. Присцилла ставит стакан на стол и, прищурившись, впивается взглядом куда-то за плечо Леттенхоффа. Он оборачивается. В помещении столовой всегда много народа, но никогда Юлиан не отмечал такого отточенного единодушия. Кажется, на расплачивающегося нового психолога смотрят все присутствующие. «Он седой? — выдыхает Присс, — сколько же ему, блин…» Лютик не слушает. Он прикипает к высокой фигуре в чёрном костюме и такой же чёрной рубашке взглядом. Это невежливо, глупо и даже в какой-то мере опасно. Если хотя бы один футболист отметит такое внимание, его опять гомофобно изобьют в каком-нибудь углу. Не хочешь отсосать, Лютик?. Но психолог просто создан, чтобы на него смотрели подольше. Непроницаемая суровость на лице заслуживает как минимум картины. — Это стопроцентный удар молнией, — заявляет Присцилла с явным превосходством в голосе, а Леттенхофф всё не может отвернуться от него. Не может отвести взгляда от того, как мужчина быстро преодолевает несколько метров до свободного столика в углу и скрывается за кадкой с каким-то особенно огромным растением. — Да никакой не удар, — невпопад отзывается Лютик. Присцилла перегибается через стол и щелкает его по носу. — Эй! Красивый мужик, да, я понял, я должен влюбиться с первого взгляда, потом он в меня влюбится и всё такое. Твоё чрезмерное увлечение романтической литературой убивает, птичка моя. — Ладно. Сдаюсь, — она снова скрывается за стаканом. — Скорее всего он невероятно зациклен на собственных бицепсах. И стыдится сказать друзьям, что качает задницу. В такого и правда не слишком правильно влюбляться.

***

Три следующих дня проходят откровенно скучно и мало отличаются от всех проведённых в этой школе лет. Юлиан даже удивляется, насколько долго раскачиваются футболисты. Подлавливают его на лестнице только в четверг, слово за слово, и вот он уже позорно сбегает. Можно сколько угодно дразнить обидчиков, но никогда не стоит их недооценивать. И уж конечно не стоит им намекать, что они занимаются групповым сексом в душевой после тренировок. Люди склонны обижаться на такое. Леттенхофф ныряет в очередной коридор, пролетает ещё пару метров и дёргает первую попавшуюся дверь. Открыта. Сердце стучит где-то в горле, и дальше он не побежит ни за что. Трясущиеся пальцы как можно быстрее поворачивают ключ в замке. Он прижимается лбом к дереву. Прислушивается. Тяжёлый топот проносится мимо. Футболисты невероятно тупы. — Добрый день, — шелестят бумаги где-то за спиной. Юлиан вздрагивает. Голос тихий, без единого грамма эмоций. Он медленно поворачивается и едва ли не вздрагивает ещё раз. Присс бы рассмеялась и сказала бы что-нибудь про судьбу. Потому что только судьба могла заставить Лютика вломиться в кабинет психолога, да ещё и дверь запереть. — Добрый, — на столе не обнаруживается таблички с фамилией. На нём вообще ничего нет кроме ровной стопки из нескольких личных дел и ноутбука. Лютик, сглотнув, чуть сильнее сжимает пальцами ручку. Ему сейчас стоит извиниться и потихоньку выскользнуть из кабинета. Но он слышит, как возвращается компания, о чём-то переругиваясь… И остаётся. Решительно преодолевает расстояние до стола, усаживается на неудобный стул напротив психолога и кидает на пол портфель. — Мистер?.. — Просто Геральт. — Мужчина откидывается на спинку, и его пронзительный взгляд заставляет чувствовать себя неуютно. Глаза жёлтые как у ведьминского кота-фамильяра. Нечитаемые. Над правой бровью тонкий аккуратный шрам. — О чём хочешь поговорить? Леттенхофф ни о чём не хочет разговаривать. Взрослым плевать на твои проблемы, даже если это их прямая обязанность — держать тебя от них подальше. Предыдущий психолог, если честно, Юлиан даже не помнит, как её зовут, посоветовала перестать красить глаза и начать заниматься спортом, чтобы поменьше думать о суициде. Спасибо, блядь, огромное, как же он не догадался. Людей же действительно пиздят ногами только из-за подведённых глаз. — Я случайно зашёл. Не думаю, что мне есть чем поделиться, и вообще: жизнь удивительна и прекрасна, сэр. Случайно зашёл. Случайно запер дверь. Люди постоянно так делают. Не на что обращать внимание. Вообще. — Жизнь — да, а вот люди — нет. Они бывают довольно жестокими. Как например те, от которых ты бежал, — всё тем же ровным тоном отзывается Геральт. Он вытягивает откуда-то из-под стола салфетку, протягивает через стол. Лютик забирает её рефлекторно, даже не задумавшись, зачем она нужна. — Подводка на правом глазу размазалась, — продолжает невозмутимо мужчина и даже показывает, где именно. Он странный. И да, загадочный и симпатичный, Присцилла удивительно точно выдала ему эти характеристики. — Спасибо, — поправлять макияж, конечно же, парень не собирается. — Я ни от кого не бежал. То есть… А, чёрт, — Лютик всё-таки протирает кожу от размазавшегося карандаша, — может, и бежал. Не люблю, когда меня избивают. — Никто не любит. Примерно также люди не любят выделяющихся. Если захочешь поговорить, — мужчина поднимает со стола одно из личных дел и принимается его читать, сразу как-то потеряв весь интерес к сидящему напротив юноше, — Буду здесь. И всё. Ничего не говорит по поводу разыгравшейся сцены, не старается изобразить несуществующий интерес. Просто методично листает чьё-то личное дело. Леттенхофф молчит ещё минуты полторы, уставившись на испачканную салфетку в собственных пальцах и то и дело задевая зубами серёжку в губе. — Юлиан, кстати. — Говорит он. И замолкает. Геральт отрывает взгляд от бумаг. — Очень приятно познакомиться с тобой, Юлиан, — и снова смотрит в аккуратную папочку. Лютик чувствует себя невероятно тупым. Сминает салфетку. Прикусывает губу. Выдыхает: — Ну, я пойду, наверное. — Вполне логичное решение, — на этот раз Геральт закрывает личное дело и прибавляет его к ровной стопке, складывает руки на столешнице. — Я собираюсь безо всякой причины проследовать за тобой и совершенно случайно прогуляться до… — В этом нет необходимости, — выпаливает, перебив мужчину, Лютик и сует салфетку в карман. Он тут же поднимается и, сцапав рюкзак, закидывает лямку на плечо. — Я сам доберусь до класса, сэр. Без проблем, вообще ничего не будет.

***

Присцилла хмуро прижимает холодную банку колы к особенно яркому синяку на скуле товарища. Лютик морщится. Ну, конечно, без проблем, да. Всё будет нормально, сэр. Ты сам виноват, что тебя спускают с лестницы. Конечно, всегда виновата жертва. Кто же ещё? Агрессор что ли? Нет, ни в коем случае. — Ты должен сообщить в полицию. Серьёзно, в следующий раз они… — Присс, — Юлиан забирает банку и прикладывает её уже к глазу. На подругу и смотреть не хочется. — Пожалуйста. Закрыли, блядь, тему. Стоит мне только открыть рот, вылезет их тренер и скажет, что так и было. Ты забыла? — невеселая усмешка изгибает губы, — Леттенхофф создан для того, чтобы провоцировать. А если узнает мать, — добавляет он, не дав девушке себя перебить, — Мне достанется по второму кругу. Я тебе из личного опыта заявляю, что это вообще невесело, дважды опиздюливаться. — Я попрошу Рейна, чтобы он вправил им мозги, — Присцилла поднимается с крыльца и пинает подвернувшийся под подошву кроссовка камешек. Он улетает в сторону металлического мусорного бака. Двор, да и весь дом Присс — абсолютно безопасное место. Ровный газон идеально изумрудного оттенка, ни следа заброшенности или запустения. — И тогда они меня ещё трижды спустят с лестницы, — устало роняет Леттенхофф. — Не ввязывай Рейневана в это дерьмо, Присс. Всеми богами тебя заклинаю. Она садится рядом — тёплая как солнце — роняет голову на плечо. Лютик едва заметно морщится, но приобнимает. Её руки обвивают через грудь, едва-едва сжимают. Кажется, от прикосновений становится легче. — Это так неправильно, — шепчет Присцилла. — Это скоро закончится. Свалим отсюда после выпуска, новая жизнь начнётся.

***

Посещаемость Юлиана — беспросветный мрак. Конечно, чтобы дотянуть до выпуска, стоит это исправить, но нет никаких моральных сил. Дома оставаться — совершенно не вариант. У матери часто бывают дни, когда она работает прямо из гостиной, и ей лучше не попадаться. Особенно в учебное время. Лютик забивается в пустующее крыло второго этажа, натягивает наушники и просто ведёт себя как можно тише. Хорошо, что здесь недавно начала протекать крыша. Никаких лишних глаз и ушей, и до совместного урока с Присс можно практически безнаказанно отсидеться подальше от футболистов. Можно было бы. В коридоре появляется кто-то ещё, и Юлиан ставит на паузу музыку, неосознанно задерживает дыхание. Превращается в слух. И всё равно пропускает момент, когда из-за колонны выныривает худая и пока ещё нескладная девочка-подросток. — Ты потерялась? — приходится снять наушники и оставить их болтаться на шее. — Не, — девочка кидает на пол сумку и приземляется рядом. — Прогуливаю. А ты? — Аналогично. — Леттенхоффу хочется подняться и поискать себе другое убежище. Ещё лучше выпинать из коридора девчонку прочь, всё-таки он первый пришёл. — Прогуливаю английскую литературу. Уже вижу, что ты не против моей компании. Так что прогуляю и второй урок… Вряд ли мистер Гриндберг заметит. Гриндберг стопроцентно не заметит. Юлиан хмыкает и прижимается к стене. Утром он только мельком успел рассмотреть собственные лопатки, но, судя по болевым ощущениям, синяки там впечатляющие. Сам виноват. — А ты что прогуливаешь? — Девочка подтягивает колени к груди и устраивается на них виском, развернувшись к Лютику, чтобы было удобнее его рассматривать. Слишком любопытная. Волосы пепельного оттенка собраны в неаккуратный пучок, заколотый карандашом. — Понятия не имею, — он замолкает и складывает руки на груди. — Оборонительная позиция, — тут же комментирует девочка и слегка улыбается. — Тебе так хочется от меня защититься, потому что я не представилась? Дядюшка Весемир обязательно сказал бы мне, что я утратила все манеры… Я Цири. Просто посижу рядом. — Ладно, Цири-просто-посиди-рядом, — Леттенхофф отворачивается и старательно выдумывает повод сбежать. — Клёвая серёжка. Ну, в губе… Я тебя достала, да? Да. Отвали. Уйди куда-нибудь отсюда и найди себе более разговорчивую жертву, Цири. Пожалуйста. — Молчишь… Ладно, грустный незнакомец. Подружимся когда-нибудь потом, — девчонка наконец отворачивается. Юлиану становится немного совестно. Совсем чуть-чуть. Он не любит людей, предпочитая относиться к ним с изрядной долей настороженности. Ранить может кто угодно. Ещё полчаса они проводят в относительной тишине. Цири вытягивает из сумки книжку и полностью в неё погружается, Лютик возвращается к музыке. В музыке легко найти отдушину, раствориться и потеряться. Песням плевать, трус ты, бисексуал или плачешь как девчонка. Песня просто уносит тебя с собой на гитарном соло, и вот ты уже неосознанно отбиваешь ритм на коленке. И жизнь перестаёт казаться совсем уж отстоем. Хотя бы на три минуты. — А я тоже их слушаю, — снова вторгается в его уединение Цири, уже отложившая книгу. Теперь она сидит, скрестив ноги по-турецки и сосредоточенно подворачивает рукав рубашки. — Моя любимая песня «Спасибо за воспоминания». — За эти воспоминания, — поправляет Лютик. — И «Обнимаю, целую» тоже неплохая, — раздаётся знакомый голос всё из-за той же колонны. Юлиан уже думает о том, как психолог начнёт его распекать за прогулы, но он совершенно не готов к тому, что Цири вскакивает на ноги. — Только не ругайся! Я сейчас же иду на урок, Геральт, честно-честно! Уже побежала, — девчонка закидывает книгу в сумку и под пристальным взглядом мужчины уносится по коридору, — Пока, грустный незнакомец! Леттенхофф ещё долго смотрит ей вслед, впрочем, как и Геральт. Костюм тот же, непроницаемое выражение лица на месте, только рубашка другая. Пахнет цитрусами и деревом. Суровый, но вряд ли такой уж страшный, чтобы так убегать по коридору. — Врать нехорошо, — теперь глаза ведьминского кота прикованы к Лютику. А к кому ещё? В коридоре только они вдвоём. Геральт присаживается на корточки, изящно и очень грациозно, и уже через секунду хмурится. Лютик давно поднаторел в маскировке увечий, но некоторые синяки так просто не желают скрываться. — Или это твоё «без проблем»? А вам-то, какая, блядь, разница? Идите, куда шли. Юлиан поджимает губы и воспроизводит свою оборонительную позицию. Может, сегодня день всемирного ковыряний в чужих душах, а он забыл в календаре пометить? — Ага. Вообще без проблем, совершенно не понимаю, о чём вы, — выплёвывает он практически на ботинки визави. Геральт хмыкает. — Даже не отчитаете за прогул? Нарушение устава, всё такое. — Это напрасная трата сил. Урок всё равно почти кончился, так что… Всё ещё не хочешь поговорить? — Не о чем разговаривать. — Кроме синяка у тебя на лице, явных признаков буллинга и неприятия коллектива, да, не о чем. Лютик чувствует, как становится свинцовым. Психолог продолжает сидеть напротив, оксюморон, а не человек: отсутствие хоть каких-то эмоций, ни жалости, ни издёвки, а говорит о серьёзных вещах. — Слушайте, мистер… — Просто Геральт. — И у мужчины явный талант перебивать. — Хорошо. Просто Геральт. У меня всё просто супер-шикарно, ясно? Жизнь как в сказке. Цветочки, пчёлки-бабочки и лазоревый небосвод, — юноша резко поднимается, но для психолога и это — так себе проблема, и вот он снова нависает, широкоплечий и подтянутый, и как же это раздражает. Просто до трясущихся рук. — Просто я очень неосторожный, ну, знаете, неуклюжесть у меня буквально в крови. Бьюсь то тут, то там о выступающие части дверей, окон, футболистов… Такое случается. Отъебись уже — говорят прищуренные глаза и пунцовые пятна на шее и щеках. Отъебись уже ради всех блядских богов, чёртов идеально сложенный мозгоправ с лицом греческого бога. Лучше скажи, что всё из-за накрашенных глаз. Из-за голубой клетчатой рубашки. Из-за девчачьего Патрика и эмо-Пита, только, пожалуйста, отъебись. — Делиться своими проблемами нормально. Это не стыдно, Юлиан. Наоборот: чтобы выложить практически постороннему человеку все свои переживания нужна огромная сила духа и… — А я слабый. Трусливый. До свидания, — Лютик тоже умеет перебивать. Не хуже психолога. Он забирает рюкзак и торопливо покидает коридор, гордо вскинув подбородок.

***

«Так ты придёшь на урок?»

«Нет. Вообще никого не хочу видеть. Прости, Присс.»

«Где ты?»

«Никого. Не. Хочу. Видеть.»

Леттенхофф сует телефон обратно в карман и ещё раз смотрит на себя в зеркало. Он близок к истерике. Даже холодная вода не слишком спасает. В коридоре слышны чьи-то шаги. Это заставляет напрячься и отступить поближе к кабинкам, исписанным различного рода похабностями. Есть даже целый эротический шарж на учительницу французского — мисс Нейд. Вряд ли в настоящей жизни она смогла бы хоть как-то передвигаться с таким впечатляющим бюстом. К шагам добавляются голоса, и Юлиан закрывает дверь кабинки изнутри еще до того, как осознаёт это. Он опускается прямо на закрытую крышку и старается дышать как можно тише. — … так что придётся тащиться к этому придурку и отрабатывать после уроков, — голос низкий. Вжиканье молнии. И второе. Совсем недалеко, у писсуаров. — Ну, — смешок от другого голоса. Чуть выше. Лютик зажмуривается и подтягивает ноги к груди, стараясь создавать как можно меньше шума. Два ебучих футболиста, мать их. Он ровно в той локации, где можно завязать «шуточную» потасовку. — Тебя во всяком случае не вызвали, как того же Рейневана, к психологу. А Эспарзе уже через двадцать минут надоест твое лицо. Его больше интересует генно-модифицированная фасоль. Не дыши. Даже не думай дышать. Леттенхофф прижимает к губам пальцы, зажмуривается ещё сильнее. Ему хочется заткнуть уши и не слушать настойчивого журчания. Оно мерзкое. Как и эти двое. — Рейне у психолога? — До этого ещё Кагыр ходил. Псих вытащил его с экономики. Сказал, были дебильные тесты прикрытие профориентацией. — Больше слушай Кагыра, — снова вжиканье молнии. Несколько шагов. Шум воды. — Для него все тесты не по физике — дерьмо. Юлиан чувствует, что начинает соскальзывать и вцепляется в бачок мёртвой хваткой. Белеют костяшки от напряжения. Да проваливайте уже. И футболисты уходят. Спасибо, боги, большое.

***

Выходные проходят тихо и незаметно. Присцилла то и дело присылает грустные смайлики, а ему и ответить нечего. Да и не хочется. Акустика осуждающе смотрит из своего угла — давно не брал в руки, скоро пальцы забудут — Лютику даже смотреть на неё тошно. А потом наступает понедельник. И в шумной столовой, пока он наслаждается безопасным уединением, рядом вдруг падает раскрасневшаяся Цири: — Привет, грустный незнакомец. Приятного тебе аппетита… Хочешь яблоко? Ненавижу яблоки, — шумная и оптимистичная, она вызывает острую волну отторжения. И почему некоторым людям обязательно оказываться рядом? Это невежливо. Пошла вон отсюда, треть столов пустует, подружись с кем-нибудь ещё. — Не хочу, — Лютик берет поднос и уже начинает подниматься, а напротив грохает о стол своим обедом Рейневан. Невесомая, но какая-то грустная Присцилла садится рядом с ним. — Привет, — Беляу сразу же пододвигает тарелку к Присс и, нахмурившись, впивается взглядом в лицо Леттенхофа, — Лютик. Так кто спихнул тебя с лестницы на прошлой неделе? — Блядь, никто, во всём виновата гравитация, — конечно, он начинает закипать. Он стопроцентно точно сказал не впутывать в происходящее Рейна, и вот этот рыцарь сидит здесь и устраивает допросы, словно так и надо. И ещё сидит Присцилла, а у неё на лбу бегущая неоновая строка: «Лютик, так будет лучше, ты уже просто не вывозишь!» — Споткнулся о шнурки. Цири внимательно следит за разыгрывающейся сценой, и только её-то тут и не хватало. Какая-то девчонка из средней школы, которая искренне не считает себя лишней. Рейневан медленно поворачивается к притихшей Присс. Но это всё ещё Присс, и она отвечает ему взглядом, в котором полыхают целые города. Ей только дай имена — она пойдёт и морально уничтожит каждого футболиста в команде. — Кто-нибудь будет яблоко? — Снова влезает Цири, но от прежнего спокойствия на её лице нет ни тени. Она специально, пусть и довольно топорно переводит тему. Леттенхофф даже благодарен. — Меня, кстати, зовут Цири. Присцилла и Рейневан медленно поворачиваются к девчонке. Выражения лиц обескураженные и заслуживают немедленного запечатления на фотоплёнке. — Рейнмар. Можно просто Рейн, — чеканит футболист. — Это Присс, моя девушка. А ты вообще… — Я друг Лютика, — уверенно заявляет девчонка. Лютик не знает, куда деть руки и решает открутить от бутылки с минералкой крышку. — Мы тут зависали недавно. «Лютик», «друг», «зависали» — это настолько бред, что даже Беляу не верит, а его когнитивные способности явно где-то на нижней границе нормальных. Присцилла удивлённо вскидывает бровь. Леттенхофф уже давненько — явление контркультурное и асоциальное, и его неформальная компания выпустилась ещё в прошлом учебном году. А тут — здравствуйте, Цири из средней школы, дружим, просто сил нет. — Вы продолжайте ваше приятное общение, а я зайду в библиотеку, мне нужно срочно подготовиться к испанскому, — Юлиан делает из бутылки пару глотков, забирает её с собой. Ни Присс, ни уж тем более Рейневан не решаются его нагонять, зато Цири намёков не понимает совершенно, и вскоре вырисовывается слева. С ненавистным яблоком. — Покажешь мне библиотеку, — улыбается она. Лютик ускоряет шаг, но и девчонка — репейник с кривовато завязанным хвостиком — не отстаёт. — Да что ты привязалась? — резко затормозив, Юлиан сдвигает брови и старательно корчит самое устрашающее выражение лица. Цири, видимо, не слишком впечатлена. — Слушай! Не ходи за мной. Отвали, просто отвали, ясно? Я худший выбор для дружбы в этой школе. Найди кого-нибудь ещё. — Но тебе же плохо. И одиноко, — абсолютно искренне заявляет Цири и начинает перекидывать яблоко из руки в руку. — Трисс говорит, что мы должны помогать тем, кому плохо. Тем более… Мне тоже одиноко. Лютик запускает пальцы в волосы и шумно выдыхает. Мало того, что он боксёрская груша для футболистов, теперь он ещё и жилетка для такой бедной одинокой Цири, конечно, великая честь. — Если тебе приятнее просто купаться в своих страданиях и одиночестве, — куда более сухо продолжает девчонка, в очередной раз сжав несчастное яблоко в пальцах. — То как хочешь. Наслаждайся жалостью к себе хоть до конца школы. Пока, Лютик. Удачи, что ли.

***

Конечно, он не собирается ни в какую библиотеку. И испанский сдавливает горло когтистой лапой. Лютик обнаруживает себя около двери кабинета с позолоченной табличкой «школьный психолог». Только этого не хватало. А, впрочем… Что он потеряет? Леттенхоф решительно открывает дверь и заглядывает в кабинет. — Доброго дня, Юлиан, — отзывается Геральт, расставляющий книги на настенной полке. В прошлой раз её точно не было, да и кабинет смотрелся очень пустым, необжитым. Теперь куда лучше. Рубашка на психологе сегодня цвета мокрого асфальта, верхние пуговицы расстёгнуты. Пиджак на спинке стула. И, чёрт возьми, Лютик даже не собирается размышлять, почему обращает на это внимание. — Заходи. Как раз поможешь. Вроде бы психологи сами должны помогать, но какая к чёрту разница? Лютик скидывает многострадальный рюкзак в угол и склоняется над коробкой, стоящей прямо на полу. Юнг, что-то про подростковую психологию. Биохимия. Очевидно, вполне нормальный набор. Когда мужчина забирает книги у него из рук, то задевает кисть самыми кончиками пальцев. Он не просто тёплый, он горячий. — Для чего футболисты проходят поддельные тесты на профориентацию? — раз уж пришёл, нет смысла просто молчать. Геральт, выравнивающий книги, оборачивается, а на его лице даже отражается некоторый интерес. — Пытаетесь высчитать, кто из них мразь и лупит в перерывах между занятиями бедненького эмо-боя? — Я бы попросил не выражаться, но в целом ты прав. Вычисляю немотивированную агрессию и предпосылки к порицаемому поведению. — Ещё пара книг оказываются в руках психолога, а после занимают место на полке. — А нахера, мистер Геральт? — Лютик берет последние из коробки, но, когда мужчина протягивает за ними руку, резко прижимает их к себе. — Бессмысленная трата времени. В любом коллективе есть козёл отпущения. — Ты пришёл читать мне лекции, Юлиан? Скажи ещё, что лучше просто оставить всё как есть. И пускай, — резкое, смазанное движение, и Геральт буквально выдирает свои книжки из чужих пальцев. Он слишком близко, всё так же божественно пахнет деревом, шалфеем и геранью, и, конечно, немного раздражён. Неудивительно. Лютик всех раздражает, но всегда по-разному. — Эта травля продолжается. Пусть виновные останутся безнаказанными. Пусть они думают, что позиция сильного, — в ровном голосе то и дело проскальзывают порыкивающие нотки, прокатывающиеся по застывшему Леттенхоффу разрядами электричества. — Неоспоримое преимущество. Пусть они вырастут, да? Пусть они вырастут моральными уродами, которые потом станут избивать жён, детей и более слабых физически коллег на работе? А всем жертвам, — книги отправляются обратно в коробку. Глухой удар. — Внушим, что это вариант нормы! Скажем им, что они сами виноваты. Что они провоцируют агрессивную тварь, которую сложно назвать человеком, самоутверждаться за счёт травли! Хорошее дело. Так и поступим, верно? Он замолкает так внезапно, что на Лютика опрокидывается ведро метафорической ледяной воды. Ощущается так себе. Неприятно. И Геральт так и прошивает насквозь своими ведьмовскими… есть такое слово? Ведьмачьими?.. глазами. Ответа ждёт. Если не знать, что почти сорвался на крик ещё секунду назад — максимально нечитаемое выражения лица. — Нет, — выдавливает из себя школьник и, чтобы только не смотреть в лицо мужчины, снова выуживает книги из коробки, небрежно отодвигает её носком конверса, старается сохранить невозмутимость, впихивает их на свободное место на полке. — Юлиан, — невесомое прикосновение к плечу. — Пока ты не решишься, ничего не изменится. Давай, ты говоришь, я слушаю. — Обжигающие ладони уверенно конвоируют к стулу. На столе появляется небольшая чашка. Из заварочного чайника в неё отцеживается что-то тёплое, слегка зеленоватое. Все те же руки заставляют обнять чашку пальцами. И Геральт садится напротив — истинное спокойствие. Лютик необдуманно делает значительный глоток. Мог бы и обжечься, но температуру как будто специально подбирали. Травяной чай. — С чего начать? Будете протоколировать? — С чего хочешь. Куда собираешься поступать? Никаких записей, мы просто разговариваем, — Геральт вытягивает из нагрудного кармана ручку и демонстративно отправляет её в подставку. Наливает отвар и себе. — Пьём с тобой чай.

***

Цири появляется в кабинете после своего последнего урока и прямо с порога кидает в сторону мужчины многострадальное яблоко: — Эта школа настоящий отстой, знаешь ли! Здесь очень сложно построить дружеские отношения, — естественно, яблоко Геральт ловит. Да и перебивать ребёнка не торопится. — Ты слушаешь? — Всегда слушаю, Ласточка. Кто отверг твоё искреннее предложение дружбы? Какие-нибудь девчонки, зацикленные больше на маникюре, чем на учёбе? И, Цирилла, по-моему, приличные люди в дверь обычно стучат. И что у тебя с волосами? Цири закатывает глаза и пару секунд тратит на ощупывание причёски. Ничего там нет. Девочка об этом немедленно сообщает: — Снова твои бессмысленные подколы, Геральт. Не переводи тему. Я думала, что подружилась с одним очень грустным парнем, Лютиком. А ему, оказывается, поддержка никуда не упёрлась, особенно от девчонки, и особенно — когда девчонка младше на пару лет. — Ты два раза сказала «особенно», — улыбается мужчина. Он оставляет яблоко на столешнице, поднимается и забирает со спинки кресла пиджак. — Так сильно расстроилась? Или клубничный сандэй может помочь твоему горю? — А потом ты будешь нудно всем рассказывать, что Трисс, Йенна и дядюшка Весемир меня избаловали до совершенно неприличного состояния, — ворчит Цирилла, и это снова вызывает у мужчины улыбку. — Кстати! У тебя великолепное прозвище появилось. Ламберт оценит. Теперь психолог не улыбается. Если что-то нравится Ламберту, оно вполне может быть слишком нецензурным. Но вряд ли Цири решилась бы выдавать подобные перлы одноклассников своему опекуну. — Я так понимаю, чтобы Ламберт не оказался в кругу посвященных по поводу этого прозвища, к сандэю добавляется чизбургер? — Двойной, — со знанием дела парирует маленькая чертовка. — Тебя прозвали ведьмаком. Ну, знаешь, вроде как ведьма, но только мужчина. Ходишь такой собранный, отстранённый, наводишь жуть. — Я не навожу жуть, Цири. Поехали, — Геральт забирает с пола сумку приёмной дочери. — Кстати. Ещё раз прогуляешь английскую литературу, я тебя накажу. — Не накажешь, — Цирилла отзывается уже от двери, а через секунду продолжает из коридора. Эхо причудливо дробит её голос, звонкий и чистый. Голос ребёнка, не отягощённого проблемами, издевательствами и даже переживаниями по поводу внешности. — Потому что ты меня любишь, ведьмак Геральт! Ну вот же. Прицепилось. Мужчина запирает кабинет, закидывает сумку на плечо, перевешивает через неё свой пиджак. — А ты тогда ведьмачка, Цирилла? — Таков путь, — с максимально серьёзным видом констатирует Цири. Ей до безумия нравится сыпать цитатами из любимой франшизы. Сегодня с ней отказался дружить некий Лютик, что же, она не будет слишком сильно страдать по этому поводу. Ей повезло куда больше, чем многим детям, с которыми Геральт вынужден работать. Обычно они отчаянно нуждаются в помощи, выкрикивают международный S.O.S. с плотно стиснутыми челюстями. От каждого нового — очередного — рвётся сердце. Каждого хочется обнять. Но всех спасти не получится, как ни старайся. Подобная работа сжирает со всеми внутренностями и просит добавки. Но есть и другой вариант — просто отстраниться от происходящего. Оставлять всё внутри кабинета, стряхивать высохшие слёзы с рукава и ехать домой, чтобы смотреть оригинальную трилогию «Звёздных Войн». А следующим утром — опять с головой в чужие проблемы. Вот только не всегда получается. И даже сейчас, пока Цири увлечённо рассказывает про ну просто удивительно красивую учительницу химии, мисс, заметь, Геральт, не миссис, Антиль, он не может отмахнуться от сегодняшнего дня. Не может отмахнуться от Юлиана, на которого едва ли не сорвался. С которым говорил о театральных школах, о страхах… И не говорил о том, кто оставил лиловый синяк, проглядывающий даже сквозь слой тонального крема. — Слушай, Геральт, — Ласточка вдруг становится серьёзной. Выглядит взрослее, чем обычно. Она похожа на Паветту, и психолог в очередной раз чувствует тянущее чувство вины, когда отмечает это. И так будет каждый раз, сколько не прорабатывай травмирующее событие. Он — сапожник без сапог, психолог, который не может починить собственную голову. — Почему люди не хотят, чтобы им помогали? — Потому что люди разные, — отзывается мужчина, и тут же продолжает, потому что от Цириллы невозможно отвязаться расплывчатыми нейтральными фразами. — Многих людей кто-нибудь обижает или предаёт, поэтому они очень настороженно относятся ко всем остальным. Как мы учим детей? Не разговаривай с незнакомцами. Мир бывает довольно жестоким местом, Цири. А человек — он практически всегда очень хрупкий. Его может сломать любое неосторожное слово или действие. — Значит, можно и починить это хрупкое существо. И ты этим как раз занимаешься, Геральт! — и Ласточка снова в приподнятом настроении. Может, виной всему приближающаяся парковка торгового центра, а, значит — и скорая встреча с двойным чизбургером и сандэем, может — и к этому варианту мужчина склоняется — в её голове вдруг родился очередной замечательный план. — Спасибо за констатацию, принцесса. Давай, вываливайся из машины, я не хочу потом стоять во всех пробках города.