Что появилось раньше – музыка или страдания?

«Ты обиделся?» Лютик смотрит на дисплей телефона даже без удивления. Хороший вопрос, Присс, спасибо, что ты его озвучила. Стоит ли тебе отвечать? То есть… Ты разве не знаешь ответ? «Так будет лучше» Но, оказывается, людей обижает, когда их чувства засовывают в задницу. Люди очень не любят, когда их слова не воспринимают всерьёз. А Леттенхофф в этом плане — крайне ординарный человек. Он переворачивает телефон экраном вниз и снова склоняется над книгой. Нужно хотя бы по диагонали пробежаться, чтобы выдавить из себя не слишком отвратительное эссе. Гриндберг, может, давно забил на поведение в классе, но слова он подсчитывает с удивительной скрупулёзностью. Снова вибрирует телефон, но Лютик и без того уже в третий раз подряд пытается прочесть одну и ту же строчку. Сложно сосредоточиться на Оруэлле, когда думаешь про нового школьного психолога. Проговорили почти час. Начать легко, продолжать — непросто. Куда собираюсь поступать? Ну, эм… Слова рассыпаются на буквы, перемешиваются и перемалываются. Так тупо. А визави — спокойная уверенность. Кожа бледная. Синеватые вены проступают сквозь неё, рельефные — и пусть кто угодно говорит, что это довольно обычно для мужчин, но Юлиан чувствует себя растаявшим кусочком масла — настолько это эстетически прекрасно. Ему хочется коснуться пальцами, провести, едва задевая, от запястий и до локтей. В общем… Пока не определился, куда именно поступать. Хочу связать жизнь с искусством. Внимательно-цепкие желтоватые радужки. Кошачьи. Хищнические. Такие глаза можно представить в плотных зарослях трав. Бесшумно передвигающаяся тень, в любую секунду готовая броситься из засады. Что?.. Есть ли у меня братья и сёстры? Только кузен, но мы не слишком часто с ним общаемся. Ухоженные руки. На левой — кожаный ремешок часов. Циферблат на внутренней стороне запястья. Хлопает входная дверь, и все размышления Юлиана растворяются в тишине спальни. Он с сомнением окидывает стол взглядом, загибает уголок страницы и берется за телефон. «В любом случае, я просто хотела помочь тебе! И Рейне поговорил с командой. Тебя больше никто не будет трогать, Лютик.» «Кстати, не за что.» Он перечитывает ещё дважды. Итак, добрая душа Присцилла заставила своего железного дровосека собрать команду перед тренировкой и высказать им заготовленное «фи» по поводу неспортивного поведения. Одиннадцать играющих, как минимум семеро запасных, вычесть самого Рейневана и Кагыра… Шестнадцать залитых тестостероном агрессивных дуболомов, из развлечений у которых издевательства. Блеск. — Кик-офф! — и смех, напоминающий простывшую ворону, решившую каркать до своего тихого креста. Под трибунами земля влажная. Только бы из-за дождя… Только бы… — Куда ты пытаешься уползти, маленькая сучка? Кровь заливает лицо. Ничего серьёзного, просто рассечение. Серьёзное происходит сейчас, пока кто-то хватает его за лодыжку и тянет обратно. Чья-то ступня тут же оказывается между лопатками, заставляет уткнуться в землю лицом. Юлиан поворачивает голову, видит ещё чьи-то ноги в черных военных ботинках, опасно близко к его носу. Пошли вы нахер, куски ублюдков. Нахер, слышите?! Это произошло в прошлом году, когда Леттенхофф имел неосторожность задержаться в библиотеке. Четверо или пятеро футболистов, отпраздновавших победу, притащились на стадион со своими подружками. Он просто шел мимо и очень старался мимикрировать под пейзаж, но всё пошло не так с самого начала. Били не очень долго, наверняка торопились на очередную тусовку Беляу, зато выложились на славу. Дома у матери проявилось настойчивое желание добавить ему проблем — Лютик уклонился от пролетевшей мимо пустой салатницы, которую женщина собиралась поставить на полку — пробежал до ванной. Тарелка врезалась в стену и тут же ссыпалась стеклянными осколками на пол. Вылезай сейчас же!.. Он просидел на бортике ванны до четырёх ночи, слушая гипнотизирующее шипение из-за двери. Опять? Ты, что, совсем кусок дерьма? Ты не можешь дать сдачи? Ты хочешь, чтобы тебя выперли из школы?! Для кого я, нахер, стараюсь? Ты сам виноват! Да, мамочка, кусок дерьма, не могу дать сдачи. Сам виноват. Прекрати, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, просто заткнись. Леттенхофф встряхивается, отгоняя от себя призраки воспоминаний. С первого этажа доносится какое-то рэгги. Мать наверняка сейчас порхает по кухне, слегка пританцовывая. За ужином она улыбнётся — очень фальшиво и немного маниакально — спросит как дела в школе. Всё нормально. Всё очень хорошо. А как твои дела на работе, мам?.. Если правильно угадать её стремительно меняющееся настроение, войти в состояние эмоционального резонанса, можно избежать неприятностей и очередного салатника, летящего через кухню и коридор. Обычно она промахивается, когда швыряет в него предметы. Но иногда ей удаётся вполне успешно прицелиться — так поясница Леттенхоффа познакомилась с разделочной доской, правое предплечье — с жестяной банкой фасоли, а левое ухо довольно крепко подружилось с дыроколом. Ему тогда было двенадцать. Теперь — семнадцать, и он готов к любой яростной вспышке с её стороны. Она не удивляет, ставшая привычно предсказуемой. Это раньше, да даже год назад, размазывая слёзы и косметику по лицу, Леттенхофф старался не выдать ни звука: если тебя лупят и за слёзы, ты просто плачешь беззвучно, доходя в неслышной истерике до предела… Когда закончится этот учебный год, Лютик в ту же секунду выкинет старую сим-карту и уедет так далеко отсюда, как только сможет. Но вряд ли когда-нибудь научится трагически рыдать, завывая от обиды и жалости к себе. Спасибо, мамочка.

***

Вторник встречает духотой, предвещающей грозу и ливни. Из постели даже подниматься не хочется. Можно притвориться больным, вот только это жалко и даже отчасти глупо. Мать обязательно сунет нос в комнату и раскроет маленький и невинный обман. Ей под руку попадется акустика или книга, и тогда Леттенхофф не отделается лёгким испугом. Мать будет яростна, мать заставит его перестать симулировать простуду, но не перейдет черту, при которой придется ехать в больницу и объяснять дежурному врачу, откуда перелом. Она умна и жестока, она старается сделать из него хорошего человека, она так убедительно врёт о синяках, ссадинах и рассченениях. Это же ребёнок. Дети вечно травмируются. Лицо в зеркале выглядит немного лучше, чем вчера. Фиолетовое пятно под глазом начинает желтеть, оттиск чужого кулака на скуле так просто не сдается, но теперь он слегка лилового оттенка. С этим можно работать. Тонкий слой корректора. Быстро растушевать. Закончить образ в стиле Джареда Лето — чёрная подводка это классика. Юлиан поворачивается к зеркалу спиной и внимательно разглядывает автографы от лестницы. Здесь гамма цветов интереснее, два или три расползающихся кровоподтёка, стёсанная кожа, уже успевшая покрыться корочкой, один огромный синяк, практически чёрный. Их нет смысла даже трогать. Времени на них тоже нет, Мать уже шуршит в коридоре, с кем-то разговаривает по телефону. Леттенхофф как раз натягивает толстовку, когда она стучит в дверь кончиками ногтей. Нет, никакой открытой агрессии с утра, только доброе утро, сынок, завтрак на столе.

***

Дождь догоняет на расстоянии квартала от школы. Юлиан механически накидывает на голову капюшон. Погода так себе, километрах в трёх к северу вспыхивает и гаснет зигзагообразный росчерк молнии. Зато на школьной парковке никто не толпится. Наверное, именно поэтому Лютик цепляется взглядом за открывшуюся дверь черного седана. Геральт не замечает настойчивого внимания. Раскрывает зонт-трость, а вскоре к нему под бок выныривает Цири. Цири?.. Леттенхофф даже сбивается с шага, едва не спотыкается. Интересное развитие событий, конечно. Значит, у мистера спокойствие есть неугомонная дочь. Всё складывается, у них даже цвет волос один и тот же. Математика с порога смеётся Юлиану в лицо. Мистер Тааветти — угрожающего вида человек с непропорциональным лицом и кустистыми бровями — как всегда без предупреждения решает провести тестирование. Логарифмы умеют делать больно почти так же профессионально, как банка с фасолью. Леттенхофф решает ровно половину, во второй ответы расставляет наугад — на средний результат хватит, да и чёрт с ним. Обсидианово-чёрные глаза Тааветти с напускным равнодушием скользят по склонённым над листами школьниками, а потом спотыкаются на Лютике, бесцельно разглядывающем класс. Хочется сжаться и стать совсем незначительным, уместиться в чемодан и нелегально покинуть континент. Ноздри преподавателя хищно раздуваются, а Юлиан всё не может отвернуться и сделать вид, что он максимально погружён в линейную алгебру. Ещё секунда, и ему точно придется тащить работу на проверку. А потом Тааветти обязательно прилюдно ткнет его носом в примитивнейшие ошибки, заставив класс посмеяться. Где-то на небесах, видимо, решают повременить с казнью, и вверх взлетает рука Кагыра. Он — один из немногих футболистов, которые интересуются хоть чем-то кроме спортивной стипендии. Немного высокомерный, молчаливый и мизантропичный почти что гений, и, за что Леттенхофф его уважает куда больше, чем Рейна, абсолютнейший пофигист, ни разу не принимавший участия в драках и избиениях. В моральном отношении безупречен, чтоб его. Тааветти резко отворачивается от Лютика, и тот торопливо сползает на стуле, скрывшись из зоны видимости.

***

Присцилла отлавливает его перед мужским туалетом. Лютик и рта открыть не успевает, а на предплечье уже сжаты тиски тонких пальцев, да так сильно, что ногти рискуют порвать ткань толстовки. Светловолосая бестия, ну просто мифическая валькирия, протаскивает его сквозь толпу праздношатающихся детей в впихивает в зону рекреации, подталкивая к свободному низенькому диванчику. Школьники предпочитают заблаговременно отскакивать подальше. Школьники не так невероятно тупы, как футболисты. Юлиан покорно падает на продавленное сидение: в бедро колет пружина. — Решил меня игнорировать? — воинственная дева падает рядом, а диван подбрасывает Леттенхоффа вверх на пару сантиметров. При приземлении пружина снова упирается в бедро, но кусает уже смелее. Присцилла грациозно закидывает ногу на ногу и перекидывает золотистую копну волос с одного плеча на другое. Да, она стопроцентный победитель в соревнованиях среди королев драмы. — На тебя не похоже. Что случилось, Лютик? — Ты серьёзно? Я не ответил на пару сообщений, — Юлиан ёрзает, стараясь отыскать положение, в котором пружина не будет столь категорично впиваться в него. Это очень кстати, так он вполне может немного оттянуть назревающий разговор. Леттенхофф не любит неприятные разговоры, а этот точно станет именно таким. — Занимался домашкой. — Враньё, — чеканит Присс и прищуривается. — Ты меня игнорировал, потому что не хотел принимать помощь от Рейне. А принимать помощь от Рейне ты не хочешь, потому что он тебе не нравится и, между прочим, совершенно необоснованно! Она замолкает, и в выражении её лица достаточно превосходства, чтобы добавить вместо молока в утренний кофе. Лютик наконец находит оптимальную позу и осторожно прижимается к спинке диванчика. В рекреации народа не так много, перемена короткая, все спешат переместиться из одного класса в другой, забежать в туалет или пересечься с друзьями. Хорошее место, чтобы поговорить. Присцилла не просто так притащила его именно сюда. — Ты что-то конкретное про Рейна хочешь услышать? Я считаю его откровенно туповатым и презираю подобный мезальянс с такой шикарной тобой, — Юлиан вытягивает из кармана телефон. Если Присцилла продержит его здесь ещё минут пять, он точно опоздает на экономику, и тогда лучше вообще не приходить. — А уж тот факт, что он вывалил футболистам предложение меня не избивать, это вообще самый сок. Так и вижу, как они послушались и обходят меня десятой дорогой. — Ты драматизируешь, Лютик, — после комплимента (а Леттенхофф довольно искренний с ней в этом отношении) валькирия возвращает меч в ножны и больше не жаждет крови. — Рейневан же не сказал, что ты жаловался. Он просто донес до команды мысль, что издеваться над кем-то — это отстой.

***

Лютик удобно располагается на широком подоконнике библиотеки и в очередной раз пытается углубиться в книгу на достаточном для анализа уровне. На этот раз ему не мешают ни Геральт, ни Присцилла. Просто в какой-то момент справа вырисовывается высокая фигура. Вторая вырастает слева. Юлиан сглатывает и чувствует, как по позвоночнику, минуя багровеющие отметины после падения с лестницы, начинает струиться пот. Он не в силах загнать этот страх поглубже, не в силах оторвать не разбирающий слов взгляд от страницы. Ему помогают. Стремительное движение — слева? справа? — и чужие пальцы едва не снимают скальп, хватаются за волосы на макушке и тянут, заставив задрать голову. Леттенхофф стискивает зубы и тут же цепляется за тиранизирующую руку, да вот толку-то? Конечно, он с первого взгляда узнает их. Сука. Всё ещё слишком драматизирую? Рицци, короткостриженный шатен в футболке с оскалившимся джексонвильским ягуаром, даже не таит кривоватую усмешку, когда складывает на груди руки, демонстрируя всю внушительность бицепсов. А пальцы, немилосердно вцепившиеся в волосы (наверняка от напряжения даже костяшки побелели) принадлежат Флави. — Привет, Лютик, — подаёт голос шатен. В дуэте братьев Мишеле именно он обычно разговаривает. Наверняка лицо бережёт. А Флави — нет, он совершенно не бережёт ни рук, ни физиономии. Дважды сломанный нос тому подтверждение. — Давно не виделись. Это нихера не смешно, но Флави отзывается на нарочито дружелюбное «давно не виделись» чем-то похожим на сдавленное хрюканье. Рицци обжигает младшего коротким взглядом, перестаёт ухмыляться и упирается ладонями в подоконник, медленно склоняясь над Леттенхоффом. Пути к бегству отрезаны. Черты лица у него резкие, на щеках предсказуемая синева от щетины. Лютик морщится, когда чужой выдох оседает на коже горечью табака и синтетического ментола жвачки. — Я бы и дальше твою рожу не видел, Рицци, — Флавиус в ответ на такую дерзость особенно резко уводит руку вверх, и Лютик едва не бьётся затылком о стекло. Смаргивает выступившие от боли слёзы. Можно, извернувшись, пнуть Мишеле в пах, но останется второй… Если начать сопротивляться, будет только хуже. Иногда футболисты могут милостиво унизить его морально и успокоиться. — Блядь… Хули вам надо? — Пришли поинтересоваться твоим самочувствием, — указательный палец упирается в синяк на скуле. Мишеле давит, давит и давит, и это чертовски больно, но Лютик только выдыхает через нос, да дёргает головой, уходя от прикосновения. Спасибо, мамочка, спасибо тебе большое, я больше не вою, мамочка. — Нам с Флави так жаль, что ты споткнулся на лестнице, ты не представляешь. — Представляю, — сдавленно шипит Юлиан. — Спасибо за заботу, с-сука… — Лютик, — Рицци перемещается, склоняется ещё ниже и переходит на шёпот, который опяляет ухо, — Если ещё раз пожалуешься своей подружке, лучше напиши завещание. Старший отодвигается, со скучающим видом сует руки в карманы брюк, а Флави наконец заканчивает попытки оторвать Леттенхоффу голову, но напоследок мерзко хлопает по щеке: — Без истерики, пидор, — говорит он, после чего они удаляются, как будто ничего особенного не случилось. Лютик отупело смотрит им в спины, пока картинка не размывается. Моргает, но лучше от этого не становится. Прикусывает губу, сжимает кулаки — слёзы это не останавливает. Они льются сплошным потоком, Ниагарским водопадом, просто цунами слёз. Не от боли. Не от жалости к себе. Из-за несправедливости. Он не слишком понимает, сколько проводит времени, тщетно стараясь успокоиться. У него нет сил оторвать задницу от подоконника и проскочить к ближайшей раковине, чтобы умыться. Нет сил даже поднять свалившуюся с колен книжку. «Скотный двор» так и останется валяться на паркете библиотеки. Навсегда. До апокалипсиса, рагнарёка, белого хлада… — Лютик? — удивлённо. Лёгкий перестук каблуков. Рядом вдруг оказывается Цири. Прохладные пальцы касаются рук, вдруг скользят по лицу. — Кто это сделал? Глаза напротив суровые. Злые. Леттенхоффу не привыкать к злости, он видел ее много раз. В голубых с зеленоватыми крапинками глазах Матери. В карих — Рицци. В серых, почти черных, болотного оттенка… И в изумрудных радужках дочери Геральта злость не кажется чем-то неожиданным или новым. Единственное отличие — он чувствует кожей — злятся не на него. — Книжка грустная, — не своим голосом отзывается Юлиан. Пальцы девчонки ловко пробегаются под глазами, она стирает растекшийся карандаш, а уже после отстраняется и поднимает с пола книгу. Фактически, братьев Мишеле и обвинить не в чем. Нет следов, нет дела. Цирилла кладет «Скотный двор» слева от Лютика и запрыгивает на подоконник справа. — Да, очень грустная. Мне было очень жаль Бойца. Но у меня она не вызывает приступов тоски, Лютик, после ее прочтения я чувствую ярость. Ярость? Ей вполне подходит. Цири всё ещё лишняя, ему жизненно необходимо остаться в звенящей тишине одиночества и немного восполнить силы, но он не решается в очередной раз её прогнать. — И сейчас я тоже чувствую ярость, — продолжает девчонка. Лютик бросает на нее быстрый взгляд. Действительно вид очень воинственный. Лихорадочный даже. — Потому что ты по какой-то причине думаешь, что тебя никто не починит. — Никто не починит?.. — Но это совершенно не так, — она не отвечает Юлиану, она просто продолжает свой монолог. Леттенхофф сползает с подоконника и хватается за свой рюкзак. Цири молниеносно оказывается на ногах, — Просто дай Геральту помочь тебе, Лютик! Когда мне одиноко или плохо, он всегда помогает. Пойдем! И Цирилла, сцапав его так же, как Присс, даже протаскивает за собой пару метров, но Лютик вырывается, хватается за чужие плечи и резко встряхивает: — Так! Хватит. Я в полном порядке. Оставь меня в покое по этому поводу, Цири. Что ты вообще знаешь об этом? Стоит этим словам сорваться с губ, как Цирилла вся как-то обмякает. Леттенхофф понимает, что облажался. Это не притворство, девчонка, побледневшая и даже немного сжавшаяся, явно знает об одиночестве и душевных терзаниях достаточно. Она выскальзывает из захвата, врезается спиной в металлический стеллаж, тот гулко стонет, но остаётся на месте. — Прости, Цири, я… — Ты индюк, — тихо и ровно, очень чётко и выверенно проговаривает Цирилла. — Когда мои родители погибли, Лютик, я почти целый год провела во французском приюте, потому что у Геральта не получилось сразу получить опекунство. Вот там ты никому нахрен не нужен, вот там настоящее одиночество и неподдельная апатия. Хочешь рассказать мне о том, какая сложная штука жизнь? — Прости, — тупо повторяет Леттенхофф, немного шокированный количеством информации и ее эмоциональной составляющей. Приют, психолог, который вытаскивает оттуда Цири — это всё… Немного шокирующее. Лютик совсем не знает Геральта, он может только наблюдать и слушать, что говорят остальные. Девчонкам нравится его явная тяга к уединению, они считают ее таинственной и крайне привлекательной. Ведьмак… Ну, что же, это прозвище куда лучше звучит, чем «Лютик». Кофе Геральт пьёт, выбрав место как можно дальше от людей, не пасётся около учительской, в отличие от предыдущего психолога, его даже не видно в коридорах. А Цири… Ну, Цири ненавидит яблоки, любит песню «Спасибо за эти воспоминания» и сейчас она абсолютно искренне вывалила такие подробности, которых он предпочел бы не знать. Леттенхофф, наверное, и правда индюк. Ему становится тошно, как будто он влез в дом психолога и вдоволь покопался в чужом грязном белье. — Не прощу, пока ты не позволишь Геральту помочь тебе. Он ничего не обещает, хотя идея Цири и не кажется такой уж… Идиотской. В ней явно есть разумное зерно. Психологи ведь для этого и существуют — они помогают тебе спасти себя самому. Остаётся только один вопрос: а готов ли он спасаться?

***

Лютик едва не теряет сознание, когда сталкивается в коридоре с Кагыром. Где один футболист, там и второй, а на сегодня Юлиану уже достаточно слишком близких встреч. Он решительно шагает влево, стремясь обойти Кеаллаха, но тот тоже смещается, и сердце Юлиана ухает в левую пятку, а оттуда в подвал. Шаг вправо — и ответное отзеркаленное движение. — Можно я просто пройду? — на грани слышимости выдавливает из себя Леттенхофф, буква за буквой. — Кагыр? — Я был в библиотеке, — очень издалека начинает Кеаллах. Да и всё это начало примерно на семьдесят процентов не предвещает Лютику ничего хорошего. — И… Ну… Леттенхофф замирает, как будто перед ним не считающий себя лучше других будущий студент какого-нибудь пафосного физмата, а настоящая Медуза Горгона. Всё потому, что Кагыр никогда с ним не заговаривал — это первое. Второе — Кагыр почему-то мнётся, как будто пытается позвать Лютика на свидание, и этот абсурд мог бы стать довольно смешным, если бы не пугал так сильно. — Короче, — вдруг резко выдыхает Кеаллах и на секунду отворачивается, вскинув подбородок, — Как зовут твою подругу, Юлиан? Лютик неверяще скользит по нему взглядом, от всклоченных волос цвета воронова крыла к прямому носу, по кадыку к плечам, ниже и ниже, до носков белых кроссовок — а после обратно, стараясь отыскать выбивающиеся детали. Но ничего не находит. Кагыр как Кагыр, вот только Кеаллах никогда не заговаривает с аутсайдерами. Видимо это особый случай. — Цири, — в этом вряд ли есть хоть какой-то секрет. Ну или ведьмачья дочь выскажет ему свое неудовольствие в ближайшие дни. Получив ответ, Кагыр кивает, пару секунд мнётся, а потом отходит и, словно вспомнив что-то, резко поворачивается: — А ты можешь нас познакомить? От ответа Леттенхоффа спасает трель звонка. Кеаллах, выругавшись, бросается вперёд, сразу перейдя на бег: — Я тебе напишу! — успевает услышать Лютик до того, как футболист скрывается за поворотом. Не хватало только переписываться с мать его, Кагыром. Кажется, есть хороший повод официально ненавидеть вторники. Леттенхофф ещё пару минут откровенно тупит, разглядывая пустеющий коридор. Здесь, оказывается, всё это время были люди, а он даже внимания не обратил, зачарованный невозможностью и неправильности ситуации. После такого эмоционального потрясения на урок он точно не пойдёт.

***

Цирилла–снова–без–стука–Мелитэли–её–прости–Эмрейс пролетает через кабинет неудержимым ураганом и грохает сумкой о стол. Тоскливо дребежжит чашка, отзываясь на это вторжение не лучшим образом. Геральт медленно откидывается на спинку кресла и ждёт. Что на этот раз? Сколько сандэев ему придется купить несчастной Ласточке, чтобы сохранить её веру в людей?.. — Ты так и будешь на меня смотреть или поинтересуешься всё-таки, что случилось? — Девочка стремительно отворачивается и упирается в металлический стеллаж. Вытягивает наугад одну из тонких папок для дел, заполненных ещё предыдущим психологом и наскоро пролистывает, особо не вникая, ставит обратно. — Хорошо. Что случилось, Цири? — Геральт поднимает сумку, ставит на пол и поправляет подставку для ручек, выровняв ее так, чтобы стояла параллельно краю стола. — Лютик! — Очень натурально взрыкивает девочка и в один невероятный прыжок оказывается на столешнице. Если бы какая-нибудь другая ученица проделала подобное, психолог уже собирал бы вещи в коробки после увольнения. И это — ещё легко отделался бы. — И что сделал твой Лютик? Цири хмурится и некоторое время молчит, то ли подбирая слова, то ли раздумывая, целесообразно ли Геральту знать о произошедшем. Долго она будет думать? Плевать, сколько угодно, пусть хоть следующие семь часов, пока не вырубится от усталости и не свернётся калачиком прямо на столе. Первые месяцы, когда судебная система Франции только и делала, что вяло окусывалась после утомительных месяцев разрушительных церебральных изнасилований Геральта, Цири вообще не могла спать, если её хоть кто-нибудь не держал за руку. Если бы не помощь сначала Трисс, бросившей практику по палеонтологии, а потом и Йеннефэр, разрывавшейся между Штатами и Германией — у нейрохирурга работа не станет ждать — целых полгода, мужчина бы не выдержал. Серьёзно, он ведь не железный. А тут с неба сваливается ребёнок подруги детства. Три месяца спать в кресле, придвинутом к кровати, ещё два — временами не спать вообще, полгода — обнаруживать Цири не на уроках, а у себя в кабинете… Принявшую обет молчания почти восьмилетнюю девочку, слабо реагирующую на происходящее. Пока Франция хлопала у него дверьми перед носом, а он влезал в окно, Цирилла внезапно так сильно замкнулась в себе, что они с Экселем могли бы защитить по паре докторских на тему травматического расстройства и способов нормальной социализации. Он просто опоздал. А маленького ребенка прожевала и выплюнула не самая идеальная бюрократическая система. Так что… Пусть думает, сколько угодно. И сколько угодно говорит. Геральт год огрызался с лягушатниками, ещё год пытался нивелировать последствия смерти Паветты и Дани: он, блядь, просто неебически хорош в ожидании. — Ну, — Цирилла вытягивает из подставки карандаш и начинает вертеть его в пальцах. Терапия не всегда работает как часы, нельзя просто отрезать от воспоминаний хреновые, и радоваться жизни, словно ничего не было. Периодически что-нибудь да заденет триггер, и на сцену вываливается депрессия или ещё что похуже. Компульсия подобного плана тогда не кажется такой уж страшной. — Как говорит Ламберт: он просто полон проблем. Вообще Ламберт не использует слова «проблемы» и «полон» в связке. Ламберт использует словосочетание: полон дерьма, и они оба с Цири это знают. И оба единогласно делают вид, что патологоанатом изъясняется как благовоспитанная барышня. — Как и все мы, Ласточка… Ты хочешь, чтобы я помог ему? — Геральт отводит на секунду взгляд, проверяет время. До конца перемены недостаточно времени, чтобы обсудить ситуацию досконально, так что они обязательно продолжат и дома. И Цири убедит опекуна в чём угодно, такая у неё суперспособность. — О! Мы обязательно должны его спасти, Геральт. У тебя точно получится, ты же восхитительный специалист! — девочка резко соскальзывает со столешницы, и уже через секунду мужчина сдавленно выдыхает, когда она с высоты своего роста падает ему на колени. Цири заключает опекуна в капкан порывистых, но довольно недолговечных объятий, и вскоре снова устраивается на столешнице. — Химия, Цири, — напоминает воспитаннице Геральт. Эмрейс в театральном жесте возводит глаза к потолку, нехотя подхватывает сумку и, коротко поцеловав как всегда максимально отрешённо выглядящего психолога в висок, решительно направляется к двери. Лютик, значит. Не хватало ему Юлиана, теперь появилась ещё одна фигура на доске. — Лютик, блядь, — выдыхает мужчина и цепляет кружку с давно остывшим травяным чаем. Лютик… Кто вообще имеет удовольствие представляться подобным прозвищем?

***

Дождь кажется бесконечным. Он льёт всю ночь, тоскливая морось, ложащаяся на предметы тонкой невесомой сетью. Лютик закрывает книгу ближе к трём часам — повесть не слишком длинная, но сосредоточиться на ней оказывается невероятно сложно. Когда книга оказывается в рюкзаке, а зевающий Леттенхофф уже шагает обратно к постели, на лестнице раздается слишком характерный грохот. Так, не разобравшись с конечностями, влетает в перила смертельно пьяный человек. Он замирает и на секунду прикрывает глаза — сна как и не было — вслушивается. Скрип одной половицы, за ней отзывается вторая. И тишина. Юлиан выжидает ещё некоторое время, но не слышит ни шагов, ни звука открывшейся двери. Он вообще ничерта не слышит как будто одномоментно и навсегда вдруг умудрился оглохнуть. От кровати до коридора пять шагов и два движения рукой — пальцы обхватывают ручку, тянут вниз, а после ладонь толкает дверь. Присцилла как-то поинтересовалась, почему Лютик выглядит измотанным. Сколько лет назад? Года четыре, вряд ли меньше. А что он ответил тогда?.. Точно. Он сказал, что ему снился очень реалистичный кошмар. Это и сейчас напоминает зарисовку в хоррор-стилистике. Миссис Леттенхофф выглядит как жертва преступления, распластанная по серой ковровой дорожке в малопригодной для сна позе. Юлиан не только оглох, у него, кажется, отрезало все эмоциональные реакции. Он присаживается рядом с лежащей, прижимает пальцы к шее. Холодная как лягушка, но пульс прощупывается. Звучит абсурдно и страшно, но сейчас юноша не чувствует ни страха, ни абсурдности. Такое у неё случается. Мамочка иногда болеет, малыш. Мамочке обязательно станет лучше… Ты же принесешь мамочке воды и таблетку аспирина, детка?.. Он разбил тогда стакан. Ему было пять и не хватило сил или длины пальцев. Почти незаметная полоса шрама на ладони — косая линия, перечеркивающая линию жизни — от мизинца до основания большого пальца. Белое полотенце, стремительно пропитывающееся алым. Плачущая — воющая — мать. Малыш, прости мамочку. Мамочка больше не будет, малыш… Бинты. А ещё он месяц сидел дома, не понимая трагизм ситуации. Месяц смотреть мультики и есть тосты прямо в кровати, а потом вместо занятий читать с мамочкой сказки, это был настоящий рай. Мать не тяжёлая. Что-то бормочет, пока он дотаскивает ее до постели. Отбрасывает в угол туфлю. Вторая наверняка где-то на лестнице, потом нужно принести. Лютик механически вытаскивает из шкафа плед, укрывает женщину и покидает спальню. Находит туфлю. Небрежно бросает всё в тот же угол. Задергивает плотные ночные шторы. Склоняется ещё раз над постелью. Всё ещё бормочет. Жива, значит. Лютик закрывает дверь. Потом закрывает и свою, на всякий случай даже запирает и опускается на кровать. Она соврала. Она много врёт, просто императрица лукавого коварства, да, но… Тогда она сказала, что станет лучше. Он не принес воды, но смог доставить аспирин вовремя, и следующие несколько месяцев не было ни одной стеклянной бутылки, кроме молочных. А потом качнулся очередной незаметный маятник, и всё вернулось в изначальное положение. Она соврала. А он всё не может начать её ненавидеть. Дырокол, салатник, разделочная доска, коробка из-под обуви, жестянка с бобами, фотография в рамке: крошево стекла, осколки зеркала, разбитая электрогитара. Разодранный блокнот с текстами, хлопковые розовые клочки его любимой футболки. Она — безапелляционно — ненавидит. А он — не может, и это официально такое глубокое дно, что все ссаные футболисты кажутся детской забавой. Эту ночь Леттенхофф проводит без сна. В качестве аккомпанемента — неровный перестук капель по крыше, нет желания даже музыку слушать. Как там сказала Цири?.. Вот, где настоящая апатия, Лютик. Наверное, его дом находится в юрисдикции Франции. Он всё-таки вырубается, но ненадолго, ближе к рассвету. Измученный мозг вываливает на Юлиана обрывки фантазий и воспоминаний, и тот резко просыпается даже без будильника: Геральт с накинутой на плечи шкурой белого волка (с волосами сочетается) расхаживает по кабинету, то и дело бросая на Лютика нечитаемые взгляды, потом появляется Кагыр под руку с Цири и просит Леттенхоффа обвенчать их, а ведьмак торжественно передает Лютику шкуру и заставляет будущих супругов клясться на библии, что они никогда не будут бить детей. Во всяком случае, это лучше кошмаров. К третьему уроку дождь заканчивается. На первом Лютик, вливший в себя такой крепкий эспрессо, что сердце едва не предало через мгновение после такой диверсии, ещё как-то существовал, даже накарябал нечто, напоминающее эссе для Гриндберга и вполне успешно проигнорировал (почти проигнорировал) два ёмких сообщения. Первое принадлежало Кагыру. «У нас сегодня общая математика, там и пересечёмся.» Второе написала Присцилла. И вот на него Лютику всё же пришлось ответить, хотя единственное его желание заключалось в обычном сне. «Кагыр попросил твой номер у Рейне. Ты, типа, с ним подружился?»

«Ну что ты. Просто Кагыр решил раскрыть свою сексуальность, и мы решили рвануть на выходных в Вегас. А зачем — я тебе не скажу: что было (и будет) в Вегасе, то остаётся (и останется) в Вегасе»

«Дурак))» «А теперь серьёзно: с каких пор ты общаешься с Кагыром, и почему он сам не может взять у тебя номер?» «Это какая-то тайна? Я люблю тайны»

«Это ведьмачий секрет»

«Что?»

«Секрет, Присс, это когда какая-то информация известна ограниченному кругу лиц, и этот круг лиц ее ревностно охраняет»

Юлиан засовывает телефон поглубже в рюкзак и устраивает голову поверх сложенных на парте рук. Бессонная ночь не слишком располагает к нормальному функционированию. А нормальное функционирование ему явно понадобится, раз уж у них с Кеаллахом общая математика.

***

Кагыр обнаруживается у кабинета, и на этот раз не один. Рицци не выбрал в этом году модуль математики, так что наверняка просто пришёл поболтать. Они о чём-то переговариваются — Лютик застывает на достаточном расстоянии, чтобы видеть, но расслышать из-за снующих туда и сюда школьников он ничего не может. Мишеле, рассмеявшись, пару раз хлопает собеседника по плечу, сверяется с часами и резко становится максимально серьёзным. Ловит взглядом Леттенхоффа, старающегося безразлично подпирать стену в коридоре. Привычная немного косая усмешка изламывает губы, и Рицци приподнимает ладонь, шевелит пальцами. Только без истерики, пидор. Помнишь? Лютик отвечает сердитым взглядом и решительно направляется к кабинету. Он не в настроении. — О, Юлиан! — Кеаллах оборачивается и успевает перехватить Лютика уже в дверях. Рицци, наверняка собиравшийся сбегать на перекур, остаётся и внимательно наблюдает за происходящим. — Ну так что? — На обеденном перерыве вас познакомлю, — решается Юлиан, и уже после ответа футболист наконец позволяет ему просочиться в класс. — Ты теперь по мальчикам, Кагыр? — успевает уловить Лютик голос Рицци. — Пошёл в задницу, — советует товарищу Кеаллах. Дальше Леттенхофф слушать не собирается. Тааветти уже успел разложить на парты их вчерашнее тестирование. Три с минусом? Отлично, это зачтено, исключительное везение.

***

— Если ты не будешь нормально питаться, то не вырастешь, — Геральт с сомнением вертит в пальцах табличку с фамилией и, выдохнув, скидывает ее в ящик стола. Цирилла задумчиво накручивает прядь волос на палец. — Цири. — Не привязывайся. Я думаю. И не пойду ни в какую столовую. — Цири, понимаешь, язва… — Да-да, язва, питание водой и хлебными корочками, — дальше она выдает что-то на французском, и мужчина просто замолкает, предпочитая не тратить силы на бессмысленные нравоучения. Не хочет есть, пусть не хочет дальше. Ей уже не восемь лет, справится как-нибудь. — Геральт, слушай… Пока не забыла. Йен хочет забрать меня в Берлин на каникулах. Можно? Она умеет изображать ласкового щеночка одним только взглядом, и именно этим сейчас и занимается. Геральт хмыкает, поднимается и принимается разливать по кружкам чай. Йеннефэр, значит, хочет устроить мисс Эмрейс вояж по Берлину. В целом, это совершенно не плохо, даже наоборот: девочка нуждается в женском воспитании, а одиночка–психолог все не торопится даже постоянную девушку найти, не то что жениться. Его ещё в школе тяготили все эти отношения, над чем не уставал подшучивать Ламберт. — Сними уже ебучее белое пальто, Волк, — под осуждающим взглядом Эскеля Ламберт ставит на стол тарелку и устраивается на стуле, — Будьте любезны, извините-простите… Паветта тебя до старости будет ждать что ли? Эскель перелистывает страницу разложенной прямо на обеденном столе книги и прижимает, чтобы не переворачивалась, вилкой Геральта. Геральт и не против. В любом случае, он не голоден. Мистер Ламберт-испорчу-настроение-каждому-встречному-Ильгнер не вызывает желания ужинать. — Мы с ней просто друзья, Ламберт, — холодно отзывается Геральт. Ильгнер щурится и мерзко ухмыляется: — Ба! Красавчик, ты ждёшь, пока она по твоим томным выдохам догадается, что ты на неё, — и Ламберту плевать, что Эскель снова отвлекается от книги и хмуро смотрит на него, плевать, что в приютской столовой есть ещё люди, а Весемиру обязательно донесут про его оболтусов-любимчиков. Он просто делает несколько резких движений рукой от паха вверх, демонстрируя, ну конечно же, дико смешную аллюзию на мастурбацию. — Лам, — Копп резко захлопывает книгу. Прямо с вилкой Геральта, молчаливо (ни одна мышца не подвела) разглядывающего представление, — прекрати уже. Найди себе какую-нибудь другую жертву и втирай ей про пальто, про дрочку, в общем, чем ты там ещё интересуешься. Реплика Эскеля заставляет Геральта спрятать улыбку в стакане сока, а вот Ламберт дважды очень медленно и иронично хлопает в ладоши: — Браво, сеньор Эс, браво. Он — Ламберт Ильгнер, очень неприятно познакомиться — всегда был тощей занозой, но почему-то и довольно закрытый Геральт, и очень степенный Эскель всё равно его любили. В приюте Лам появился года на полтора позже, чем они, но как-то удивительно легко вписался в их «задрот-тусовку» и, что удивительно, даже зачем-то поступил с ними на психиатрию, но довольно скоро свалил в смежную область и выпускался уже патологоанатомом. Он — Ламберт-вредный-же-ты-хуй — первый примчался к Геральту во Францию, откуда только узнал про затонувшую яхту? Неделю работники социальных служб выслушивали в исполнении его не самого приятного голоса всё про свои половые предпочтения, ебучие белые пальтишки, охапки хуев и прочее, прочее… Геральт ставит чайник на подставку и подаёт одну из чашек Цирилле. Девочка делает осторожный глоток и всё ещё старается выглядеть самой-самой послушной и примерной. Это очень эгоистично — не отпустить её к Йеннефэр, но и так просто соглашаться психолог не намерен. Он садится напротив, тоже отпивает чая: — На все каникулы в Берлин? Йенна взяла отпуск? — звучит суховато. Просто вежливый интерес. Цири таким не проведёшь. Цири в слишком близом круге общения, чтобы верить в его профессионально отыгранное безразличие. Близкий круг общения за секунду раскрывает все его притворство, насколько бы идеальным оно не было. — Ты будешь скучать, — подытоживает мисс Эмрейс и осторожно ставит чашку на столешницу. — Это понятно… Я обещаю тебе звонить каждый-каждый день. И привезу магнитик. У них нет ни одного магнита на холодильнике, а список покупок они прекрепляют к пробковой доске в коридоре, да и Геральт очень ровно относится к сувенирным безделушкам. Как и сама Цири, кстати. — Я не буду скучать, — ровно отзывается психолог. А на лице Цириллы проявляется её фирменное «Ах, да, конечно» выражение. Ровно также Паветта устремляла взгляд в потолок и надувала губы: я буквально вижу тебя насквозь, Геральт, ты мне пытаешься врать. — Ладно, — он сдаётся. Вместо вскинутого белого флага — поднятая ладонь, — да, я буду скучать, Цири. — Так и я буду, Геральт. Но это же целый Берлин! А я ещё не была в Берлине. Если Цири хочет в гости к Йеннефэр на все каникулы, Геральт проходит все пять стадий принятия, а после бронирует билет. Вот только Весемир расстроится. Он ждёт Ласточку на каждые каникулы, готовиться, по словам Эскеля, начинает месяца за полтора до события. Это Весемир объясняет крайне просто: вы все росли чёрствые и колючие, от объятий и разговоров по душам отфыркивались, ласку ненавидели, а потом внезапно выросли и уехали в кампус, а вот Цири –моя маленькая принцесса, в отличии от трёх великовозрастных обормотов, её можно баловать, тискать, заплетать косички… — Ты поедешь, если нормально закончишь семестр, Цири. — Какой ты суровый, Геральт.

***

По плану Лютика Цири должна перехватить его ещё у раздаточного стола, но, даже когда он находит себе место, наиболее отдалённое от обычной зоны влияния футбольной команды, девчонка не садится напротив. Леттенхофф на пару минут заинтересовывается рисом с овощами, но дочь Геральта все не появляется. Да и самого психолога — такую фигуру несложно отыскать даже во время обеденного перерыва среди толпы — нигде не видно. Не такая уж и большая потеря, если честно. Ровно до той секунды, пока Кеаллах не занимает стул рядом и не наклоняется к Лютику: — Она опаздывает, да? Она вообще не знает, что должна здесь появиться и познакомиться с футболистом. Такая вот нелепая неувязочка. Леттенхофф затылком чувствует пару любопытных взглядов и, обернувшись, отмечает: повышенное внимание к его персоне родилось за угловым столом. Рицци снова машет ему, Флави щерится, а непонятно как затесавшийся между ними Рейневан хмуро переводит взгляд со лица Лютика на Кагыра и обратно. — Да, — как можно более легкомысленно отзывается Юлиан и берется уже за кофе. Если Рицци донесёт до всей команды идею о сменившем ориентацию Кеаллахе, тот может и обидеться. А во что это выльется самому Лютику — только гадалка и вычитает. Они ждут Цири сначала пять минут, потом — пятнадцать, и почти перед звонком Кагыр поднимается из-за стола с таким разочарованным выражением на лице, что Лютику даже хочется обнять его и пожалеть. — Ладно, может, после уроков пересечёмся. На связи, Юлиан, — вполне невинное похлопывание самыми кончиками пальцев по плечу, и Кеаллах удаляется. Примерно в это же время отодвигаются и стулья других футболистов, так что и сам Леттенхофф торопливо покидает столовую. Присцилла умеет удивлять, и это получается у нее просто превосходно. Высший балл. Обычно она куда внимательнее относится к предметам, которые посещает, но сегодня у нее крайне растерянный вид. Экономика — одна из немногих дисциплин, на которых даже голову к соседнему ряду лучше не поворачивать, но Лютик то и дело чувствует на себе заинтересованный взгляд. Через четыре парты разговаривать — удовольствие сомнительное. Приходится вытянуть мобильный. Остаётся надеяться, что Присс поставила беззвучный режим.

«Что случилось?»

«Это у тебя надо спросить» «Или лучше у Кагыра?» «Вы серьёзно зажимаетесь по углам?» «Я думала, ты мне скажешь, если начнёшь с кем-нибудь встречаться» «Мы же друзья!» Пять коротких очередей вибрации, и Юлиан чувствует себя настолько обескураженным, что даже не старается убрать телефон с парты. Ах вот оно как. Сраный кусок козла Рицци вместе со своим придурком братом и, внезапно, Рейнмаром, распускают грязные слухи? Лютику плевать, какая разница, что там про него говорят? В экосистеме школы ему падать ниже ну просто некуда, одним брезгливым взглядом больше, одним меньше — разницы никакой. Вопрос больше в Кеаллахе. В реакции Кеаллаха на происходящее.

«Мы не зажимаемся по углам и не встречаемся с Кагыром, Присс. Это просто бредни Мишеле. Сидели в столовой рядом, но дегенератам лишь бы пошутить, сама знаешь. Он попросил меня познакомить их с Цири»

«И как это объясняет тот факт, что Кагыр за тобой таскается хвостиком?» Он не отвечает и кладет телефон на парту. Нужно подумать… Это невероятно идиотская ситуация. По какой-то непонятной причине Лютик должен оправдываться за несуществующие отношения, за поведение Кеаллаха, за неуёмный пиздеж Рицци — Присс, серьёзно? Да твой дражайший Рейневан сидел и видел всё своими глазами! Леттенхофф настолько зол на ситуацию, что, схватившись за сотовый, уже абсолютно не таясь перед преподавателем, переходит в мессенджер и выливает весь свой гнев в сообщение.

«Блядь. Если так обстоит вопрос, то да, мы периодически с Кагыром дрочим друг другу на брудершафт. Здорово помогает расслабиться! Планирую познакомить его с матерью в ближайшие пару месяцев, а по итогу мы с ним совершим официальный каминг-аут на выпускном»

Доставлено. Прочитано. Кагыр печа… Лютик чувствует, как у него отнимаются ноги. Он промахнулся. Слегка, сука, промахнулся. И ещё у него, кажется, сейчас случится приступ астмы, потому что вдохнуть, ровно как и выдохнуть, Леттенхофф уже не в состоянии. Кагыр печатает, наверное, целую вечность. Начинают дрожать пальцы. Экран телефона расплывается перед глазами. Приходится заставить себя вдохнуть. Убьёт, так убьёт. Хер с ним. «Интересное заявление» Лютик облизывает губы и по привычке цепляет зубами серёжку. Это всё? Вот просто «интересное заявление», да и больше никакой реакции нет? Как насчёт таких вариантов как, например: «пиздец тебе, конченный» или «злоебучий пидор так и хочет посмотреть на вон тот сортир поближе»? Хорошие же варианты, Кагыр, бери да пользуйся, вообще не жалко. «Ты уверен, что это стоило мне отправлять?»

«Нет, просто мне предъявили, что мы с тобой зажимаемся по углам»

«И дрочим там на брудершафт?»

«Я старался быть саркастичным и не имел этого в виду на самом деле»

«У тебя пиздец какие сложные отношения с иронией, Юлиан» Лютик не отвечает и просто откладывает телефон подальше от себя. Да-да. Пиздец, просто невыразимо сложные отношения с иронией. После урока он сразу увиливает от Присциллы и позорно сбегает в столовую. После ещё одной порции кофе начинает ломить в висках, и в целом организм очевидно ну очень озадачен происходящим. Зато на выходе Юлиан всё-таки находит Цири. Цири, боги, ну почему ты не решила посетить это приятное место куда раньше? — Привет, — девчонка сначала улыбается, а потом хмуро изучает юношу перед собой. — Ты выглядишь как куча дерьма, Лютик. — Мне нужна твоя помощь, Цири, — выпаливает Леттенхофф на одном дыхании и осторожно разворачивает Цириллу за плечи, отводя подальше от столовой. Эмрейс выглядит максимально довольной, потому что в её понимании помощь не будет заключаться… В том, в чем заключается. Лютик просит подождать его около спортзала, ладно, может, он что-нибудь забыл… А потом бледный как смерть Юлиан выволакивает из раздевалки полуголого худощавого брюнета с испуганными синими глазами, придерживающего джинсы одной рукой. — Цири, Кагыр, всем приятно? — Лютик, блядь!.. — Рычит, ну, видимо, Кагыр, и Цирилла с ним абсолютно солидарна, никаких эмоций кроме ёмкого «блядь» это знакомство не вызывает. В дверном проёме раздевалки показывается ещё один парень в футболке с оскалившимся ягуаром, присвистывает: — Какая драматическая сценка… — Пошёл вон, Рицци, — теперь Кагыр шипит. Он опускает взгляд на пальцы Лютика, всё ещё сжимающие его предплечье, резко выдергивает руку, — Как-то по-другому не мог это все сделать? — Я сделал то, что обещал. Вот Цири, — короткая пауза, — вот ты. Познакомил. — Очень приятно, Кагыр, — решает разрядить обстановку дочь Геральта и, когда с приличиями покончено, она дёргает Леттенхоффа за лямку рюкзака, — Проводи меня до класса, пожалуйста, Лютик. Пока, Кагыр, увидимся. Юлиану уже вообще нечего терять, кроме зубов и целостности костей, так что лучше свинтить отсюда подальше и побыстрее в самое ближайшее время. Ему ещё долго не забудут, как он влетел в раздевалку, выцепил Кеаллаха и выволок в коридор под дружный ступор всей команды. — Увидимся, — бросает в удаляющиеся спины Кагыр. Не самое лучше знакомство, да, зато очень эффектное.