Что появилось раньше – музыка или страдания?

Путь до дома Лютик помнит плохо. Какие-то обрывки в памяти, конечно, остаются. Рука Геральта, арканом обвившая плечи и конвоирующая обратно к машине. Вибрация в кармане толстовки — раздражающий внешний мир, в очередной раз решивший оторвать от его личного времени кусок побольше. Солнечный диск, не скрытый ни одним облачком и похожий сквозь затемнённые стёкла очков на практически сгоревший панкейк. И тишина. Как будто Лютик кричал так громко и долго, что его собственные перепонки не выдержали. Взяли — и лопнули. Вот так вот просто. Путь до дома Лютик ещё может воспроизвести, пусть и стоп-кадрами. А потом… Провал. Обрыв. Ничего. Просто в какой-то момент он в очередной раз моргает и переводит взгляд на дверной проём собственной комнаты, обнаружив себя за столом. В пальцах зажат карандаш, а с порога чрезмерно ласково улыбается Мать. Одно из излюбленных ею домашних платьев перепачкано в муке. — Ты слишком беспокоишься из-за уроков, дорогой, — слова женщины наждачкой проходятся прямо по нервам Лютика, и он только осторожно закрывает блокнот: рука механически убирает его в один из выдвижных ящиков. Приглядывается внимательнее… Точно. Пусть запаха нет, но лихорадочный блеск глаз Мать продаёт за чёртов цент на традиционной майской гаражной распродаже. Нет разницы, что в ней сейчас плещется, Сангреаль, Эст-Эст или незабываемый из-за своего специфического купажа Чемпион — фактически можно ожидать любого дерьма. И Юлиан ожидает. — Спустишься поужинать? — Я не голоден, — и Леттенхофф тоже улыбается, старательно и выверенно изобразив наполненное удовлетворённостью жизнью лицо. Улыбка неестественная до жути, напряжён каждый нерв, как у готовой к обороне крысы, забившейся в угол. Не улыбка тогда — оскал… И пусть не стоит Мать провоцировать. Пусть. Сегодня он коснулся чего-то слишком странного, чтобы слепо следовать отточенным годами привычкам прятаться и ускользать. Если он смог орать, сможет и говорить. — Но спасибо. Женщина приваливается плечом к дверному косяку и просто молчаливо улыбается, погрузившись в какие-то свои размышления. Когда Мать думает, это, в целом, неплохо. Плохо, когда она решает размышлять под градусом: изменённое сознание этой женщины может принимать совершенно непредсказуемые формы. Никогда не угадаешь, пойдёт она плакать под полный метр «Секса в Большом городе» или снова найдёт какой-нибудь повод влезть в личное пространство сына с целью ещё раз прокатиться катком по психике: как девчонка. А, может, ей в голову придёт удивительно шикарная мысль постараться выместить на нём всю злобу — только подумать, целых семнадцать лет ненавидеть бросившего тебя любовника до такой степени, чтобы срываться на собственном ребёнке — тут только воображаемым божествам известно, что подвернётся под руку. Однажды её перемкнуло из-за новенького Страта, и тогда Юлиан во второй раз в жизни увидел на месте своей любимой мамочки чудовище, готовое выйти на бой против Годзиллы. Некоторые музыканты могут сломать инструмент об сцену ради прикола, находясь в некотором подобии транса. Мать излупила несчастной гитарой паркет так сильно, что, если отогнуть ковёр, на этом месте до сих пор можно найти ольховые осколки ни в чём не виноватого стратокастера. Плод многомесячной летней подработки умирал с дикими завываниями струн. Он практически плакал и умолял просто выбросить его на помойку — но стенания слышал только Лютик, вжавшийся задницей в подоконник. Это произошло лет пять назад, может, чуть больше. Но ощущения можно вспомнить и сейчас: страх, обиду и полную беспомощность. Год тогда выдался сложный. Мать выперли с работы, и в течение практически полугода аккуратная стопка счетов в корзинке на кухне всё росла и росла. Сначала на столешнице рядом задремала пачка сигарет, потом подтянулась и пепельница, практически всегда полная окурками. Ещё немного времени, и появились письма. Леттенхофф посмотрел парочку, потому что не смог удержаться. Какие-то витиеватые формулировки, всегда разные, но почему-то в корне своём идентичные как близнецы: «Вы нам не подходите». После казни стратокастера Мать рухнула на пол как марионетка, поддерживающие нити которой чья-то ловкая рука срезала, её пальцы отшвырнули гриф, сжавшийся кулак ударился в ошметки гитары. Одна из крупных щепок вгрызлась в руку, но женщина её не заметила. Только ударила ещё раз, а потом — ещё. Брызнула кровь — насыщенно-красная струйка. Лютик тогда совершенно не думал о том, что делает. Просто упал рядом и схватился за её руки. Тут же перемазался в крови, занозы жадно впились в кожу. Мать — вообще-то довольно красивая женщина — выглядела как пародия на саму себя в отражении кривого зеркала: рот перекошен, по лицу текут слёзы, кожа бледная и отдающая нездоровой желтизной покойника, и потому особенно Леттенхоффа испугали тёмные синяки под глазами. Она плакала абсолютно беззвучно — через пару лет и Лютик в совершенстве освоит эту технику — только плечи тряслись. Сжатая и несчастная — такая она была. Высвободила одну руку, наскоро отёрла слёзы и прижала его к груди. И раскачиваться стала, словно это не у неё истерика артобстрелом. Он слепо ткнулся в её плечо, совершенно ошеломлённый и выжженный зрелищем дотла. Мать проскрипела, надтреснуто и нечеловечески сипло: «Ты так похож на него. Ещё и гитара эта… Прости меня. Ты повзрослеешь, сынок, и тогда поймёшь, что так нужно было сделать.» Тогда нужно было сломать гитару. Нужно было спасти юную душу от повторения судьбы отца. Это было логично и правильно с её точки зрения. И если бы Лютик решил сейчас задуматься над причинами, если бы он спросил, честно и не таясь: «Почему ты так поступаешь? В чём моя вина?» и приготовился бы к ответам, он услышал бы одну из наиболее печальных историй, тождественную многим растёртым в крошево судьбам. Ветреный юноша, придерживающийся стиля жизни хобо и совершенно неопытная девушка, решившая, что ради любви можно бросить всю свою пресную старую жизнь. Какому проценту подобных союзов удаётся не развалиться, чёрт возьми? Очень маленькому, особенно при введении в уравнение незапланированного ребёнка. И Летисия Леттенхофф, пережив шок, наверняка нашла бы в себе силы ответить: «Нет в этом никакой твоей вины, сынок. Просто я оказалась в таком дерьме, что пора бы писать сценарий автобиографической драмы. Сначала токсикоз и смены по четырнадцать часов, потому что по-другому не получалось. Пока ты был просто двумя полосками, просто клетками, всё вокруг — сплошной туман на автостраде и приближающиеся огни истошно сигналящей машины. Потом ты начал обретать более внятные формы — и я полюбила тебя. Полюбила, принимая немилосердные пинки. Полюбила на тускловатом экране при УЗИ — даже научилась различать, когда ты радуешься. И я думала тогда, что ради тебя обязательно справлюсь. Что покажу тебе этот мир, жестокий и страшный, но всё-таки удивительный и прекрасный. Я просто поклялась себе справиться. Какие-то шестнадцать часов страданий, и мы впервые увиделись… Люди становятся очень изобретательными из-за нужды, милый, знаешь? Они обрастают толстой кожей, скрываются в панцире, как насекомые. Я отрастила себе титановый позвоночник. Вроде устаканилось. Ты мне улыбался каждый-каждый день и практически не плакал. Я даже не злилась на твоего отца. Да и зачем? Ведь у меня был ты. А кроме тебя — удивительный мир… К сожалению, всё ещё жестокий и страшный. И я не справилась. Мир переломил мой хвалёный титан как спичку — во вселенной послышался только приглушённый щелчок. Представляешь?.. Не могу вспомнить, почему однажды вдруг ощутила в руке вторую бутылку подряд и не испугалась… Мне столько раз хотелось просто всё закончить — от мыслей о конце всегда становилось как-то полегче. И я смотрела куда угодно, только не на тебя. Я понимала, что просто не смогу. И злилась — на тебя, на твоего отца, на гитару, на макияж, на отношение твоих учителей и одноклассников, на себя… Это чувство вины ничем не перекрыть, Юлиан. Но я люблю тебя, малыш, я всегда буду любить тебя. Просто люблю… Как умею. А умею — плохо.» Но Лютик не задумывается — он просто откладывает на столешницу карандаш и терпеливо ждёт, пока Мать продолжит разговор. А Летисия, всё ещё притирающаяся к дереву, не продолжает. Только просит не засиживаться особо и осторожно прикрывает за собой дверь. Юлиан бросает взгляд на часы и неопределённо хмыкает, прежде чем вытянуть из ящика свой блокнот.

***

Воскресенье встречает заметно ухудшившейся погодой. Как будто не было вчерашнего прелестного солнечного денька — сентябрь мерзко хихикает, а затянутое сизыми тучами небо не предвещает ничего интересного. Лютик неторопливо и нехотя завтракает, когда оживает дверной звонок. И его мысли, пока он поднимается из-за стола, разжижают мозг до состояния пудинга. Геральт. Только бы Геральт. Это практически не пугает. Леттенхофф давно уже приобрёл способность адаптироваться как можно быстрее — иначе никакая психика бы не выдержала, и он сменил бы конверсы на больничные тапочки. Шаги до двери даются легко, а пальцы начинают подрагивать от нетерпения. Его больше вообще не интересует ни оставшиеся полчашки кофе, ни приготовленный Матерью омлет. За дверью оказывается всего лишь Присцилла, и разочарование сносит ударной волной. Гостья только поджимает губы, легко прочитав никак не сокрытую эмоцию. Объясняться Лютик всё равно не намерен, так что он просто присоединяется к девушке на веранде и смело роняет себя на крыльцо. Она опускается рядом грациозной птичкой: — Что-то ты не рад меня видеть, как я смотрю. — Не ждал гостей и хреново спал ночью, — самым кротким и благочестивым тоном отзывается Леттенхофф, а девушка одаривает его взглядом, в котором так и сквозит неверие. — Был вчера на игре. Рейне не поломали? Присцилла, хотя ей наверняка неохота так быстро менять тему — не просто так Лютик в последнее время ведёт себя совершенно не так, как обычно, и его обязательно нужно дожать, чтобы раскололся — качает головой: — Пара ссадин. Что в итоге с Кеаллахом? — Перелом, — ровно и довольно неестественно проговаривает Юлиан. Правую руку Кагыр сломал в субботу, левую распорол в пятницу, и одна только мысль об этом заставляет практически забытый случай с геолокацией подняться из тёмных глубин. Да, им определённо есть о чем поговорить. — Но всё в порядке. Как тусовка не в компании ебучих Котов, Присс? Присцилла вздрагивает, и почему-то её реакция заставляет Леттенхоффа почувствовать себя… Странно. Это невыразимая обычными категориями сложная мешанина эмоций. Он безошибочно выделяет только две из них: досаду и злость. А уже после понимает, почему. Девушка выглядит так, словно ей изначально было известно об ошибке в адресе. Она не удивилась, только дёрнулась, напоровшись на его претензию. Естественно, Леттенхофф зол. Ему было отнюдь не весело с красно-белым капитаном оказаться в окружении носящих на себе флёр-де-лис. Ещё менее забавным оказалось знакомство с угашенным Шрёдингером. Не будь Лютик пьян — обязательно пару часов проторчал бы в душе, старательно смывая существующие только в его голове следы жадных ладоней, впрочем, практически не пересекающих граней приличия. — Это случайность, Лютик, — по слогам проговаривает Присс, а её пальцы сцепляются на колене с такой силой, что напрягается каждая жила. — Верь мне, пожалуйста. — Ты же знала, — это очень и очень странно, но эмоции вдруг отходят на восьмидесятый план, и Леттенхофф говорит спокойно и ровно. Его не предают ни сердце, ни разум, ни единая мышца. — Беляу и компания решили поприкалываться над Кагыром, да? Изящно со стороны Рицци было использовать тебя и нашу дружбу. — Да, я знала, — девушка повышает голос и подрывается, отмеряет два шага от крыльца, Лютика прошивает суровый тяжёлый взгляд. — Только не перебивай! Альваро прислал мне адрес, и я тут же скинула его тебе. И только через пару часов поняла, что в сообщении совершенно не то место… И тогда я снова написала, ты не ответил. — Хорошая версия, — всё-таки влезает Юлиан, в отличие от подруги оставшийся сидеть. Сейчас ему приходится задирать голову, чтобы смотреть в лицо визави, но такое положение его не угнетает. Наоборот — после первого результата с криком он здорово прочистил голову. Или внушил себе, что прочистил… В любом случае, подумает об этом позже. — Виноват Рансант. А как начнём распутывать весь этот клубок взаимоотношений в команде, наткнёмся где-то в начале всей ситуации на Мишеле. — Класс! Твои новые друзья замечательно промыли тебе мозги, раз ты абсолютно серьёзно считаешь, что я решила тебе таким образом отомстить, Лютик. Ядовитая реплика, направленная прямиком в яблочко, не достигает цели. Лютик наконец поднимается на ноги, доходит до Присциллы и практически ласково прижимает ладонь к её предплечью: — Ну что ты. Какие друзья. У Лютика ведь может быть только один друг, верно? Блистательная её Высочество Присцилла, которая на фоне этой несчастной угнетаемой бездарности будет смотреться ещё восхитительнее, чем обычно, — девушка отшатывается, но пальцы Лютика быстрее. Они стискивают руку и не дают сбежать слишком далеко. И между ними — океан непонимания, да какие-то жалкие пятнадцать сантиметров. — Если ты действительно не виновата, дорогая подруга, прекрасно. Просто посмотри мне прямо в глаза и поклянись. А если твоя маленькая «шутка», — вторая рука свободна, и Леттенхофф вполне сносно изображает кавычки, — без твоего ведома зашла слишком далеко, можешь молчать. — Как-то ты слишком быстро поменялся, Юлиан, — Присцилла всё-таки выворачивается и пятится. Лютик не догоняет. Ему не по душе преследование. — Задумайся над тем, что тебе транслирует новая компания. Я тебе клянусь, что произошедшее — просто стечение обстоятельств. Придраться не к чему. Чистая правда и абсолютно честный и прямой взгляд. Присцилла зла, но это скоро пройдёт. Её тоже можно понять, и Лютику почти совестно. Только почти. В любом случае, он имеет право на возмущение по поводу поведения девушки: это слабо оправдывает его собственную сегодняшнюю позицию говнюка, но… Вообще не оправдывает. И весь терапевтический эффект от совместных воплей над обрывом куда-то исчезает. Леттенхофф только что был в верхней точке русских горок, и вот его резко потянуло вниз. И в вагончике «Диснейлэнда» все пищат от радости, а ему почему-то жутко до ужаса — пора записываться на пост-мортем фотосессию. — Слушай… Извини. Получилось чертовски резко, Присс. Я не хотел тебя обижать, правда. — Я знаю, — едва слышно соглашается девушка и даже возвращается обратно, а после кивает на дом. — Твоя мама не будет против, если мы продолжим разговор не на улице? — Она на работе, — уже один только тон Присциллы заставляет Леттенхоффа немного напрячься, впрочем, он тут же списывает это на последствия их довольно эмоциональной беседы. Вода в джеззве закипает довольно стремительно — не проходит и пяти минут, как они располагаются на кухне, а свежая порция кофе отправляется к Присс. Благодарность получается вялая. Лютик, выдохнув, падает на стул напротив и несколько нервно отодвигает от себя подальше недоеденный и давно остывший завтрак: — Не тяни так долго. Что ты так сильно мне хотела сказать, что не написала и не позвонила? Паузу девушка не затягивает. Только отставляет чашку и прижимает ладони к столешнице, словно изучая свой свежий маникюр. Юлиан не торопит. Едва слышно тикают часы в гостиной, а электронные на холодильнике просто сменяют цифру в разделе минут. — Я беременна. Лютик с сомнением оглядывает сначала подругу, после — её кружку с кофе, наконец устремляет взгляд на часы. Сказать ему откровенно нечего. Уже довольно хорошо знакомая опустошённость вытесняет все размышления и даже Геральта. Вот только на этот раз она — эта пустота — вся пропитана тревогой. Потому что придраться вновь не к чему. Чистая правда. Прямой взгляд, умоляющий о помощи. Твою мать.