Что появилось раньше – музыка или страдания?

Лютик странный. Это — практически аксиома, доказывать которую Кагыр, не так давно вывалившийся сначала в коридор, а после и на лужайку перед больницей, не намерен совершенно. Погода всё ещё великолепно чудесная, Цири, у которой не получается скрывать беспокойство, как бы она не пыталась, тоже чудесная. Всё вокруг какое-то странно изумительное, даже гипс на правой руке. Врач — суровый нордический красавец с проседью во всклоченной шевелюре медного цвета — перестарался с обезболивающим. Или что он там вкалывал… чёрт его знает. Кеаллах и не интересовался — только расслабленно разглядывал потолок и стены. В ушах тогда все настоящие звуки заглушал практически океанический рокот потерявшей всякий намёк на индивидуальность толпы с пустыми окружностями лиц. Это его, Кагыра, прославляли. А потом — лёгкое жжение под кожей, и всё растворилось. Он моргнул, ответил на пару вопросов… И увидел странного Лютика, замершего в самой трагикомической из всех возможных поз: на самом краю жёсткой скамьи в приёмной, едва ли не сваливаясь; Леттенхофф выглядел как странно забавная смесь Мыслителя Гогена и нахохлившегося мокрого воробышка. И футболист до сих пор смотрит на его напряжённую фигуру на переднем сидении. Он бы и рад пялиться куда-нибудь ещё, но при взгляде на что-то нестатичное начинает подташнивать: наверняка немного играет внутри вчерашняя текила. Справа сидит Цири, сосредоточенно выдавливающая плечом дверь, как будто Кеаллах заразный. На школьного психолога смотреть себе дороже по многим причинам, и остаётся только Юлиан, то и дело косящийся в сторону водителя. Кагыр более чем уверен, что Геральта каждый такой взгляд слегка щекочет. Он может даже довольно точно описать подобное чувство: когда Эмрейс периодически думает, что футболист не видит, то ведёт себя идентично. Ощущения специфические. Очень трудно удержаться от ответного взгляда, иносказательно поймать Цири за руку и бессловесно дать ей понять: да, я тоже чувствую. Догадываюсь, что ты делаешь и почему боишься просто поговорить. Наверняка догадывается и ведьмак — после их недолгого общения тогда ещё капитан сделал вывод, что психолог неоспоримо умён и обладает большой степенью внимательности к мелочам. Они не стали обсуждать семью, учёбу или футбол. Поговорили о каких-то отстранённо-философских материях, и уже на пороге кабинета, после прощания, в затылок ударилось: «Стремление к совершенству похвально, но мне куда более интересными кажутся люди, способные принимать маленькие оплошности как должное и просто жить». Пробрало лёгкой дрожью: несмотря на логичные доводы мозга о том, что это всего лишь психология и долгие годы работы с людьми, нечто внутри, древнéе и животнее разума, в происходящем уловило отголосок пугающей мистичности. Кагыр извернулся, ответил на спокойный взгляд настороженным и кивнул, попрощавшись. Глупо, имея такие исходные данные, предполагать, что Ржезник разом перестал улавливать материалистичный мир со всем его многообразием мелочей, складывающихся в причудливые узоры людских душ. Кеаллах готов поверить только в одно утверждение: Геральт пока не понял природу повышенного внимания к своей персоне. Сидит, выжидая и анализируя, любой сторонний взгляд утыкается в ледяную сосредоточенность на вождении… А вероятность того, что психолог не догадается никогда настолько мала, что ею следует пренебречь. Что произойдёт потом известно лишь — и это прискорбно — только несуществующим Богам. Кагыра на секунду накрывает тоскливой удушливой волной, но он только выдыхает чуть громче, чем нужно, отогнав наваждение: не обязательно, что всё пройдёт плохо. Возможная сдержанная просьба найти себе другой романтический объект Леттенхоффа наверняка расстроит, но вряд ли серьёзно искалечит… Если судить по себе. Цири то льнёт ласковой кошкой, её дыхание согревает шею, заставив кожу за секунду покрыться мурашками (нет, не холодно, причина в другом) везде, где только можно, то отталкивает. Это странно даже для Кеаллаха, а он совершенно не считает себя идиотом. Это странно для любого, живущего вместе с ним в одном времени: когда человек говорит нет, это значит «нет». Когда человек говорит сначала «нет», потом «да», а в итоге сам не может разобраться, что ему от тебя нужно — ты как будто шагаешь по максимально тонкому весеннему льду: да, над головой кристально-чистое и практически прозрачное синеватое небо, но под ногами — трескающаяся под твоим весом ненадёжность. Обычно вероятность удачного исхода подчиняется вполне упорядоченной логике выпадения орла или решки про броске. По пятьдесят процентов для аверса и реверса: квотер не спорит с законами мироздания. Цири спорит — она как чёртова стихия. Что бы Кеаллах не предпринял, он не может просчитать её реакцию. Она боится или играет? Кагыр не уверен, насколько обе гипотезы верны. У него нет ни опровержений, ни доказательств: только смутная вата предчувствий и домыслов, распирающая грудную клетку. И он достаточно мудр, чтобы оставить подобные размышления при себе. А Лютик… Он совершенно точно не такой уж и одарённый. Быть бы ему столь же непроницаемым для всего мира, как тот же Кагыр!.. Когда тот со свойственным ему спокойствием заявился с гипсом в бандаже, Леттенхофф уже успел провалиться в трясину собственного разума и пребывал в состоянии нарастающей истерики. Внезапно окатившая радость от лёгкой пикировки каким-то образом задела дремавший до этого Голос. Тот самый, что уже пытался сожрать изнутри: металлические акульи челюсти скрежещут и клацают, куски плоти отрываются наживую, напоминая простые и изящно калечащие истины: никому ты не нужен, глупый.. Голос объявил Юлиана придурком. Голос не постеснялся заявить, что надеяться не на что. Добро пожаловать в дантовский ад — «Оставьте всякую надежду, вы, входящие» — внутри собственного черепа. Если ты даже Цири с Кагыром нужен лишь временно: как только определятся со своими симпатиями и антипатиями, то уйдут; Геральту ты зачем сдался? Но не бойся. Песни о разбитом сердце хорошо продаются во все времена… Потом голос соизволил заткнуться, а Эмрейс запихнула Лютика на переднее сидение — задрожали пальцы, пришлось вцепиться в собственную толстовку. И теперь всю дорогу Леттенхофф только и делает, что пытается высмотреть в психологе хоть малую искру — отголосок собственной заинтересованности. Он смотрит, смотрит и смотрит — бесполезная трата времени. Геральт, пусть и в довольно легкомысленной для своей должности футболке с принтом рок-группы, по-прежнему застёгнут на все пуговицы. И тем обиднее то, что мужчина умеет проявлять эмоции: пусть это и была всего-то вспышка гнева. — Здесь направо, — голос Кеаллаха врезается в барабанные перепонки при очередной попытке поймать в спокойствии водителя выбивающуюся деталь. Это его новое дурацкое хобби, прямо как ходить, не выступая за края тротуарной плитки. — И спасибо, что подвозите, сэр. Геральт роняет неопределенное: «Не за что». Цири предпочитает промолчать. А Юлиана тянет, тянет и тянет снова повернуть голову и в миллиардный раз взглянуть на психолога. Может, ему повезёт, он сможет разобраться в происходящем. Может, очередной взгляд наконец встряхнёт его, и тогда всё вернётся к равновесию. — Не понимаю, — тело Лютика вдруг само решает развернуться, и теперь он утыкается взглядом в Кагыра, минуя мрачно сосредоточенную Цириллу, — почему ты решил не звонить родителям. — Нет необходимости, — неожиданно остро реагирует на отчаянную попытку Леттенхоффа спастись от самого себя юноша. — Зачем их волновать лишних раз? Это всего лишь перелом. Кости срастаются, знаешь ли. Лучше бы он молчал. Это понятно всем присутствующим в машине. И это ожидаемо стыдно, но почему-то Лютику становится значительно легче. Он расслабляется, дёргает плечом: — Пожалуй, ты прав. В любом случае они ведь… Договорить не даёт Геральт. Точнее, его правая ладонь, с неотвратимостью наковальни рухнувшая на плечо — Лютик едва не прикусывает язык, и внутри что-то резко начинает искрить, как неисправный тостер. Мужчина без особого труда заставляет развернуться обратно. Для особой комичности не хватает только затрещины: что ты вообще несёшь такое, Леттенхофф, не позорься.

***

Практически весь оставшийся участок пути в машине слышно только лёгкое блеяние местной радиостанции. Через пять минут внезапно прощается Кеаллах, оторвав Лютика от созерцания идеально постриженного газона. В этот момент ничто не предвещает беды. Но с везением у Леттенхоффа отвратительные отношения, тут сказать нечего. Геральт плавно тормозит около своего собственного дома, и на этот раз Цири хлопает дверью: — До встречи, Лютик! Увидимся в школе. Ему бы сбежать прямо сейчас. Нет ничего такого в том, чтобы, поблагодарив психолога, тихонечко ушуршать из этого милого спального района в сторону собственного дома. Но мужчине, видимо, настолько надоело общество несчастного идиота, что тот не даёт Леттенхоффу необходимой для бегства секунды. Только интересуется адресом, и приходится ответить. Стрелка спидометра решительно рвётся вправо и замирает чуть выше разрешённой скорости. — А теперь расскажи мне, по какому поводу вы трое вчера решили нажраться в сопли, — и снова тон, подобный чему-то очень тяжёлому, вбивающему тебя в землю по самые ноздри, но беззлобный. Лютик застывает, а его мысли наоборот начинают метаться. Поводу? Нажраться?.. Почему он такой спокойный?.. Что ему сказать… — Перед игрой команда решила собраться в одном из клубов, чтобы отметить начало сезона, сэр… Так получилось. Но Цири не виновата, — везёт, что нужные слова находятся довольно быстро. Везёт, что Геральта они, видимо, устраивают. — Такого больше не повторится. Не ругайте её. — Естественно… Что ты ещё можешь мне соврать по поводу подростковых пьянок, — взгляд психолога колет иглой, Леттенхофф, повернувшись, ловит взглядом вспышку его усмешки. Безрадостно-ироничная эта усмешка. Не хорошая и не плохая. Лучше бы шёл пешком!.. — Но скажи мне, Юлиан, если уж Цири не виновата, то кто виноват? Тут вариантов немного: всего-то два. Виновным можно выставить Кагыра — и тогда ведьмак станет относиться к нему с довольно ощутимым пренебрежением. А учитывая влюблённость этого самого Кагыра в Цири и вроде бы не совсем безответную… Или он сам. Виноват Лютик — что тут такого? Геральт только понимающе хмыкнет, фыркнет или выдаст ещё какое-нибудь многозначительное «кхе». — Я, сэр. У меня… — Судя по дёрнувшейся брови уже отвернувшегося психолога, этот вариант куда хуже, чем Леттенхофф успел предположить. — Во Франции бы сказали, что у меня неприятная ситуация с coup de foudre. — Какой абсурд. Однако, мужчина не торопится прерывать спутника. Правда, самому Лютику лучше бы поторопиться. Если он не вывалит Геральту полуправду прямо сейчас, то никогда уже не решится. — Я в смятении. Мне страшно. И я чувствую подкрадывающийся инсульт из-за этих переживаний. Тот человек… Мы совсем недавно познакомились. Двухсекундная пауза, во время которой рука Геральта, спикировав на магнитолу, убавляет звук и так едва шепчущего радио, кажется вечностью. А вдруг он догадался? Чёрт! Твою же, сука, мать… — Что конкретно тебя страшит в этой неприятной ситуации с любовью? Сама любовь или возможность того, что человек начнёт над тобой насмехаться? — знакомый Леттенхоффу перекрёсток выплёвывает чёрный седан Геральта в противоположную от района Лютика сторону. Это довольно стрёмно, но Юлиан не умеет бояться двух вещей одновременно. И сейчас он переживает испуг от очередного меткого снайперского выстрела: нет, любовь его совершенно не страшит. А вот насмешки… — Мне кажется, этот человек не склонен к издевательствам, — осторожно подбирая слова, словно это осколки раскрошенного салатника на старом паркете в коридоре, выдавливает Лютик. — Но я действительно боюсь насмешек. — Тогда сохрани свой удар молнии в глубочайшей тайне до старости, — звучит ровно и практически без эмоций, но Лютик, теперь уже имеющий все основания внимательно таращиться на мужчину, улавливает отблеск ироничного издевательства. Гортань обжигает похлеще текилы. Геральт… бесит. И уже практически неважно, догадался он или нет; куда он решил уехать — навигатор деликатно напоминает, что движутся они в совершенно другом направлении; что он вообще о происходящем думает. — И поэтично с ним умри. — Психолог ты так себе, Геральт, — едва слышно шипит Лютик. И тут же затыкается, осознав, что второй раз за день переступил через черту, к которой даже приближаться не стоило. Мужчина только улыбается. — Или это твоя авторская методика: язвить людям, которые распахивают тебе душу? — Естественно, — мотор удовлетворённо и как-то по-особенному нехорошо взрыкивает, как одичавшее голодное животное. Лютик предпочитает не смотреть на ускоряющееся мелькание домов за окном. Если психолог решил заставить его беспокоиться, у него, чёрт возьми, уже получилось. Так что лучше и в какой-то извращённой степени даже — правильнее, сосредоточиться на определённо веселящемся Геральте. — У меня нет такой методики. Но сейчас я не на работе. Вне работы я могу делать всё, что мне угодно… и что не противоречит законам. Леттенхоффу кажется, что похищение немного противоречит законам, но кто он такой, чтобы заявлять об этом в такой ситуации, верно? — Прекрасно. То есть, пока я тебе тут рассказываю, как страдаю из-за неразделённых чувств, ты просто насмехаешься надо мной… А ещё мы покидаем нахрен город? — от обжигающей ненависти вдруг не остается ничего. Лютик отворачивается, цепляется взглядом за проплывший мимо щит на въезде, медленно косится на психолога, а тот только легкомысленно взмахивает рукой: — Ага. Мы покидаем нахрен город, Юлиан. Ты рассказываешь мне про любовь с первого взгляда, у меня на заднем сидении велась чёртова война, мой профессионализм под сомнением, а моя д… Моя Цири предпочитает вместо учёбы тусоваться в компании внезапно проявившего агрессию футболиста и школьного мальчика для битья, который считает, что его просьбу о помощи проигнорируют. И вся весёлость с Геральта смывается как краска под воздействием растворителя. А Юлиан вжимается лопатками в спинку, пальцы на всякий случай впиваются в сидение. Он скорее атеист, чем нет, но ощущение, которое затапливает его, слишком похоже на откровение: если психолог так просто влез в его голову, то остальные взрослые тоже должны были заметить… Мать, например, заметила. Замечала и Присс. И они обе ничего не делали: вторая по просьбе самого Лютика, первая… Наверное потому, что ей совершенно плевать. Учителя, предыдущий психолог, врачи — громадное множество людей, проживших уж точно больше, чем Леттенхофф: все они просто не могли не заметить. Ещё не до конца сошедшие синяки на спине и лице начинает жечь так сильно, что хочется сорвать с себя одежду и расчесать их до крови. Они все видели. Им всем проще было делать вид, что от них ничего не зависит. А едва знающий его Геральт начал действовать, как-то сразу решив побеседовать именно с футболистами. Лютик выдыхает, пальцы, словно чужие, ударяются о висок, обжигающе холодные, обессиленно соскальзывают на скулу, и рука безжизненной ветошью распластывается на бедре.

***

Проходит не так много времени, но они успевают покинуть город и оказаться на берегу совершенно незнакомого Леттенхоффу озера. Он с недоумением оглядывает абсолютно пустой берег, прищуривается, глаза услужливо вычленяют на другой стороне какое-то размытое белое пятно здания. Геральт — неестественная маска равнодушия на лице — ничего не произносит и просто покидает салон. И Лютик движется следом, пока им под ноги услужливо бросается совершенно не по-осеннему нереально зелёная трава. От водной глади веет прохладой и немного несёт тиной. К озеру совсем близко подступают сгорбленные древние ивы. Берег такой, что к воде спуститься невозможно, а падать довольно далеко. Лютик бесстрашно подходит к краю и склоняется немного, чтобы рассмотреть получше. Психолог, когда юноша возвращается, уже сидит на земле, подтянув левое колено к груди. Ситуация становится ещё абсурднее, когда в ответ на незаданный вопрос он произносит: — Кричи. Леттенхофф с сомнением осматривает Геральта, оглядывается через плечо, хмурится, разглядывая шёлково ложащиеся на воду золотистые блики солнца. Кричи. Это же сраное похищение. Кричи. Это совершенно идиотская затея. Кричи. Чем это может хоть немного помочь? Кричи. Это грёбанное «Кричи» бьётся уже где-то глубже, чем пульс. Абсолютно нормальное слово, лишённое в данной ситуации всякого смысла. Психолог вдруг поднимается — Лютик ловит только смазанное движение, проходит мимо, окутав уже привычным шлейфом своего определенно ведьмовского парфюма, бесстрашно печатая шаг, устремляется брошенным камнем к обрыву и замирает на самом краю. И вдруг начинает так истошно вопить, что у Юлиана скручиваются в канат все клетки тела, а ноги подкашиваются, кости разом превращаются в желе, и он весь становится какой-то несущественной незначительностью. Песчинкой в часах. Шестерёнкой в движке. Этот неистовый вопль, напоминающий рёв попавшего в капкан волка, парализует его начисто, лишает воли. Зажмурившись, Лютик чувствует, как ногти впиваются в ладони, медленно переводит взгляд на собственные сжатые кулаки. Кричи. Кричи. Кричи! Сердце в груди вдруг начинает тикать часовым механизмом бомбы, прямо как в клубе — тик-так, тик-так — а всё ещё слабо подчиняющиеся мозгу ноги доносят до Геральта в три больших шага. К чёрту! Пусть это бессмысленно, пусть это глупо, пусть в том доме на другой стороне озера испугается кошка и заплачет ребёнок. Леттенхофф просто орёт, как никогда в жизни не орал. Они кричат вдвоём, каждый по своим собственным причинам. Лютику пока не дано (он уверен, что добьётся этой возможности позже) понять, почему до хрипоты вопит Геральт. А он сам сорвёт голос в счёт всех тех безрадостных циклов Матери, когда она не гнушалась гасить его плач; в счёт каждого грёбанного удара Мишеле и Муир-Мосса; в счёт каждого ненавидящего взгляда и ядовитого пидор, брошенного в спину. В счёт молнии, которая бьёт внезапно, а ошарашивает почему-то навсегда. Он орёт, орёт и орёт — почему-то вдруг в одиночестве, а потом картинка начинает плыть, а крик перерастает в булькающее нечто, сменяющееся рыданием. На плечо опускается ладонь, резко разворачивает к себе, и Лютик утыкается в чёрную футболку «AC/DC», пальцы натыкаются на чужие рёбра, сминают ткань. Впервые за день он даже рад, что не может испачкать растёкшейся тушью чужую одежду. Если это — авторская методика, то она почему-то работает, несмотря на полную свою несостоятельность. Леттенхофф нехотя отстраняется, заглядывает в лицо Геральта — тот находится куда ближе, чем когда бы то ни было до этой секунды. Он чувствует себя неожиданно опустошённым. — Ты придурок, — выдавливает из себя юноша. Геральт ободряще роняет ему ладонь на плечо: — Вне работы могу делать всё, что угодно. Особенно, если это помогает хоть кому-нибудь.