Что появилось раньше – музыка или страдания?

Знакомый, изученный до каждой случайной пылинки коридор встречает Лютика тишиной предвкушения. Или предвкушение принадлежит ему самому — разбираться Леттенхофф не собирается. И промедление тоже в его планы вписывается слабо, однако он всё-таки останавливается, разглядывая золотистый прямоугольник, под который подсунут свёрнутый клочок бумаги. «Психолог» — гласит табличка, но Юлиана она мало интересует. Он, воровато оглянувшись, цепляет пальцами записку: «Вернусь через десять минут. Располагайся.» Подписи нет, но послание явно адресовано ему, а автор точно Геральт. Юлиан осторожно засовывает бумажку в карман, прежде чем с некоторой толикой сомнения заглянуть в кабинет. Как и следовало ожидать, ничего в помещении не изменилось. Папки на стеллаже плотно пригнаны друг к другу; книги на полке расставлены по размеру, а их корешки кто-то тщательно подровнял относительно края. Все пишущие принадлежности строго в подставке. Леттенхофф опускается на посетительский стул и позволяет себе усмехнуться: в его рабочей зоне накидано всякого, начиная кусочками ластика и заканчивая старыми черновиками с темными окружностями от кофейных чашек. А у психолога всё идеально разложено… И, оказывается, его присутствие совсем уж и не обязательно, чтобы адекватность Лютика покинула окончательно и бесповоротно. Из ощущений можно связать самый мягкий и уютный свитер на континенте. Он даже не собирается сдерживать придурковато широкую улыбку, укладывается виском на стол и мечтательно вглядывается в пока что пустое кресло психолога. Чудовище внутри пару секунд позволяет ему пропитаться сиропностью момента, а после заявляет: Ты конченный. Челюсти-капканы прихватывают как-то слабо, беззубо. Им нечего противопоставить дофаминовому взрыву. Леттенхофф продолжает улыбаться, оглаживает кончиками пальцев деревянную лакированную поверхность. Остаются едва-едва заметные отпечатки, но даже такой эфемерный след заставляет радоваться ещё немного сильнее. Может, конченный — и что? Чудовищу ответить нечего, и оно исчезает как любое ночное видение, под влиянием солнечных лучей превратившись из монстра в наваленное на стул тряпьё. В таком состоянии он вполне способен сейчас отыскать номер Лиама, набрать ему и попросить о встрече. Вообще не страшно, наоборот: он полностью уверен, что справится с чем угодно. Начнёт исцелять наложением рук, например… Но состоянию не суждено прожить долго. Леттенхофф садится ровно и встряхивается ровно за секунду до того, как вернувшийся Геральт окликает его: — Доброго дня, Юлиан. Рад, что ты пришёл, — психолог перемещается практически неслышно и быстро, но Лютик всё равно вряд ли бы различил его шаги: собственное сердце активно мешает услышать хоть что-нибудь: бьётся как обезумевшее. И, если психолог приглядится повнимательнее, у него не останется ни единой крохи сомнений: диагноз подтверждён — coup de foudre. По-итальянски — молния, катастрофа на испанский манер… И травами не лечится, но всё же стоит налить полную чашку зелья. — Я тоже рад, что пришёл, — произносит Леттенхофф, вжимается для верности лопатками в спинку. Психолог опускается напротив, уже устроив пиджак на спинке кресла, зачем-то поправляет и так идеально стоящий карандаш в поставке. Юлиану вдруг становится очень тоскливо — он нутром чувствует: с мужчиной что-то не то. Это необъяснимо и странно, а ещё, надо полагать, пугающе, потому что обычно Геральт эмоций не проявляет, иногда, правда, даёт им миллиметр для выражения, но не больше… А сейчас это слишком очевидно. После карандаша его пальцы хватаются за ручку, перетекают на подставку, смещают и её. — В общем, у моей подруги непредвиденная жизненная ситуация, и я не знаю, как себя вести… Ржезник застывает с протянутой к ящикам стола рукой. Заторможенно — очень и очень медленно, как попавшая в древесную смолу букашка — чуть поворачивает голову в сторону сидящего. У Лютика выражение лица и без того было странноватое, а сейчас вообще кошмар неописуемый: он словно испуган сказанным не меньше Геральта. Психолог в одно мгновение возвращает себе самообладание и оставляет мысленную заметку — хватит пугать детей, старик. Толку от его стараний никаких. Ярко подведённые глаза Леттенхоффа приобретают форму превосходной окружности. Мальчишка поджимает губы и смотрит так, что становится не по себе. Но Ржезнику давно не десять лет, даже не семнадцать — он слишком хорошо умеет себя контролировать, чтобы не справиться с происходящим. Садится ровнее, устраивает ладони на столешнице и проговаривает — совсем нейтрально: — Это ничего. Люди частенько не представляют, что будут делать. Или действуют импульсивно. Хочу тебе напомнить, что мы с тобой не имеем права обсуждать произошедшее с твоей подругой — это аморально и неэтично. Она обратилась к тебе за поддержкой, верно? Леттенхофф выдыхает и тут же переводит взгляд на собственные руки. Те, кажется, вообще без его собственной воли, цепляются одна за другую. Геральт позволяет себе нахмуриться. Но через секунду возвращает беспристрастный вид. Естественно, часть эмоций детей, с которыми он работает, приходится пропускать через себя: с профессиональной точки зрения это хреново, просто психолог по-другому не умеет… Не хочет. Побледневшие длинные пальцы продолжают взаимно терзать друг друга, и мужчине кажется, что пару суставов гость себе всё-таки вывихнет. — Да. У нас довольно близкие отношения, — тихо заявляет собственным коленям Юлиан, а после бросает в лицо Геральта осторожный, прощупывающий взгляд. И тут же опускает голову ещё ниже. — Наверное. По некоторым причинам мне сложно быть в этом уверенным. В общем, — он, выдохнув, встряхивает волосами и несколько сбивчиво добавляет, — твою мать… Ладно. Мы с ней немного повздорили из-за её обстоятельства, и по-хорошему мне бы связаться с её родителями, наплевав на мораль с этикой и прочие общественные надстройки. Обстоятельство значительно её отяготит, потому что, блин, это на всю грёбаную жизнь! Он что-то ещё говорит. Геральт видит по движущимся губам, потому что Леттенхофф садится ровно и пропарывает сего самым печальным в мире взглядом. Видит, но не слышит. Просто наблюдает за происходящим словно со стороны. Типичнейшая реакция… Вот — смотрите все! — сидит: ладони на столешнице, выражение лица отсутствующее. Обстоятельство подруги сильно отяготит её на всю жизнь. Отяготит, стеснит… Обременит. Ещё тридцать секунд, чтобы вернуться в прежнее своё состояние. Геральт усилием воли загоняет себя самого — человека, а не психолога — поглубже. В кабинете сейчас нахрен не нужен человек. Нужна лишь функция. Становится полегче. — … и Кагыр ведь тоже мой друг, — вдруг возвращается слух. Слишком невовремя. Хочется в кабинет Эскеля, чтобы помедитировать. Хочется в зал Ламберта, чтобы избить грушу. А сопоставлять подругу Юлиана, Кагыра и её беременность не хочется, но приходится. Леттенхофф обессиленно роняет руки на колени и замолкает ненадолго. — Я из-за этого спать не могу. Мне ведь не всё равно. А лучше было бы плевать, — усмешка на губах горькая. Ржезник отмечает и едва не вздрагивает, потому что мальчишка решает отчего-то добить его нахрен. — Как тебе. И замолкает, очевидно ужаснувшись из-за того, что только что выпалил. Геральт прикрывает на секунду глаза. Удивительно метко: безразличным быть куда как легче. Не лучше — попросту не так тяжело. Сейчас психолог ощущает на плечах наковальню, не меньше. Сколько она там весит? Килограмм двести?.. На словах не так уж и много, а вот по ощущениям каждая косточка от перенапряжения трещит. Всё ведь складывается, верно? Нежелание Цири ходить в школу объясняется чрезвычайно просто. Между его дочерью Кеаллахом проскочила искра — и даже этого оказалось достаточно. Подростковый период, мозг правит балом куда реже, чем прочие… системы. И вот — так страстно ожидаемые многими две полоски — полный крах. А что будет делать Геральт? Хочется самому себе выдать затрещину: просто объяснить биологическую природу размножения и выдать чёртовы презервативы оказалось недостаточно. Он не подготовился. Он не справился, чёрт возьми… Ржезник поднимается. Механически прожимает кнопку электрического чайника. Не глядя засыпает заварку в керамический. Что-то определённо попа́дало рядом, но на это откровенно плевать. Он возвращается к столу и вызволяет из плена ящиков две чашки. Леттенхофф смотрит во все глаза — ждёт хоть какой-то реакции… Но Геральт — всего-то функция. Функции не реагируют, могут только имитировать некую степень сопереживания. — Ты и твои друзья довольно молоды, Юлиан. Молодым людям свойственно считать, что каждая их ошибка фатальна… Это практически всегда не так. На девяносто девять и девять в периоде процентов всё решаемо. Ты молодец, — чайник щелчком оповещает о возможности снова отвернуться, и Геральт ею пользуется. Уже в процессе переливания кипятка вдруг понимает, что похерил правильную технологию: сначала кипяток, потом заварка… И снова плевать. Он только опускает обратно крышечку и возвращается в кресло. — Что по-настоящему беспокоишься насчёт близких тебе людей. Лучшей, наверное, тактикой будет простая поддержка. Не провоцируй на эмоции, не пытайся выставлять их виноватыми… И, пожалуй, лучше ничего не советуй. Лютик не отзывается, наверняка догадавшись, что это вообще не так уж и нужно. Но, судя по сдвинутым бровям, о чём-то задумывается.

***

До дома Цири расстояние приличное. Впрочем, Кагыр не был бы самим собой, если бы не выбрал самый короткий путь. Он всю свою жизнь не имеет никакой нужды следить за временем — врождённая пунктуальность позволяет никуда не опаздывать. Никуда и никогда. Так что и на крыльце дома бывший капитан орлов оказывается в полном соответствии с планом. Планом, правда, его размышления о предстоящем разговоре сложно назвать — это так, наброски. Никаких тебе стратегических расчётов или изучения тактических преимуществ. Сегодня ему это совсем не требуется. Нужно просто сделать так, чтобы Эмрейс не спустила его с крыльца и не послала куда подальше, совсем хорошо будет, если они всё-таки поговорят. Огромнейшим достижением станет, несомненно, полное объяснение происходящего. Если Цири сможет хотя бы в общих чертах дать понять, чего добивается от юноши — будет идеально. Кеаллах как-нибудь справится со взвешенным ответом. Но гадать, почему «да» превращается в «нет», а потом скатывается до «пошёл прочь» он, если честно, устал. Нерешительность в список личностных характеристик Кагыра не входит, и он, едва взбегает по ступеням, как тут же надавливает на кнопку звонка. У Цириллы, оказывается, есть совершенно идиотская привычка распахивать двери перед каждым страждущим. Кеаллах только чуть сдвигается, уйдя с траектории нанесения телесных тяжких и улыбается: — Давно не виделись. Эмрейс смотрит на него так, будто он как минимум вылез из могилы прямо на своих похоронах. Даже, кажется, слегка бледнеет. Выглядит это, конечно, мило: она вся донельзя милая — очень тоненькая, словно собранная из самых эфемерных на свете вещей, только огромные от удивления изумрудные глаза — вполне настоящие. — Д-да… Привет. Я как раз кофе варю, — Цири кивает себе куда-то за спину. Оттуда тянет палёным. Кагыр чуть приподнимает брови и, проскользнув мимо девушки, добирается до плиты как раз вовремя, чтобы предотвратить окончательную потерю турки. Эмрейс тут же вырастает рядом, и выражение лица у неё очень виноватое. — Чёрт. Обычно меня не отвлекали в самое неподходящее время. — Я тебе сварю, — обещает Кеаллах, уже сунувшийся к раковине. Эмрейс только и остаётся, что позволить незваному гостю по-хозяйски зашуршать по кухне. Несмотря на сломанную конечность, бывший капитан довольно быстро устраняет и пятно на плите, и отсутствие бодрящего напитка. Остаётся только помочь ему с кружками и пригласить за обеденный стол. Происходящее… Странно. Когда Цири открыла дверь и увидела на пороге Кагыра, она едва не захлопнула у него перед носом дверь, чтобы иррационально пропищать из-за спасительной преграды: «Нету дома никого! Нету совсем!», но просто не успела. Всего секунду, и он просто взял и пошёл решать её проблемы, хотя его, рыцаря чёртова, никто не просил. Как там Лютик сказал? Первое место в рейтинге пованивающих ситуаций?.. Кеаллах, видимо, этого мнения не разделяет. Или, что больше походит на правду, его это мало расстраивает. Они просто сидят на почтительном расстоянии друг от друга, гость отпивает кофе и будничным тоном интересуется: — Ты не приболела? А то мы с Юлианом волнуемся, тебя не было в школе, — и отставляет кружку со смешными котятами, с искристой улыбкой глядя на неё. Становится… Прохладно. Эмрейс неосознанно скрещивает щиколотки, да ёжится. Ей не так уж и часто приходится объясняться с людьми — Геральт никогда не загоняет её в угол, впрочем, как и все остальные. Кроме Кагыра. — Мне немного нездоровилось, — это, в общем-то, не такая уж и ложь. Цири действительно чувствовала себя не слишком хорошо, пусть это была не головная боль или простуда, а что-то сродни легкому прикосновению меланхолии. — Можете не волноваться. Ей даже удаётся выдавить из себя улыбку, но, видя как хмурится Кагыр, Эмрейс слишком хорошо понимает: слишком уж ненатурально получилось. Так что она тут же возвращается к кофе. Кеаллах уже здесь, не получится сделать вид, что её действительно нет дома. — Не можем. Я точно не могу, Цири. Дело в том, что я пришёл сюда, поставив себе ровно две задачи, — юноша не торопится. Знает, что перебивать его никто не собирается. Тон у него по-прежнему дружелюбный, вот только лицо серьёзное. — Во-первых, хотел лично убедиться, что всё в порядке. И, во-вторых, — кажется, она даже задерживает дыхание, пока Кеаллах даёт себе небольшую паузу. — Мне хотелось бы знать, что ты обо мне думаешь. Можно выдохнуть. Это не такой уж и страшный вопрос, и от него довольно просто увильнуть… Вот только смысла особо нет — Кагыр всё равно прочитает между строк. Блестящие способности к точным наукам, спортсмен, просто симпатичный парень и интересный сам по себе человек — почему бы им не заинтересоваться? И Цири заинтересовалась. Они даже почти поцеловались, вот только Эмрейс всё испортила, придумав какой-то несущественный повод. Просто испугалась. Вот только сказать об этом юноше как-то… Сложно и неправильно. — Я думаю, что ты мой друг, — после очередного глотка кофе осторожно прощупывает почву Цирилла. Собеседник только проводит кончиками пальцев по ручке своей чашки. Не перебивает, вот только у неё нет ни единого слова, чтобы продолжить. — И всё? Ничего больше? — Как бы Кагыр не хотел сейчас выглядеть отстранённым, получается у него не очень. Слишком заметно, какого ответа он жаждет. Эмрейс чувствует себя самой настоящей тварью, когда выдыхает и едва слышно проговаривает: — Ничего больше. И… Кеаллах не впадает в истерику. Не особо даже, кажется, удивляется. Просто коротко кивает, как бы говоря: «Вот и ладненько, что решили.» В одной из любимых книг Трисс, которую она часто использовала в качестве сказки для Цириллы перед сном, конечно же, значительную часть сюжета адаптируя, герой прошептал: «Джен, вы нанесли мне удар, вы нанесли мне удар, Джен!» Саму книгу Эмрейс прочитала уже значительно позднее, но только эта фраза по-настоящему отпечаталась в её памяти навсегда. И сейчас ей почему-то кажется, что в кивке Кагыра ничего не было от спокойного согласия, зато с избытком оказалось обречённости и неверия. Прямо как в той самой фразе. — Что же. Раз мы всё прояснили, то увидимся в школе. И спасибо за кофе, — Кеаллах поднимается, снова озаряет её улыбкой, но сияния в той как-то слишком уж поубавилось. Они обмениваются ещё парой фраз, прежде чем Кагыр соскакивает к крыльца и, не оглядываясь, довольно бодро припускает к тротуару. — Вот блядь, — на грани слышимости бормочет Цири уже в закрытую дверь. Кофе ей теперь, конечно, не хочется. Зато почему-то безумно тянет зарыдать прямо в прихожей, глядя на наивную записочку на светло-голубой бумажке, выделяющуюся деталь на пробковой доске. Геральт перед уходом написал, что всё обязательно будет хорошо, даже на «целу́ю» расщедрился. Эмрейс обнаруживает себя на диване под мерное блеяние какого-то ток-шоу ещё минут через пять. Естественно, без мороженого её горю не помочь. Какому вообще горю можно помочь без мороженого? Особенно, если тебе пятнадцать. Особенно, если ты, кажется, впервые влюбилась в кого-то. Особенно, если ты поступила как самая настоящая идиотка, отослав его подальше. — Дура, — шмыгает носом Цири. Отставляет ведёрко с лакомством на кофейный столик и сворачивается клубочком на диване. Дура. Больше вариантов нет.

***

После чая Юлиан заявляет, что хочет прийти завтра. Геральт малодушно отмечает, что это совсем не обязательно: он всего-лишь психолог, и пару методик для преодоления сложных ситуаций уже дал. Леттенхофф только упрямится: «Нет, я точно приду завтра после уроков». Приходится сдаться, потому что никаких душевных сил разъяснять мальчишке, почему он отмазывается от своей работы, у Ржезника нет. После чая они долго не сидят — и так практически полчаса приходили в себя, не учитывая ещё пятидесяти минут самого разговора. Психолог позволяет себе только пять минут бездействия. Гасит в кабинете свет, вытягивается на диване и устремляет взгляд в потолок. Итак, искать себе психотерапевта бессмысленно: Геральт себя знает, он тут же начнёт ерепениться, как любит подмечать Копп, и толка из таких сеансов не выйдет. Куда проще наличность просто сразу сжигать… Но перед разговором с приёмной дочерью нужно привести себя в равновесие. И ничего кроме дыхательной гимнастики в голову не приходит. Уже около машины опять накатывает. Психолог оставляет на переднем пиджак, забирает документы и ключи и, захлопнув дверь, бросает взгляд на часы. Почти четыре. Время, чтобы очистить сознание всё ещё есть. Ржезник отмахивает почти метров пятьсот по направлению к собственному дому, когда ему приходит восхитительная идея. Чтобы набрать давно не меняющийся номер, много думать не нужно. Гудки бесконечно долгие, но их можно перетерпеть. Ещё шагов пятнадцать, прежде чем давно знакомый и даже привычно недовольный голос ожидаемо начинает не с приветствия: — Что у тебя, идиота, случилось, раз ты звонишь мне ночью?! Становится стыдно. Просто вылетело как-то из головы, что между ним и его дорогой подругой не только тысячи километров, но и часовые пояса. Она наверняка уже устроилась в постели, потому что всегда поднимается рано, обязательно встречает рассвет с чашкой какао. Неизменно в чёрном и белом, со шлейфом тонкого аромата сирени. — Йен, мне так нужна женская рука, — Ржезник едва удерживается от горестного стона. Вокруг никого, но женщина его обсмеёт стопроцентно, хотя, конечно, потом и пожалеет… Йен ограничивается сдавленным смешком: — Давно уже… Надоело гладить рубашки, мой дорогой друг? — Какая уж Йеннефер без иронии. Кажется, она улыбается. — Я как-то справляюсь. По всем пунктам, которые ты мизогинично мне сейчас назовёшь, пытаясь угадать, для чего мне вдруг понадобилась женская рука. Это касается Цири. Я, кажется, в тупике. У меня не возникло даже проблем с месячными и тампонами, с этой всей хренью с настроением, с чужими волосами в бритвенном станке… — Геральт, — теперь смеха не слышно. Ржезник даже шагать начинает чуть медленнее. — Объясни ты нормально, что случилось. Я понимаю, твоя чувствительная мужская душа страдает до сих пор после наложения на неё обязанности озаботиться гигиеной во время некоторых дней цикла молодой женщины… Но мне искренне непонятно, при чём здесь тампоны, мизогиния и покупка для Цири собственного бритвенного станка? Остановившись, Ржезник находит взглядом ближайшую ограду и приваливается к ней поясницей. Здесь людей вообще нет — вечером все предпочитают проводить время либо дома, либо где-нибудь в центре. Он медлит, потому что собственные догадки кажутся… Страшными. Очень страшными. Просто в голове не укладывается — как так могло вообще случиться! Конечно, психолог не в стае волков рос, он в курсе, что дети довольно быстро взрослеют. А его образование так вообще давно и просто разложило все периоды взросления психологического на составные части… Вот только чужие дети разительно отличаются от собственного ребёнка. — У меня есть основания подозревать, что Цири беременна, Йен. И что со всем этим делать — не знаю, — кажется, на эту пару предложений мужчина тратит вообще все душевные силы. Наковальня на плечах становится раза в полтора тяжелее, и даже небо понемногу готовится крошиться ему за шиворот. Йенна молчит. Очевидно, не просто обдумывает сказанное, но и сразу накидывает возможные варианты разрешения всей этой ситуации. У неё, может, и не хватает душевного тепла по мнению достаточного количества людей, зато рациональность мышления женщины — вне всяких похвал. — Вот тебе план, Геральт. Если ты дома, налей себе виски на два пальца. Если нет, то направляйся домой и проверни первый пункт плана. После чего спокойно сядь рядом с Цири и, не делая из себя страдальца, объясни, почему у тебя сложилось то впечатление, о котором ты говоришь. После спроси, действительно ли она в положении. И отклацай мне сообщение, когда получишь ответ. И, Геральт, — голос Йен становится совсем немного мягче, едва ли заметно для непосвященного человека. — Беременность длится всего девять месяцев. Это тебе не саркома Юинга. Так что давай, приступай. — Так точно, мэм, — невесело отзывается Геральт.

***

В плане Йеннефер хорошо всё, кроме совершенно неучтённого ни ею, ни Геральтом состояния Цириллы. Ржезник, конечно, успевает опрокинуть свой виски — но исключительно потому, что в кухню попадает через заднюю дверь, а уже после идёт на шум телевизора. Эмрейс встречает его водопадом слёз и тут же бросается в спасительные объятия. Всхлипывания мало способствуют нормальной коммуникации, а психолог внезапно осознаёт, что происходящее совершенно не подходит для вопроса: «Слушай, а ты случайно не беременна, доченька?» Но у девочки свои планы. Стоит им оказаться на диване, как Цири подтягивает колени к груди и затравленно смотрит в сторону опекуна. — Мне так плохо, Геральт… Я его, — очередной всхлип разбивает фразу в самом неподходящем месте, и Ржезнику только и остаётся, что попытаться сохранить трезвость собственного рассудка подольше. — Я его потеряла! И больше Эмрейс ничего не говорит. Психолог, впрочем, уверен, что следующее осмысленное её предложение точно проведёт его к инфаркту без очереди, так что он не настаивает. Только вцепляется на всякий случай в подлокотник и практически ненавязчиво упирается ступнёй в кофейный столик. Тот охотно сдвигается по паркету: в конце концов, если его хватит удар, он не шарахнется об угол головой, но радость из-за этого испытывать в подобной ситуации как-то не получается. Ситуация страшная. — Кого потеряла, Ласточка?.. — Совсем чужим голосом скрежещет кто-то с помощью рта Геральта, а он сам только пытается понять, как за один день умудрился приобрести себе проблемы по акции «две по цене одной!» — Кагыра! — В очередной всхипнув, Цири обвивает ноги руками и начинает раскачиваться вперед и назад. — Я такая… дура! Я дура, Геральт! — Ну… — Что «ну» сразу как-то в голову не приходит. Да и через двадцать секунд тоже, но Эмрейс даже внимания не обращает, продолжая всхлипывать и раскачиваться, раскачиваться и всхлипывать. — Будут и другие молодые люди, с которыми ты сможешь построить вполне нормальные и гармоничные отношения. Ребёнок это ведь не проблема… Плакать девочка перестаёт сразу. Прямо волшебство какое-то. Она, прищурившись, внимательно смотрит на Геральта и вдруг отмечает, что тот притащился домой пешком и почему-то в одной рубашке. Конечно, загаром её опекун никогда не отличался, но и настолько нездоровая бледность ему совершенно не свойственна. Цири садится ровно, спускает ноги на пол и чуть сдвигается к психологу: — Какой ребёнок не проблема, Геральт?..

***

Цири снова плачет. Теперь уже, правда, от смеха. Мужчина вполне укладывается в пять минут, чем вызывает у Эмрейс совершенно невероятный приступ истерического веселья. Она валится на диван, и психолог от греха отпинывает столик ещё дальше. Заканчивается всё это сомнительное представление икотой. Ржезник ждёт. Ждёт очень долго, пока Эмрейс наконец не констатирует: — Это так глупо, Геральт. Я не беременная, выдохни… Несчастная любовь, всё такое… Лютик просто рассказывал тебе про какую-нибудь ещё подругу. Многие из его компании — девочки, и они выпустились в прошлом году. Так что это даже… легально? Посмеиваясь, Цири поднимается и даже заключает его в порывистые объятия. Геральт отвечает донельзя вяло: за сегодня у него кончился весь мощностной запас, и до завтра он просидит прямо на этом диване. Утром ещё тащиться на работу пешком… — То есть ты просидела два дня дома из-за несчастной любви, Цири? — Осторожно уточняет мужчина, когда его воспитанница, уже отстранившись, перетаскивает несчастный столик на прежнее место. — В наказание за неприготовленный ужин я завтра же направлюсь отгрызать гранит науки. Займусь уроками, — сообщает она, направившись к двери. Оборачивается на пороге. — И Лютику, конечно же, не скажу, что ты сливаешь столь личные для него вещи. Психолог всё-таки дотягивается до пульта. Телевизор замолкает, ведёрко с необратимо растаявшим шоколадным пломбиром кочует в ведро, а мужчина наливает себе виски. Теперь у него до края стакана два пальца, но он сегодня заслужил этот допинг. Алкоголь ничего не упрощает, только иллюзию создаёт. Геральт, как и обещал, отправляет Йеннефер сообщение. И её ответ появляется мгновенно — как бы там ни было, Цири его дорогая подруга искренне любит.

«Я ошибся.»

«В твоём духе.» И, правда, это действительно полностью в его духе. Ржезник переворачивает телефон экраном вниз и отпивает ещё виски. Надо будет у Ламберта поинтересоваться признаками инфаркта как-нибудь. Или выписать у Эскеля себе какое-нибудь успокоительное. Ромашка больше не справляется.