Слоны не бросают на ветер слова

      Саске открыл глаза и нечётким со сна взглядом посмотрел перед собой. Голова ощущалась тяжёлым бронзовым колоколом и счастье, что в него никто не пытался бить.       Ничего не хотелось.       События минувшего дня одно за другим начали вяло воскресать в голове: опоры ЛЭП, белые скалы, мост, озеро, лодка. Ноги не касаются дна. Чёрные глаза брата смотрят в его. Капли на тронутой загаром коже, которые тянет слизать.       Они с Итачи целовались.       От этой мысли внутри всё разом ухнуло вниз, а живот скрутило в узел.       Теперь он знал, как Итачи целуется.       Сердце забилось как бешеное, кровь прилила к лицу.       Рука Итачи давила ему на спину, а бедро было между ног, и он тёрся о то, пока не кончил.       Рука взметнулась к лицу, пальцы коснулись рта.       Он встревоженно прислушался: было тихо — брат всё ещё спал.       Саске набрался смелости и подушечкой указательного пальца смял нижнюю губу, поводил туда-обратно, а потом скользнул дальше в рот, пока не ощутил горечь на языке.       Теперь он знал…       Сжав ягодицы, он двинул бёдрами, стараясь справиться с нагрянувшим возбуждением.       Вперед, назад. Почти беззвучно и очень волнительно.       Ему захотелось продолжить, совсем немного. Он прошелся по нижней губе кончиком языка, лизнул подушечку указательного пальца и снова скользнул им в рот — от затылка до копчика пробежала волна мурашек.       Их поцелуй с Итачи на вкус вышел как десерт с адзуки: красные бобы с тестом, тающие на языке и оставляющие после себя сладко-солёное послевкусие. После каждого укуса хотелось ещё, больше, распробовать тщательнее и лучше ощутить переливы вкуса.       Саске ещё раз качнул бёдрами и, прикусив губу, вспомнил, как от поцелуя выскакивало сердце, как кружилась голова и хотелось ещё. Хотелось языка Итачи, водящего по губам, касающегося, кружащего, посасывающего, такого мокрого, тёплого, большого и…       Саске прикусил край верхней губы, и снова напряг ягодицы. Захотелось оказаться одному и снять напряжение естественным, сладко-пьянящим путём, ведь воспоминания были такие свежие, такие яркие и живые, но…       Но.       Он повернул голову набок — щека утонула в подушке, а перед глазами появился спящий старший брат: бледное, серое даже лицо, тени под глазами, разметавшиеся по подушке волосы.       «…как визгливой суке…»       Горло сдавило. Возбуждение начало спадать, едва Саске вспомнил слова брата. Он нахмурился и отвернулся, следы вчерашних слёз неприятно стянули кожу. Стихшие за ночь эмоции вспыхнули вновь, окрасив действительность в оттенки буро-красного.       Вчера было страшно. И не от того, что больно сжали за подбородок, пригрозив ударить, а от того, кто это сделал, ведь до этого дня Саске не допускал и мысли, что Итачи способен так поступить.       Вытащив руку из-под одеяла, он коснулся пальцами челюсти. Больно. Кажется, там действительно назрел синяк.       «…приличный удар… как визгливой суке…» Саске сжал зубы.       Как замечательно, что вчера братец свалил в душ и оставил его одного — плакать перед ним казалось чем-то унизительным. Кусая губы, он дождался, когда дверь в ванную закроется, и только тогда беззвучно разрыдался. Не из-за боли, а от слов. Из-за того, что Итачи ему наговорил, ведь это оказалось куда больнее, чем все нокауты, в которых он успел побывать.       Его ужасный, ужасный-ужасный старший брат не имел права говорить такое! Слова, змеями выползающие из его рта и жалящие так больно, совсем не были похожи на него, будто Саске и не знал его вовсе. Это был настоящий Итачи? Или брат продемонстрировал ещё одну часть себя?       Всё последующие часы их возвращения в Коронадо Саске с усилием дышал через нос, гоня прочь постоянно подступающее раздражение и злость. Он концентрировался на том, как раздуваются ноздри, как язык упирается в зубы, на сколько сильно выйдет прикусить щёку изнутри. Он машинально делал то, что следовало делать: собрать вещи, сесть в машину, выйти из машины, что-то запихнуть в рот на заправке, потому что так надо и плевать, что кусок в горло не лезет, потом снова вернуться в машину.       Иногда блуждающий взгляд случайно мазал по чужому бедру и по руке, расслабленно лежащей на колене, и тогда в животе что-то больно скручивалось, падало вниз, а к щекам приливала кровь. В такие моменты Саске отворачивался к окну и с усердием старался думать о чём-то ином несмотря на то, что его тело всё прекрасно помнило и не спешило забыть.       Как обухом по голове пришло осознание, что слова могут быть больнее ударов руками и ногами, больнее нокаутов и избиения в проулке. Что жизнь несколько сложнее, чем он считал. И что даже самый близкий в мире человек может неприятно удивить.       В голове всплыла сцена из мультфильма «Шрек», где великан пытался объяснить Ослу про многослойность на примере репчатого лука. Саске грустно хмыкнул: в его жизни не осталось даже хоть какого-нибудь огра, который мог бы дать совет.       Вяло глядя на монотонный пейзаж за окном, Саске подумал, что сейчас как никогда ему бы здорово пригодился взрослый брат со взрослым советом. Но это было невозможно.

***

      Мотор мерно урчал на низких оборотах. Итачи сидел за рулём, убрав ноги с педалей и чего-то ждал. Возможно момента, когда его спящий на пассажирском сидении брат проснётся. Момента, когда ему придется заглушить двигатель, выйти из машины и подняться в квартиру.       Но мотор продолжал урчать.       Домой не хотелось.       Между ним и Саске случился локальный апокалипсис: несущественный в рамках Вселенной, но невозможно громадный для них двоих. Случился тектонический разлом, неудачное испытание ядерных боеголовок, эпидемия или возможно всё и сразу, потому что выхода из сложившейся ситуации он не видел. Хотелось кому-нибудь позвонить и получить инструкции на случай чрезвычайного происшествия: может в «NASA», в Ватикан или сразу наверх: всевышнему и всезнающему, но так часто глухому и незрячему. Как жаль, что в памяти телефона ни одного из подобных номеров не числилось.       Итачи не мог вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя настолько бессильным, настолько не владеющим ситуацией. Он был в безопасности на суше, сидел в своей машине под окнами квартиры, но внутри это ощущалось шлюпкой посреди штормового океана без каких-либо средств к спасению.       Саске завозился, зевнул и открыл глаза.       — Проснулся? — констатация очевидного как способ завязать разговор и избежать вот-вот грозившего повиснуть удушающего молчания, которое сопровождало их всю дорогу.       Саске с недоверием взглянул из-под чёлки и ничего не ответил.       — У нас с тобой как-то… — Итачи бросил предложение, запутавшись в мыслях, не в состоянии сейчас подобрать верных слов. — Поездка получилась… — он нахмурился, потёр переносицу и договорил на вздохе, опустив голову: — Не хочу возвращаться в квартиру. Хочу пройтись по берегу. Составишь мне компанию?       — Составлю, — вырвалось у Саске совершенно необдуманно, прежде чем он окончательно уловил суть вопроса.       — Хорошо, — лёгкая улыбка появилась в уголке рта. — Тогда подожди меня в машине, я отнесу сумки и пойдем.       Саске кивнул, шумно выдохнул и облизал губы, — Итачи замер. Спину окатило ледяной волной, он спешно отвёл взгляд, игнорируя вспыхнувшее в груди ощущение какой-то зловонной липкой мерзости.       Саске так же выдыхал тогда в озере… Жарким телом прикасался к плечам, дышал в шею, и жался, жался так близко, так отчаянно, так…       Итачи резко выдохнул через нос: не время и не место, и вышел из машины, негромко хлопнув дверью.       Последний час или может даже часы, давя ногой на педаль газа и смотря на дорогу, он старался не думать о Саске. О Саске, кто был столь же несносен, сколь и восхитителен, о негодном мальчишке, с непрекращающимися капризами и отвратительным поведением, которому прощалось все и даже больше, стоило тому состроить виноватое лицо. Итачи старался не думать о Саске как о подростке. Не думать о его дыхании, которое улавливал слух, о теле, которое так расслабленно растеклось по сидению, и то и дело притягивало взгляд. Не думать о некоторых частях это несуразного, ещё растущего тела: приоткрытых губах, голой шее, растрёпанных волосах на мягкой щеке, об острых коленках и широких не по возрасту ладонях. От этих мыслей бросало из огня в лёд, с суши в пучину, от взволнованности к тошноте и так по кругу.       Снова и снова. И снова. И снова.       Итачи-брат хотел убедиться, что улавливаемое слухом дыхание мерное, что Саске не бьётся виском о стекло на дорожных неровностях. Хотел заправить растрепавшуюся чёлку за ухо, чтобы та не щекотала ресницы и кончик носа. Укрыть пледом голые коленки, чтобы не было зябко, когда проснется.       Но Итачи был не только старшим братом.       В бездонных глубинах океана его личности обитали неведомые, как оказалось даже ему, существа. Когда Саске кончил в его объятиях бесконечность мгновений назад, лавкрафтианские чудовища дали о себе знать, поднявшись с глубин. Они подплыли так близко, что у Итачи вышло заглянуть одному из них в глаза, в пасть, полную несчётного количества зубов, которая, улыбнувшись, тихо прошептала о том, что ему это понравилось.       От этой непроходящей двойственности чувств то и дело скручивало живот, и омерзение к себе разливалось по телу, заставляя нос улавливать фантомные нотки гниющего самоуважения. И не думать об этом было труднее, чем могло показаться на первый взгляд. Труднее, чем первая самостоятельная поездка за рулём или итоговые экзамены в школе.       Итачи открыл дверь в квартиру, сделал пару шагов внутрь и опустил на пол сумки.       Темно. Тихо. Душно.       Перед отъездом он опустил жалюзи на окнах, но воздух, запертый в четырех стенах, за время их отсутствия всё же нагрелся и теперь встречал удушающими объятиями. Слишком сухой, с нотками…       Итачи чудом сдержал рефлексы, когда чужие пальцы накрыли его глаза.       — Назови дату нашей встречи и я, так и быть, разрешу открыть глаза.       Он шумно выдохнул, заставляя мышцы расслабиться, и улыбнулся.       — Была весна.       — И всё? — поинтересовалась Элиан.       Она стояла на носочках, продолжая закрывать ему глаза в ожидании верного ответа.       — А что ещё? — Итачи завёл руки назад, ловя её за бёдра.       — Какой был месяц? А число? Во что я была одета? — в серьёзном голосе то и дело проскальзывали смешинки. Итачи чувствовал, как подрагивают её пальцы от старательно сдерживаемого смеха.       — Кажется, это те самые вопросы, ответ на который мне лучше бы знать, и помилуй меня Господь, если я налажаю? — улыбка на лице Итачи стала шире и теплее. Плечи сами собой расслабились.       — Господи, я так по тебе скучала… — Элиан опустила руки, обняла его за грудь и прижалась к спине. Уткнувшись носом в футболку, шумно втянула воздух. — Ты пахнешь дорогой.       — Не надо этого делать, — Итачи расцепил её руки и развернулся. — Я действительно с дороги и по мне плачет душ.       Но Элиан только обвила его шею руками.       — Мне всё равно.       Никто из них так и не дотянулся до выключателя, и сумрак, царящий в квартире, скрадывал черты, стирал границы и утягивал в мир полутонов. Итачи видел, что волосы Элиан мелкими кудрями рассыпаны по плечам, в вырезе рубашки виднеется цепочка украшения, а руки по кисти скрыты под широкими манжетами, — это было красиво и вызывало чувство нежности и желания укутать собой.       Он действительно по ней соскучился.       Никто не спешил включать свет.       — Что ты здесь делаешь? — Итачи положил руки на её предплечья и скользнул вверх до кистей, ещё не зная, что хочет сделать: удержать контакт или разорвать объятия.       — Ты написал, что сегодня вернешься домой и встретимся завтра, но я бы не дожила. Это ещё минимум полдня… Господи, слишком долго, — Элиан выдохнула ему в шею, будоража кожу поверх ярёмной вены. Провела носом по подбородку, ощущая лёгкую небритость. — Поэтому решила приехать сегодня.       Итачи почувствовал, как быстрее застучало сердце, как потяжелело в паху, как мурашки пробежали по хребту: его тело хотело продолжения, но хотел ли он сам?       Он сглотнул быстро скапливающуюся слюну и, стараясь отвлечься от нарастающей эрекции, склонился к уху Элиан:       — Разве маленькие девочки не знают о том, что приходить в дом к серому волку без приглашения опасно?       — С этим серым волком я уже знакома, — хихикнула Элиан. — И мне всё равно, что он не был в душе, — это не мешает целоваться.       Свет от уличного фонаря пробирался сквозь щелки жалюзи, позволяя привыкшим к темноте глазам увидеть больше, чем ничего.       — А может у меня другие планы… — Итачи убрал рыжие кудри с плеча и нежно провёл губами по шее. Её кожа пахла упоительной плюмерией — любимым гелем для душа. Поймал за подбородок и, застыв в мгновении от приоткрытых губ, продолжил их спонтанную игру: — Маленьким девочкам никогда не стоит терять бдительность.       Рациональная часть требовала поцеловать её в лоб, включить свет, а после представить брату, который всё ещё ждал в машине.       Но от тяжелого дыхания, ложившегося на кожу, от растянутых гортанных букв, проникавших в уши, от разгорячённого тела, которое не прекращало прижиматься, сознание стремительно пьянело, тесня здравомыслие всё дальше и дальше.       Большой палец Итачи коснулся уголка её рта и, чуть тронув середину нижней губы, пугливо соскользнул вниз: он сомневался.       Элиан перехватила его руку.       — Поцелуй меня.       Тёплыми губами она прижалась к его ладони, невесомо заскользила по линиям жизни и судьбы, лаская прикосновением и теплым дыханием.       Итачи напрягся.       — Эл…       — Всего один поцелуй. Ну, чего тебе стоит? Потом, так и быть, отпущу в душ.       Она прихватила губами холмик под указательным пальцем, лизнула кожу, тут же ощутив её солёную горькость.       Тело Итачи тут же охватило жаром. Он тяжело задышал, сжав губы.       — Эл, подожди.       Влажный язык коснулся центра ладони и описал окружность, потянулся вверх, к указательному пальцу и медленно облизал.       Итачи тяжело сглотнул. — Эл, это нечестно.       — Нечестно будет уйти в душ и даже не поцеловать свою девушку.       То, что происходило, было правильно. Было очень, мать вашу, правильно. Но почему-то глубоко внутри, во мраке океанских глубин души, каждое действие Элиан отзывалось неутихающим зудящим дискомфортом.       Одно из чудовищ знающе улыбнулось частоколом острых зубов.       Итачи выдохнул. Он посмотрел в глаза своей девушке, которая до безумия сексуально посасывала палец, все больше и больше отнимая опоры у здравомыслия, и сдался: тело жаждало близости.       Итачи запустил руку в рыжие кудри и склонился к соблазнительному рту. Он убеждал себя, что это правильно: телу нравится, а значит всё в порядке. Он в порядке.       Звук открывающейся двери он не заметил, потому что не слышал абсолютно ничего, всецело забывшись в Элиан. Их один поцелуй немного затянулся.       Минута, всего минута.       — Итачи… — от этого голоса свело затылок, болезненные мурашки поползли по шее вниз… — Ита-а-а-чи-и-и…       Захотелось влажно поцеловать её в шею, втянуть губами кожу, прикусить и…       Реальность нагрянула вместе с щелчком выключателя, ослепив и обездвижив. Руки продолжали обнимать Элиан, но ощущение близости и волнения пропало вместе с исчезнувшим полумраком. Глаза смотрели перед собой, но ничего не видели. В ушах стоял непроходящий писк. Всё сознание сейчас было сфокусировано на том, кто стоял позади.       Итачи знал. О, конечно он знал.       Молчание сверлило спину двумя чёрными глазами.       Элиан, отстранившись, спешно вытирала губы.       — Кто это? — тихо спросила она, кладя ладонь ему на грудь и выглядывая, чтобы увидеть незваного гостя. — О… — пальцы мазнули по животу — её рука расслабленно опустилась, знаменуя узнавание. — Как же я не догадалась! Вы же так похожи! Это твой брат, да? Привет! Я так рада познакомиться! — Элиан сверкала улыбкой. Поправив растрепавшиеся локоны, она шутливо тыкнула Итачи в бок и, забавляясь, пробурчала: — Почему ты ничего не сказал? Для такого события стоило надеть платье, а не твою давнюю рубашку!       Надо было повернуться, но ноги не слушались.       — Кто это? — голос Саске вонзил нож промеж лопаток и с хрустом рвущихся тканей провернул по часовой стрелке.       Один и тот же вопрос. Один и тот же, но с разным подтекстом.       Итачи слышал, как Элиан протянула неловкое «оу», как сделала шаг навстречу брату. Она была хорошей и абсолютно точно не заслуживала подобного отношения к себе. Даже со стороны Саске.       — Как-то… Неловко вышло, прости. Итачи не сказал, что будет с тобой. Кстати, — её голос стал громче, — может уже повернешься и представишь нас?       — Секунду, — собственный голос звучал словно со стороны.       — Я спросил, кто это?       Итачи резко развернулся, буквально отодрав окаменевшие ноги от пола, и встретился взглядом с братом.       И почему он не остался в машине?!       Раздражение на Саске вспыхнуло подожжённой спичкой: не сильно, но незамедлительно. Тело просило действий: в несколько широких шагов оказаться рядом, схватить за шиворот и встряхнуть. Спросить, что, чёрт возьми, он творит?       Элиан молчала, застыв в шаге слева, и непонимающе переводила взгляд с него на Саске и обратно. Повисшую тишину при желании удалось бы потрогать. Происходящее казалось каким-то дурацким ситкомом, в котором всё время на фоне слышался смех, а желания присоединиться не было. Три молчаливых актера и дамоклов меч незавершенного диалога.       Итачи смотрел на брата, в его ожесточённо нахмуренное, но все ещё прекрасное лицо. Смотрел на мальчишку, которому, при желании, мог бы достать с неба луну и прихватить в добавок пару звёзд и кусочек Млечного пути, но ему оказалось этого не надо. Он хотел то, что было куда ближе всех планет, астероидов и туманностей, но, как ни парадоксально, недосягаемо куда больше.       В ядовитой тишине брови Саске сдвинулись, а линия рта грозила вот-вот превратиться в оскал. И смотрел он презрительно-хищным взглядом вовсе не на Итачи, нет, всё его внимание было отдано Элиан.       — Это моя девушка, Саске. Её зовут Элиан, — голос прозвучал сипло и без привычной уверенности. Итачи запоздало понял, что сперва ответил на вопрос брата, а не своей девушки, и поспешно добавил: — Эл, это мой брат.       Элиан дружелюбно улыбнулась и прикусила верхнюю губу, всё ещё чувствуя некоторую неловкость из-за такого знакомства.       Саске ничего не ответил. Саске в принципе ничего не сказал на эту чудесную новость. Он долго сверлил взглядом девушку, а после, когда, кажется, прошла не одна бесконечность, его губы растянулись в едкой улыбке, а взгляд стал невообразимо колючим. О, Итачи было хорошо известно это выражение лица и то, что обычно за ним следовало.       — Элиан значит. А о тебе брат ни разу не упоминал. Вы только познакомились? Или может ты на столько ничего не значишь, что и упоминания не стоишь? — его губы искривились.       Саске чувствовал, как вены всё сильнее жжет то ли ревность, то ли чувство уязвленной значимости. Ему приятно было смотреть, как брови девушки удивленно приподнялись, а потом нахмурились. Как она хотела что-то сказать, но не нашлась со словами и потому глупо переводила взгляд с него на брата, ожидая действий от последнего.       Эта рыжая, это недоразумение с акцентом, и где только он её откопал?!       — Саске, — в пространстве квартиры-студии голос Итачи прозвучал раскатами грома. Он не кричал, нет, не рычал, но тон, с которым он произнёс имя, заставил Саске замереть. Но не успел Итачи добавить что-то ещё, какой-то посыл к действию, как Элиан шумно вздохнула, прикрыв глаза, а потом со смешком свела всё на нет.       — Вот это знакомство! — она рассмеялась. — Твоему брату палец в рот не клади! Парни, между вами что, табун кошек пробежал? Давайте хоть не в дверях ругаться, а то соседи в полицию позвонят.       Она, как ни в чем не бывало, подошла к двери и мягко её закрыла.       — Саске, твой брат — тот ещё молчун! Так мало мне о тебе рассказывал! Рада наконец тебя увидеть! Вы очень похожи, я сразу поняла, что это ты. Кстати, — она подошла к столу: послышался звук открывающейся коробки. — Я заказала пиццу, но похоже она уже остыла. Вы ведь проголодались? Извини, Саске, я рассчитывала только на твоего брата, и не знаю, что тебе нравится из еды. Если хочешь, можем заказать китайскую еду. Или карри. Что скажешь?       Саске колотило так, что казалось по нему пропускают электричество, и, что хуже этого, он видел, что Итачи это видит. Руки дрожали, сердце стучало набатом, возвещая о бедствии. Кажется, ещё никогда в жизни он не был так зол. Ещё никогда в жизни не видел брата таким… таким. Это не укладывалось в голове. Не вписывалось в его маленькую Вселенную, где было место только для них двоих. Для него и его Итачи. Никаких Элиан там нет и быть не могло.       Брат не мог защищать кого-то кроме него.       Саске нужно было время, чтобы прийти в себя и заставить бушующее адреналином тело слушаться. Некоторое, блять, время, чтобы перестать задыхаться и прийти в мало мальское подобие нормы.       На коже выступил пот, руки стали ледяными, и если сделать шаг, то казалось, что ноги просто подогнутся. Сознание сузилось до небольшого окна, какого-то подобия тоннеля, в конце которого напечатанным кадром то и дело появлялась спина Итачи, которую гладили чужие руки, склонённая к чужому лицу голова и слышался отвратительный, режущий по живому звук влажных поцелуев.       Безысходность словно прокрутила через мясорубку. Саске казалось, что он начал терять связь с окружающим миром.       — Ты… — Слова морским ежом застряли в горле. — Ты… с ней?       В двух чёрных океанах глаз бушевал шторм, готовый вот-вот вырваться наружу и обернуться стихийным бедствием. Так много шипело и клокотало в этих водах: обида, непонимание, отчаяние, страх, ревность… Наверняка, там было много чего ещё, что тот пока не успел осознать.       Как из другой реальности послышался голос:       — Кому сколько кусков? — Элиан звучала будто на периферии сознания. Никто ей не ответил. — Ладно, разогрею всю, раз молчите.       Итачи с трудом проглотил слюну.       — Тебе надо умыться. Саске, ты слышишь меня?       Итачи что-то говорил, но Саске с трудом улавливал смысл.       — У тебя лицо всё пятнами пошло. Ты перевозбудился. Давай-ка в ванную.       Саске хотелось что-нибудь сделать. Сжечь в пламени своей ненависти кухню, на которой осталась та рыжая девчонка, всю квартиру, а может и дом до кучи. Всю округу. Всё чертово побережье!       Хотелось взять биту и разнести всё здесь к чёртовой матери.       Он представил, как та привычно легла бы в ладонь, ведь пальцы наверняка не забыли. Потом — замах, как учил тренер, и удар. Удар по раковине, чтобы та в дребезги. Удар по зеркалу, чтобы в порошок. Удар по предателю, стоящему так близко, по его родному, но такому ненавистному сейчас лицу. Удар по себе — в финале. Размозжить собственные пальцы, чтобы физическая боль хоть немного перекрыла другую, абстрактную.       Невыносимо. Как же невыносимо было знать.       Картинка того, как Итачи целовал Элиан, с лёгкостью рвала нервы, как пальцы — паутину.       Саске не хотел–не мог заставить себя принять факт того, что у брата теперь была девушка.       У Итачи. Была. Девушка.       У его холодного неприступного брата была девушка, которая для него что-то значила. Которую он, возможно, любил. Которая, возможно, была для него особенная.       Саске до боли прикусил собственный язык, чтобы не заорать и не спустить тот с цепи. Он пытался контролировать себя, он находился почти в адекватном восприятии реальности.       Почти.       Он не помнил как дошел до ванной — все было будто во сне: кое-как передвигал деревянные ноги, как сквозь вату слышал шум на кухне.       Некоторую бесконечность спустя, когда его тело опёрлось на раковину, некоторую страшную удушающую бесконечность, проведённую в молчании, варясь в адском месиве из чувств, Саске, опустив голову, прошипел:       — Ну и? — его лицо было скрыто отросшей чёлкой.       — Что «ну и»? — Итачи потянулся за его спину и включил холодную воду. — Давай, умойся.       — Как оно было?       Во рту у обоих отвратительно пересохло.       Вода шумела, скрадывая и без того негромкий голос Саске, но так уж вышло, что Итачи прекрасно слышал каждый его звук, будь то даже шёпот. Даже если слышать совсем не хотелось.       — О чём ты? — похоже, что игра в дурака была защитной реакцией Итачи в случае с братом. Ведь если много раз сказать, что всё хорошо, то на бесконечность плюс один раз всё действительно так и станет.       Саске смотрел на кисть Итачи. На выделяющиеся костяшки и выступающие вены. На коротко остриженные ногти.       Он думал.       Думал.       — Какого было целовать свою девчонку после меня?       От вопроса Итачи как льдом осыпало. Ноздри шумно втянули воздух.       Саске поднял голову и посмотрел в глаза.       Оба молчали.       — Отвечай. Или я повторю это криком.       Итачи хотелось усмехнуться и сказать: «Что за бред?». Хотелось сказать: «Этого не было» или «тебе показалось». Хотелось тронуть лоб брата двумя пальцами как раньше и сказать, чтобы выкинул эту чушь из головы. Хотелось вздохнуть о том, что зря тратят воду, а пицца наверняка уже опять остыла.       Столько всего можно было сказать, и как жаль, что всё это было бы неправдой.       — Знаешь, — голос Саске звучал сломано, — мне еще со вчера интересно: ты глухой или это игнорирование? Если последнее, то имей ввиду, игнор — худшая форма наказания.       Итачи смотрел, как без толку течёт вода, но протянуть руку и закрыть кран казалось чем-то непосильным.       На кухне в который раз запищала микроволновка.       В какой момент он проебался?       Итачи прикрыл глаза и снова спросил себя, в какой же блядский момент он проебался настолько, что пострадал не только его бесценный брат, но и ни в чём не повинная девушка?       Саске продолжал стоять с опущенной головой.       Саске. Его Саске, который в мясном магазине, указывая пальчиком на когтистые лапы курицы, просил купить ему «одну лапу дракона». Его младший брат, который сокрушался, что никто не видит Санту и предлагал использовать видеокамеры и капкан. Его мальчик, который рыдал, узнав, что шея свиней устроена так, что те никогда не смогут посмотреть на небо.       Это всё было словно в прошлой жизни. В той жизни, где у малыша Саске были пухлые щёки, звонкий смех и заразительная улыбка.       Когда-то его Саске нуждался в объятиях, а не в языке во рту.       Блядство.       — Я тебя не игнорирую, — Итачи слышал себя со стороны. — И мне не за что тебя наказывать.       Саске прикусил язык, скривился. Стало интересно, сможет ли откусить или не выйдет? Казалось, сделать себе больно — единственный способ избавится от боли, которая засела меж рёбер и не давала дышать. Он был невероятно зол, а чувств было так много, слишком много, что не проглотить.       — Правда? — его голос будто потерял лик, свойственный пятнадцатилетнему мальчику и звучал сейчас как голос взрослого парня с отпечатками прожитых лет. — А мне вот кажется обратное. Как думаешь, если я сейчас выйду и поцелуюсь с этой твоей… как там её… — Саске неопределенно махнул рукой и скривился, словно раздавил языком об нёбо лимон, наигранно демонстрируя, что не запомнил, как зовут девушку брата. — Эта твоя девчонка… Вот как думаешь, старший брат, если я сейчас пойду и поцелуюсь с ней, что ты почувствуешь? Это будет считаться за измену?       Итачи протянул руку и упёрся в край раковины рядом его бедром, перекрывая путь к грозящей вот-вот состояться демонстрации вопроса. Процедил:       — Что ты несешь…       — Скажи… — саркастичный злой смешок. — Тебе будет приятно это увидеть? Ты будешь ревновать? Её ко мне? Или меня к ней?       Итачи ощутил, как под рёбрами что-то скрутилось в тугой узел и заныло жгучей болью.       С кухни послышалось:       — Ребята! Пицца! — Элиан была там и ничего не знала, и это было так странно, так ненормально: по эту сторону двери рушились миры, по другую — царила блаженная в своём неведении утопия.       В самом деле, ситком какой-то…       — Начинай без нас! — тут же отозвался Итачи.       Послышался звук доставаемых тарелок и обеспокоенное:       — У вас там всё нормально?!       — Да!       Саске непременно бы вывернуло от происходящего, если бы не абсолютно пустой желудок. Если бы не пальцы, которыми он вцепился в раковину и теперь сжимал до побеления.       — Пиздец… Какой же это всё блядский пиздец…       — Я не учил тебя ругательствам, — Итачи выпрямился, решая, что демонстрации всё же не состоится. — Очнись наконец. Прекрати вести себя как избалованный ребенок. Мне стыдно за твоё поведение и на тебя смешно смотреть. Элиан — моя девушка. Не нравится — пускай, но относись к ней и к моим чувствам уважительно.       — К твоим чувствам?! А что насчёт моих?! — Саске резко вздёрнул голову, сверкнул наполненными бешенства глазами и взмахнул рукой, едва не зацепив лицо брата. Итачи молниеносно схватил его за подбородок, сжал пальцами челюсть и, вынуждая смотреть в глаза, принялся безэмоционально убивать словами:       — До определенного момента в своей жизни я только и делал, что думал о тебе и о твоих чувствах. Вот к чему это привело, — Саске попытался сглотнуть. — У меня есть девушка. Я не знаю, как сложатся наши с Эл отношения дальше. Может, я женюсь на ней, или мы разойдемся. Может, я повстречаю другую. Но твои капризы не будут управлять моей личной жизнью. И кого бы я ни выбрал себе в спутницы, ты примешь это как должное, потому что именно так и поступают братья.       Саске дёрнул головой — слушать это лицом к лицу было просто невыносимо, но пальцы брата с силой вернули назад, надавив на ещё непрошедшие с прошлого вечера синяки.       Больно.       — Ты сейчас умоешься. Можешь даже засунуть всю голову под воду, если тебе это поможет — мне всё равно. Приведешь себя в божеский вид, прекратишь истерику и вернешься на кухню. И ты будешь вести себя по-человечески, Саске, а не как бездомное животное.       Саске вцепился в предплечье удерживающей его руки и с остервенением принялся отцеплять от себя. Он тяжело сопел, царапал кожу брата короткими ногтями и ощущал себя растоптанно.       Итачи перехватил его руку.       — Ты будешь вежливым, а если захочется сказать гадость, то либо выйдешь из-за стола, либо заткнешься. Мы поужинаем, возможно после поговорим некоторое время или посмотрим фильм, а завтра утром я отвезу тебя в аэропорт.       — Значит, все же решил избавиться от меня?! Лжец!       Пальцы Саске сильнее впились в кожу предплечья, но Итачи терпел.       — Э-э-эй! Ребята, вы там утонули? — оба вздрогнули, едва услышав обеспокоенный голос Элиан. Мертвецким страхом задушило понимание, что она, кажется, была прямо за дверью. Итачи резко обернулся, Саске — цыкнул и, пользуясь моментом, высвободился из его рук, которые, впрочем, и так уже не держали.       — Сейчас выйдем! — ответил Итачи, и тут же снова схватил брата за запястье. Наклонился к его лицу и чётко прошептал: — Ты понял, что я сказал?       Отвечать не хотелось. Пальцы одной руки уже чувствовали холод дверной ручки, второй же… Вторую всё ещё сжимал брат. Саске посмотрел ему в глаза и, скривив губы в злой ухмылке, чётко проговорил:       — Не волнуйся. Я не скажу твоей девчонке о нашем грязном инциденте.       Не успел Итачи и слова сказать, как Саске с силой выдернул руку и вышел из ванны, в прочем, так и не умывшись.       Итачи остался в ванной один. Вода продолжала бесполезно литься. Ощущение чужого тепла на ладони фантомно жгло кончики пальцев. Он посмотрел на руку. На пальцы, которые мгновение назад наверняка наставили синяков на по-прежнему любимом лице.       Итачи смотрел и не знал, что делать дальше.       Опять.       Снова.       В голове эхом пронесся кусок давнего разговора под жарким солнцем пустыни:       «…младшие братья — ещё та заноза в заднице».       — Еще та заноза… — устало прошептал Итачи.       Выходя из ванны, он отчётливо понимал, что так нельзя. Нельзя допустить повторения того, что между ними случилось. Нельзя поощрять такое поведение, нельзя оставлять Саске без контроля. Нельзя, чтобы его брат, его нежный и на самом деле ранимый брат, повторил историю парня из рассказа.       Из ванны он вышел еле волоча ноги: ссора высосала все силы. На кухне его встретила Элиан с немного виноватым (от того, что не дождалась) лицом, доедающая кусок пиццы. Итачи в недоумении остановился и даже оглянулся, словно только что не прошёл мимо пустой комнаты.       — Где Саске?       Элиан недоумённо ответила:       — Сказал что-то про сумку в машине и вышел. Думаю, он сейчас вернётся. Садись, пицца опять почти остыла. Я не удержалась и взяла кусочек!       Но Итачи будто и не слышал её вовсе. Он стиснул зубы, сжал кулаки и процедил с нескрываемым раздражением:       — Какие к чёрту сумки…       Он выбежал за дверь, игнорируя изумлённый окрик Элиан.       На улице горели фонари. Где-то слышался чужой смех. Итачи судорожно искал глазами Саске, но того нигде не было. Конечно, он мог бы находиться в салоне припаркованной возле дома машины, но сосущее чувство беспокойства подсказывало: его там тоже нет.       Итачи молниеносно вернулся в квартиру и сухо бросил сидящей за столом Элиан:       — Мне надо найти брата. Останься, пожалуйста, вдруг он вернется.       — Подожди! Найти? — она обеспокоенно привстала. — Он что, убежал? Почему? Что… Что случилось?       — Эл, давай не сейчас, без лишних вопросов, просто останься, хорошо? — он присел к одной из сумок и принялся торопливо в ней рыться, чтобы как можно скорее отыскать документы. — Ты можешь остаться и дождаться меня?       Элиан медленно кивнула.       — Я могу остаться, но… Может лучше позвонить в полицию? — неуверенно подойдя ближе. — Или я помогу тебе искать!       Она склонилась над Итачи и сжала его плечо в ласковом, поддерживающем жесте.       — Спасибо, — он с благодарностью накрыл её руку своей.       Чистое ещё недавно небо, теперь стремительно затягивали чёрные тучи. Атмосферное давление падало. Ласковый вечерний воздух становился всё более порывистым и холодным: на Коронадо наползал шторм.

***

      Мама говорила им, что правда напоминает воду: всегда найдет путь к свободе.       Итачи осознавал, что правда о ночи первого августа когда-нибудь всплывёт и разрушит все баррикады лжи, которые будут выстроены, чтобы сдержать её. Но сейчас ему было плевать — невероятно, всецело и решительно плевать на всё, кроме одной единственной цели: найти Саске.       Он решил, что о «святой лжи» найдёт время подумать позже. Как-нибудь потом, после того, как непременно найдёт своего младшего брата, а лучше — вернёт его родителям.       Выбежав на пятую улицу, Итачи осмотрелся по сторонам, в надежде увидеть фигуру брата: прошло слишком мало времени, он не мог далеко убежать. Сердце колотилось как сумасшедшее. Казалось, оно не билось так со времён «адской недели».       Припаркованные по обеим сторонам дороги машины и растущие на газоне раскидистые деревья мешали обзору, да и освещения в целом было не сказать, чтобы много: фонари, то тут, то там свет из окон и бледноликая луна, которую то и дело закрывали тучи.       Он убьёт его, когда найдет. Он точно его прикончит!       Адреналин жёг вены. Итачи, как мог, старался держать себя в руках.       Саске нигде не было видно: ни в проулке между Пятой и Шестой, ни на самой Пятой улице. Разве что он скрылся за одним из мусорных баков на заднем дворе, но Итачи сомневался что мальчишка в таком состоянии будет пытаться где-то затаиться настолько абсурдным способом. Саске был зол, его переполняли эмоции, так что, скорее всего, он выбрал бежать, а не прятаться.       Маленькая блядская заноза в заднице!       Злость вязала кишки узлом. Желание найти пропажу хлыстом огревало по спине.       Ни на что особо не надеясь, Итачи набрал номер Саске и, прижав трубку к уху, пошел по Пятой улице в сторону океана, слушая раздражающие длинные гудки.       Звонок сбросился. Закончилось время дозвона.       Он посмотрел на потухший экран. Продолжать попытки дозвониться не имело никакого смысла, ведь это была не очередная спонтанная прогулка до ближайшего круглосуточного супермаркета, а спланированная акция побега.       Какой же ты глупый, Саске.       Ветер шуршал кронами пальм и деревьев, то в спину, то в грудь ударяли его холодные порывы: шторм усиливался. Саске нигде не было видно. Итачи убрал телефона в карман и перешёл на бег, решая проверить маршрут, по которому они гуляли по приезду. Шанс того, что мелкий отправился к океану, среди прочих был самым высоким. Возможно, что сейчас он был на пути к нему всего в каком-то жалком квартале от дома.       Двигаясь не слишком быстро, чтобы в случае чего не пропустить фигуру брата, Итачи надеялся, что найдёт его прежде, чем тот во что-то вляпается, а он мог. О, Саске был в этом поистине талантливым, когда хотел!       И пусть они были не в чертовой пустыне, и не в лесу. Всего лишь в обычном городе с прекрасной погодой для обеспеченных людей. Круглогодичном курорте. Лучшим во всей Калифорнии.       В Калифорнии, в которой проживало двенадцать процентов населения страны, а процент всех насильственных преступлений был аж четырнадцать. И пусть Коронадо — это не Сан-Бернардино, который считался самым опасным городом в штате, и не Эмервилль, входивший в топ-три по всей стране. Даже не Эврика со своими бандами, наркотиками и лабораториями по производству метамфетамина. Это был долбанный тихий Коронадо, но Итачи знал как устроен этот мир, и понимал — в любой момент этот город также мог оказаться в заголовке газет.       Итачи с такой силой сжимал зубы, что вот-вот должно было свести челюсть. Он продолжал бежать, не забывая постоянно оглядываться по сторонам, и мечтать о том, что с несносным мальчишкой всё будет в порядке. Что его пятнадцатилетнего брата не запихивают сейчас в багажник, не прибирают к рукам, чтобы после выставить на секс-рынке и вот-вот не проломят черепушку ради понтового мобильника.       Страха внутри было так много, что он теснил злость, хотя той было сильно больше чем в день, когда Саске понадобился ортрез. Все эти мысли вводили Итачи в состояние близкое к аффекту и совершенно не поддавались контролю несмотря на то, что на сегодняшний момент самым громким преступлением в Коронадо был украденный с подоконника пирог.       Когда-то, когда Итачи было четырнадцать и он увлекался чтением самой разной литературы, у него был краткий период интереса к мистике и трансцендентному дерьму. В какой-то книжонке, купленной на распродаже за два доллара, он вычитал, что в суперлуние на перекрестке можно призвать демона. Итачи не знал, являлась ли ночь второго августа подходящей для ритуала, но был уверен, что достанет брата из-под земли, и ему не понадобятся для этого никакие книжки, перекрёстки и демоны. Достаточно старых добрый рук и желания вправить мозги.       На часах было без двадцати полночь, когда показался океан.       Итачи перешёл через бульвар, прошёл по тротуару и по каменным ступеням спустился к пляжу.       Океан тревожно шумел. Звук набегающих и разбивающихся о песок волн размеренно повторялся, пронизывая насквозь. Сильный. Подавляющий. Неумолкающий. Рождающий образы прошлых дней.       Ленивые всплески днём превратились в беспрерывно бегущие к берегу волны, которые падали пенной россыпью к ногам, обдавая мелкими брызгами с головой.       Итачи не знал в какую сторону идти.       В ушах шумело и то был не океан, а страх и злость, перемешанные с бессилием, от которых хотелось упасть на песок и заорать во всё горло.       Тяжёлым грузом лежало на плечах решение позвонить в полицию. Итачи знал, что еще не прошло сорока восьми часов, но его брат был несовершеннолетним, а для такой игры существовали иные правила. Возможно Элли была права, и так стоило поступить с самого начала, — от этого удавкой на шее затянулось чувство вины. Возможно, он был слишком самонадеян. Но несмотря на всё произошедшее, ему хотелось дать Саске шанс закончить всё без звонка в службу спасения, протокола и последствий.       Идя по пляжу, Итачи не пытался звать брата. Какой смысл? Шанс того, что беглец решит вдруг отозваться был катастрофически ничтожен: океан шумел, утаскивая любые слова себе в пасть, а побережье из темноты кричало одиночеством.       От постоянных брызг одежда быстро сырела. Порывы изменчивого ветра то и дело ударяли в лицо запахом пены, тины и мокрого песка. Ноздри щекотал озон.       Ветер поднимал в воздух песчинки и те неприятно царапали кожу. Все случайные звуки — отчаянное покрикивание чаек, шипение оседающей на песке пены, тяжелые удары волн о берег — все тонуло в чёрной грохочущей громаде. Беспокойный океан завораживал, заставлял смотреть и слушать. Итачи вспомнил, что предложил брату прогулку каких-то пару часов назад, сейчас казавшимися далёким прошлым.       Саске мог быть здесь.       Ещё только спустившись на пляж, Итачи решил, что пойдет направо, но чем дальше шёл в эту сторону, тем больше была уверенность, что надо повернуть: оставить широкий пустынный пляж за спиной и идти к валунам и поеденным водой волнорезам.       Итачи шёл небыстро, увязая в мокром песке. Во-вот должен был начаться ливень.       И что прикажете делать? Что, ради Иисуса, ему делать с мальчишкой, который решил сбежать из дома и затеряться неизвестно где? Позвонить в полицию? Сказать: «Эй, офицер, мы с братом слегка повздорили, и он решил податься в бродяги и жить под мостом. Не поможете его найти? И, кстати, ему всего пятнадцать».       — Какой же ты глупый… Саске…       Итачи было страшно. Он знал, что любая буря рано или поздно заканчивается и наступает привычное спокойствие. Но он боялся, что вместе с наступившем спокойствием придёт и пугающее опустошение — он вернется домой один.       Что он скажет родителям? Что скажет себе?       Порывы ветра продолжали бить то в лицо, то в затылок, несмотря на то, что теперь он шёл в противоположную сторону. Часть волос выбилась из-под резинки и то и дело мокрыми прядями липла к лицу, мешая обзору. Глаза слезились, и не понятно было от чего: то ли от противного ветра, то ли…       Взгляд мазнул по фигуре, сидящей на песке.       Вдох.       Сердце неверяще ёкнуло. Легкие замерли. Итачи продолжал идти, во все глаза смотря на сидящего на песке подростка.       — Саске! — он закричал, что было сил, надеясь, что ветер донесёт хотя бы часть его крика, не сожрет его весь. — Саске!       Невыносимое мгновение в ожидании реакции.       Силуэт вздрогнул, оглянулся, но тут же вернулся в свою прежнюю, показательно-расслабленную позу.       Вдох.       Итачи не запомнил, как сорвался на бег, не позволяя себе отвести взгляд. Боясь, что если моргнет, то найденный брат исчезнет.       Невыносимо.       Подлетев к Саске, он остановился. Упёр руки в колени и опустив голову, Итачи старался выровнять сердцебиение, отдышаться от гудящего роя чувств внутри, попутно решая, чего хочет больше: убить или обнять.       Он нашёл его. Нашел. Живого.       Нашел.       А сейчас прикончит.       Саске сидел неподвижно, весь как натянутая до предела струна, неимоверным усилием заставляя себя оставаться на месте. В груди билась целая стая мелких птиц, хотелось сорваться с места и бежать куда глаза глядят. Секунды, больше похожие на маленькие бесконечности, пока Итачи не начал говорить, Саске лихорадочно пытался отыскать слова.       Он знал, что облажался, о, он прекрасно это знал. Знал, что облажался так, что никакие «прости» тут не помогут. Его брат был неимоверно зол. Его брат испепелял глазами, в которых горел самый что ни на есть огонь преисподней, и Саске слышал-чувствовал это сжирающее пламя на своей коже будто бы взаправду.       Океан гудел. Порывы ветра трепали отсыревшие волосы.       Саске ощутил, как от происходящего волоски на коже встали дыбом. Но дерьмовее всего было то, что при этом всем он совершенно не чувствовал себя виноватым. Подложившим свинью — это да! Но никак не виноватым. В его Мире если кто и должен был тащить на себе крест виноватого и предателя, то только Итачи.       Было пиздецки страшно, но он продолжал сидеть, упрямо веря в свою правоту, готовый ответить, чтобы защитить своё. Он ждал реакции Итачи, ждал, что тот начнет взывать к совести и тому подобному, но его страшный брат пробасил:       — Поднялся с песка и пошел домой. Живо, — голос Итачи перебил океан и отвесил пощёчину.       Острые капли дождя ударили в лицо.       Саске вздрогнул. Все его естество потребовало подчиниться брату, ведь голос того подавлял как никогда и без лишних слов было понятно, кто из них двоих старший. По хребту пробежало странно чувство ломки, понукающее к действию, все мышцы сжались, готовясь поднять тело и покорно исполнить приказ. Но Саске, шумно вдохнув носом, лишь глубже погрузил пальцы в песок, заставляя себя оставаться на месте.       У Итачи подрагивали руки от едва сдерживаемой ярости. Ему хотелось, до зуда в ладонях хотелось, схватить этого несносного мальчишку за шиворот и отволочь силком домой, потому что время добрых разговоров давно подошло к концу.       Вдох.       Через нос удавалось дышать с трудом. Капли дождя били в лоб, повисали на ресницах, срывались с кончика носа и стекали по губам.       Выдох.       — Саске, — Итачи выдавил из себя имя брата, и это стало последним перед тем, как внутреннюю дамбу с ужасающим грохотом прорвало.       Он схватил брата за шиворот футболки и что есть дури дёрнул вверх, да так сильно, что тот против воли ахнул и моментально выпрямился.       — Эй! Какого хрена?! Ты… Ты спятил?! Отпусти!       Саске размахивал руками в попытке поймать равновесие на песке и смотрел широко распахнутыми, полными неверия, глазами. Хватка у Итачи была что надо, выбраться — никак.       — Пошел! К дому! Живо!       Удерживающая рука неожиданно отпустила, а после придала ускорение в нужную сторону. Саске по инерции сделал пару шагов вперёд, но споткнулся о неровный мокрый песок и упал на колени.       — С ума сошел?! — он огрызнулся, дёргано обернулся и попытался подняться.       — Я сказал, домой! — ладонь вцепилась в шею ошейником, да так сильно, что и голову не повернуть.       Саске заорал:       — Придурок хренов! Ты больной?! Мне же больно!       — Дойдем до дома — отпущу.       — Отвали! Прекрати! — от накрывшего страха и злости, Саске быстро отвёл согнутую руку вперед и, со всей силы и не жалея, двинул брату локтем в живот.       — Ты… с ума… — прохрипел Итачи.       Саске развернулся, кедами загребая песок. Мокрые от дождя волосы липли к коже, он раздражённо смахнул чёлку с глаз. Ему так хотелось по-звериному наброситься на брата и нанести с десяток ударов — куда угодно, лишь бы побольнее! Коленом в подбородок, кулаком в висок, а ещё лучше использовать апперкот, чтобы сразу в нокаут.       От переполняющих чувств колотило. Злость пульсировала в висках. Саске сделал пару шагов назад, но не успел моргнуть, как застыл в беззвучном крике: перед глазами заплясали чёрные круги, из лёгких вышел весь воздух, потому что пальцы Итачи капканом вгрызлись в плечо, в самое сплетение нервов.       Свободной рукой Саске отчаянно вцепился в руку Итачи — коротко стриженные ногти впились в кожу, царапая и оставляя кровоподтёки, но всё было без толку. На глаза выступили слёзы.       — Боль… но…       — Знаю.       Итачи развернул его, схватил повисшую как плеть поражённую руку и заломил за спину. Саске пронзительно закричал, перекрывая рёв океана. Из глаз посыпались звёзды.       — Ты… — всхлип. — Ненавижу… тебя… Я…       — Знаю, — удерживающая рука толкнула в спину, понукая идти вперед.       — Ненавижу… — всхлип сквозь зубы. — Я тебя… ненавижу!       — Закрой рот и шагай.       — Пусти! Сам пойду.       Итачи какое-то время не реагировал, но обдумав всё, решил всё же отпустить.       — Если убежишь — догоню и заставлю есть песок. Без шуток.       — Понял-понял, — тихо фыркнул Саске. — Отпусти уже.       Итачи отпустил.       — Обязательно было делать так… больно? — он пробурчал это, смотря в сторону и потирая ноющее плечо.       — До тебя иначе не доходило. Ты соображаешь, что вытворил?       — Тц. И что же я вытворил?       — Серьёзно? — нет, он же просто издевается! — Ты убежал из дома, Саске! Сейчас час ночи! Калифорния! Если ты думаешь, что в этом ёбаном штате сплошь и рядом одни звёзды и сотрудники «Space X», то ты глубоко заблуждаешься! И не говори, что не понимаешь этого! Тебе уже не пять и что-то же в твоей пустой голове должно было появиться!       — Ну ничего же не случилось!       Итачи едва не задохнулся: то ли от услышанного, то ли от масштабов собственной беспечности.       — Удивительное наблюдение! — он практически выплюнул эти слова. — Ты был бы доволен своей прогулкой, окажись сейчас в багажнике с кляпом во рту? Или, может, ты скучаешь по шальной пуле в своей глупой голове?! О, может ты хочешь попробовать изнасилование?!       — Тц! Я не малый ребенок!       — Ты ребенок, Саске!       Саске скривился и отвернулся.       На пляже стало чертовски холодно, а насквозь промокшая одежда лишь усугубляла положение. Как-то внезапно и нестерпимо захотелось домой, пусть квартира-студия и была лишь домом условно.       — Мне пятнадцать, — Саске сказал это уже тише и с меньшим бахвальством:       — Тебе всего лишь пятнадцать!       Саске прикусил щёку изнутри, шумно выдохнул носом. Он был зол и уязвлен, потому что его брат был прав. Ему нечего было возразить, хоть и неимоверно хотелось.       — Я за тебя отвечаю. И если бы с тобой что-нибудь случилось, то в первую очередь спросили бы с меня. Не думаешь о родителях — пускай, но обо мне подумал? Какого мне было бы увидеть твой растерзанный труп? Или, как думаешь, что мне следовало рассказать полиции о причине твоего исчезновения? Саске, ты хоть иногда включаешь голову?       Саске ничего не ответил. Он смотрел за спину брата, туда, в океан, в его темно-синее свечение и белую пену.       На душе было паршиво.       — И дело не в том, что я не хочу нести ответственность, Саске. Я… Ты подумай, что будет с родителями, случись что с тобой. Поду…       — Да-да, я всё понял, — он нахмурился и раздраженно махнул рукой.       — Сегодня ты вёл себя отвратительно. Побил собственный рекорд, можешь радоваться. И хрен с ним, что ты меня ни во что не ставишь, но Эл?..       — Что?! Что я такого ей сказал?!       — Ты знаешь как и что ты сказал. Прекрати истерику.       В горле мерзко запершило: Саске скривился и попытался сглотнуть слюну, но вся глотка ощущалась пустыней.       — Ты сам виноват. Мог бы и сказать, что у тебя… Что нашёл кого-то. Но ты же не соизволил посвятить кого-то в это дело! — он с остервенением отбросил мокрую чёлку с глаз. — Я как придурок ждал в машине, пока ты!.. Пока ты там с ней сосался! Это отвратительно! Мерзко!..       — Хватит, — оборвал Итачи крик. — Не смей так выражаться о моей девушке. За то, что нормально вас не познакомил — прости. Но! Это совершенно не повод для подобного свинского поведения.       — Не повод?! А что повод?! Тебя не поймешь! Ты сначала обещаешь, потом целуешь, а потом просто бросаешь! Я с ума сойду! Это невозможно!       Саске остановился, не договорив до конца. Посмотрел в глаза брату, понимая, что собственные снова начали слезиться.       Какой позор…       — Знаешь… — свистящий вдох. — Я ведь тебе доверял, всегда. Даже когда думал, что нет. — Нижняя губа предательски задрожала и Саске прикусил щёку изнутри, беря паузу между предложениями. Ему бы спрятать лицо, а ещё лучше — убежать куда-нибудь подальше… — Тебе единственному всегда верил. Что бы ни случилось, чтобы ни произошло — не важно что, ты всегда будешь рядом и исправишь. Что угодно. Потому что ты лучшее, что у меня есть.       Это было больно говорить. И хоть боль была ненастоящая, ощущалась она ничуть не менее реальной. Саске сглотнул и перешёл почти на шёпот. Слова приходилось насильно выталкивать из горла, но от них во что бы то ни стало следовало избавиться.       — Помнишь, ты как-то спросил, есть ли у меня кто-то особенный? Помнишь? Ты… тогда спрашивал меня обо всем. Ты говорил, что я всегда буду для тебя на первом месте.       Даже сквозь ветер и шум океана Итачи его слышал. Так было и будет всегда.       — Саске, послушай…       — Нет! — он протестующе тряхнул головой. — Я хочу… Мне надо сказать. — Каждое слово давалось тяжело. Саске смотрел на брата: на его красивое, по-прежнему красивое, уставшее лицо, на мокрые волосы и прилипшие к щекам и шее пряди, — и собирался с духом, чтобы продолжить. — Я хочу, чтобы ты смотрел только на меня. И не хочу ни с кем делиться. Ты говорил… Помнишь? Что примешь меня любым. Вне зависимости от того, что я сделаю и кого полюблю. — Сердце било крыльями умирающей птицы. Саске со страхом и волнением дождался от Итачи кивка и продолжил. — И я… Тогда на озере… Я хотел этого, понимаешь? Давно. Очень. И я думал… Я…       — Хватит.       Время, кажется, остановилось.       Итачи скривился как от чего-то омерзительного и гадкого. Он не отвел взгляд, хоть и было больно продолжать смотреть глаза в глаза. В животе зашевелилось что-то похожее на змеиное гнездо, твари подняли головы и зашипели, напоминая, как отвратительно и низко целовать родного брата.       — Этого не должно было случиться, — на лице проступили желваки. — То, что произошло — большая ошибка, и подобного не должно повториться. Никогда. Ты меня услышал?       Саске молчал. Он застыл соленым столбом посреди пляжа, не чувствуя ни дождя, ни ветра, но ощущая, как где-то внутри за слоем из кожи и мышц, упало и разбилось на мелкие осколки нечто значимое и монументальное. Нечто, что никогда и ни за что не должно было разбиться       Воздух закончился.       Маленькая вселенная стремительно заканчивала своё существование.       — Знаешь… — в горле была будто горсть стекла. — Х-ха… Помнишь, у нас была книжка… Когда-то в детстве, книжка такая, ты читал мне её… Там был слон.       За спиной Итачи по-прежнему ревел океан. Ветер зачёсывал волосы на лицо. Он был готов отдать океану жертву, что угодно, лишь бы оказаться в другом месте и не слышать-не видеть как его Саске страдает…       — Хортон, кажется, — в глазах защипало. Опять. — Этот слон дурацкий сидел на яйце и никуда не уходил. Дурак же…       Саске поднял взгляд к чёрному небу, которое продолжало извергать из себя дождь. Подставил ему лицо, прикрыл глаза. Капли ударили по векам, по губам и щекам.       — Хортон всё повторял, что слоны не бросают на ветер слова… Сидел на том дурацком яйце и говорил, говорил… Какой… идиот.       Слёзы потекли по щекам. А может это всё ещё были капли дождя? До одури захотелось рассмеяться.       Саске с силой втянул носом воздух.       — Ты для меня был этим слоном, — он на секунду прикусил щёку, чтобы сдержаться. — Б-большим и сильным. Решительным. И если ты что-то делал, то значит это правильно… — как же позорно дрожал голос. — В-всегда… Понимаешь? — он сглотнул. — И когда ты мне ответил, там… на озере… — всхлип. — Я…       Саске не смог договорить: захлебнулся словами, солёными слезами и болью. Его лицо сломалось в гримасе невыносимой боли и слёзы покатились градом по щекам, смешиваясь с каплями дождя. Он зажмурился, сжал зубы.       — Тебе было пять, Саске. В пять лет многие вещи романтизируются.       От услышанного ноги Саске едва не подогнулись.       Итачи продолжил тихим отстранённым голосом, словно читал по бумажке.       — Не все, что происходит в детстве, стоит переносить во взрослую жизнь.       Саске не выдержал и в отчаянии прокричал, перебивая шторм:       — Просто скажи мне! Скажи!..       — Нет, — Итачи сжал руки в кулаки, покачал головой. — Это надо забыть. Всё забыть. И глупую сказу про глупого слона тоже.       Воздух закончился.       Саске попытался вдохнуть, но лишь бесполезно открывал рот, как выброшенная на берег рыба.       — Итачи…       Где-то крикнула одинокая чайка. Океан тяжело вздохнул, выкатив очередную волну.       — Скажи… Слоны не бросают на ветер слова?       Удар о песок. Шипение оседающей пены.       — Слоны не разговаривают, Саске.