Слоны не бросают на ветер слова

      За лобовым стеклом была лишь темнота. Ночь топталась вокруг двух пятен света, которые отбрасывали фары автомобиля, и беззвучно шипела: ей не нравились эти огни.       В густой тишине салона громко тикал поворотник.       Слева у дороги высился билборд гостиницы, в которой они остановились. Неоновые вензеля, украшавшие его, пачкали ночь неуместной яркостью.       Итачи дождался свободной дороги, повернул и въехал на парковку. У входа мест не оказалось, видимо сказывалось позднее время и наличие у гостиницы казино. Он проехал через всю стоянку в самый дальний угол и остановился. Свет фар упёрся в сетку ограждения.       Двигатель продолжал работать, Итачи — крепко сжимать руль. Его пальцы были холодными, как ледышки. Всё происходящее походило на дурной сон: будто и не с ним, а с кем-то другим, будто он — просто наблюдатель со стороны, будто он — всё ещё там, на берегу озера, солнце греет спину, а младший брат сидит позади.       Взгляд отказывался фокусироваться, а мысли собираться в кучу.       Свет фар проходил сквозь ячейки ограды, скользил по камням и терялся в темноте. Там, где утром можно будет увидеть озеро.       Надо что-то сказать.              Молчание отвратительно затянулось. Итачи понимал, что надо что-то сказать, что-то сделать, решить это сейчас, не оставлять до несуществующего «завтра», которое никогда не наступит. Нанести опережающий удар по проблеме, чтобы она не переросла в хроническую форму, при которой никакие слова уже не помогут.       Итачи всё это понимал, но продолжал молчать: голосовые связки будто оборвали, а губы — заштопали так, что не раскрыть.       Надо что-то сказать, да черт же!..       — Я… — голос Саске в удушающей тишине прозвучал как скрежет гвоздя по стеклу.       Итачи сфокусировал взгляд.       — Ну, я… — Саске мямлил. Саске тянул. И это было хуже, гораздо хуже всех тех минут, прошедших с той ошибки, за которые не издал ни звука.       Лучше бы продолжал молчать и дальше. Лучше бы…              — Я думаю, что на…       — Иди в номер, — собственный голос послышался непривычно хриплым. В фильмах таким голосом извещали родственников о смерти. Итачи хотелось, чтобы сейчас, чтобы прямо в эту чёртову секунду Саске телепортировался с переднего пассажирского сиденья в номер. В постель. Чтобы его младший, мать твою, брат был там и смотрел мультики, ну или что там полагается смотреть детям в его возрасте.       Но, увы, они всё ещё находили на парковке.       Мерно ворчал двигатель. Долетали отголоски шума от казино.              Это все не про них. Это просто не может быть про них.              Саске, опустив голову, нервно шкрябал заусенец на большом пальце. Горло душили подступившие слёзы, так что даже пожелай он возразить, ничего бы не вышло. Было больно, и эта боль имела привкус безнадёжности и неисправимой ошибки.       Саске с усилием сглотнул, протянул руку к двери и вышел из машины. Тёплый влажный ветер дунул в лицо, бросил чёлку на глаза. С трудом передвигая ноги, он побрёл ко входу в гостиницу.       Итачи скользнул взглядом по зеркалу заднего вида, в котором отражалась удаляющаяся фигура брата. Запоздало мелькнула мысль, что не дал ему ключей от номера. Плевать. На всё сейчас плевать. Обескровленные пальцы продолжали сжимать руль, губы оставались будто зашиты, в голове — сплошной арт-хаус, а мир медленно, но уверенно разрушался на атомы.       Кажется, что-то невидимое, но очень монументальное, необратимо рухнуло вниз.

***

      В номер возвращаться не хотелось, впрочем, как и оставаться в машине. Итачи вышел из салона, хлопнул дверью и прислонился спиной к стеклу.       Хотелось что-нибудь сделать. Найти госпиталь или, на худой конец, аптеку, и купить там средство от памяти. А лучше от чувств. Хоть что-нибудь, чтобы выцарапать из головы последние часы!       Выжечь из мозга те участки клеток, которые так ревностно хранили память о произошедшем. Прибегнуть к лоботомии или шоковой терапии, если мозг окажется слишком упрям и вновь напомнит-покажет, каким на вкус было кровосмешение.       Итачи сжал зубы, да так сильно, что заболела челюсть.              Надо взять себя в руки.       Кажется, напротив гостиницы по ту сторону шоссе была какая-то заправка — не лучшее место для ночных прогулок, и именно поэтому то, что сейчас нужно. Итачи перебежал через дорогу и неторопливым шагом направился к магазинчку, чтобы купить сигарет и чего-нибудь вместо ужина.       На заправке оказалось довольно людно: много темнокожих и латиносов с характерным внешним видом: полуспущенные штаны, разноцветные банданы, надутые бомберы, тяжёлые украшения и не менее тяжёлые дреды. Вся эта толпа отиралась у машин с громко играющей музыкой.       Заправка на пустыре у магистрального шоссе была идеальным местом, чтобы толкнуть наркоту, попробовать незащищённый секс и в принципе познать самые тёмные стороны общества.       С замотанных в высокий хвост волос то и дело неприятно капало за шиворот, а футболка на спине обзавелась мокрым пятном. Плевать, сейчас не до этого.       Ему бы накуриться до тумана в голове. Ему бы напиться до заплетающегося языка и дезориентации.       Ему бы выблевать после, чтобы вместе с содержимым желудка вышла и вся та мерзость, что засела в голове. Мысли навроде тех, что зудели в черепной коробке не переставая.       Губы младшего брата на вкус как невинность, смешанная с клубникой.       Итачи притормозил, пережидая спазм в животе и ощущая, как спина обливается холодным потом.       Мерзость, какая же мерзость.       Хотелось удариться лбом о руль, как жаль, что уже вышел из машины.       Давай, Итачи, поговорим? Давай поговорим о том, что случилось час назад?       Давай, Итачи, ты пояснишь самому себе, почему не дал ему затрещины?       Давай ты, блять, расскажешь нам с тобой, почему вместо того, чтобы оттолкнуть, ты делал то, что ни один здравомыслящий человек делать не стал бы?!       — Катастрофа, — прошептал Итачи. — Полная блядская катастрофа…       — Ты что-то сказал? — послышалось рядом.       Итачи смерил взглядом подошедшего парня и молча продолжил путь к обшарпанному заправскому магазину.       Немногим позже, прислонившись спиной к стене и зажав губами сигарету, он щёлкал зажигалкой, пытаясь прикурить: пальцы не слушались.       Где-то это уже было.       Итачи вспомнил, как в прошлый схожий с этим раз, пальцы так же паршиво слушались.              — Хочешь? — напарник протянул пачку.       — Я не курю.       Итачи зло выдохнул, вынул изо рта не прикуренную сигарету и вскинул голову, бросая взгляд в темноту Невады.       В тот далёкий день в не менее далёкой пустыне, когда он впервые убил человека, его напарник предложил ему сигарету. Было много песка, а ещё душно, ветрено и мерзко — почти так же, как и сейчас.       Предлагая выкурить, напарник сказал, что от сигареты обязательно полегчает, а Итачи было до того хуёво, что хотелось поскорее выблевать и почему бы тогда не от сигареты?       Курить ему не понравилось. Дым разодрал горло, голова стала ватной и в итоге он таки проблевался, после чего действительно стало легче: накативший ужас от того, что он на самом деле оказался на это способен, немного стих.       «Ты меня разочаровал», — возникший в голове голос до ужаса походил на отцовский.       «Твоему поступку нет оправдания. Ты не заслуживаешь называться старшим братом Саске».       Смешно, что даже голосу в собственной голове Итачи не мог ответить ничего вразумительного. Думал ли он в тот момент? Нет, совсем не думал. Не думал, потому что по всей видимости голову затопила озёрная вода, вытеснив весь здравый смысл. Он оказался как-то не готов к тому, что с сексуальным интересом полезет брат. Не предполагал такого развития событий, когда соглашался искупаться.       Итачи прикрыл глаза, и вместе с этим накатило ощущение мягких губ Саске на собственном языке: живот тут же снова скрутило.       Блять.       Надо прочистить мозги, надо выблевать вот это всё, пока не случилась финальная стадия отравления.       Итачи вернул сигарету в рот; большой палец чиркнул по колёсику зажигалки.       Первый затяг, и тело согнулось в кашле.       Мерзость. Он — извращенная, отвратная мерзость.       Надсадный кашель, следом рвотный позыв: один, второй, но из желудка так ничего и не вышло. Зажав сигарету меж пальцев, Итачи упёрся в колени и сплюнул на землю пустую слюну.       Твою мать.       Под мысли о том, как горячо было во рту Саске, Итачи снова затянулся. Под мысли о том, как тот тёрся вставшим членом о его бедро, — переждал рвотный позыв. Под мысли о том, как Саске стонал, — согнулся пополам, надеясь, что вот сейчас его точно вырвет.       Нет. Всё ещё нет.       И что прикажете делать?       Лучше всего было бы отвезти брата в аэропорт. Купить билет на ближайший рейс, проследить, чтобы сел в самолёт, а самому — сесть в машину и забыть пристегнуть ремень безопасности. Потом: включить поворотник, нажать на педаль, выехать на трассу. Разогнаться. Закрыть глаза. Отпустить руль.       Да, это выглядело неплохим вариантом. Ведь в этом случае хорошо будет всем: родителям, потому что они никогда не узнают о том, что их старший сын омерзителен; Саске — потому что ненормальный старший брат наконец исчезнет из его жизни; ну и ему самому, потому что не придётся жить с этим. Жить со знаем того, какой на вкус изнутри рот младшего брата.       Впервые с момента прома захотелось напиться. До амнезии.

***

      От гуляющей компании доносились громкие не то разговоры, не то ругань, а, быть может, и то и другое одновременно. Они — что городские вороны, собравшиеся в стаю, чтобы обсудить кто сегодня отхватил кусок получше. Звуки плевков перемешивались с басами из колонок, выкрученных на максимум, и служили отличным аккомпанементом голосам.       Итачи подпирал спиной стену обшарпанного магазинчика, насилуя себя никотином под доносившийся с пустыря низкопробный рэп и размышлял над тем, где же, мать его, он допустил ошибку. В какой, сука, из дней, он сделал что-то не так? Где, блять, случился промах в воспитании?       Воспаленный событиями мозг усердно подсовывал напарника по миссии в Йемене. Итачи с трудом мог вспомнить его имя, но зато отлично помнил, что рот у него не закрывался ни на минуту, выбалтывая одну историю за другой. Истории, что были подобны песку, который забивался во все щели и скрипел на зубах.       — Есть одна история: старший брат все время потакал капризам младшего и это закончилось очень хуево.       Итачи сплюнул слюну, желая избавиться от фантомного песка во рту.       — Старший брат с детства велся на капризы младшего. Они, знаешь, все время капризничают и садятся на шею, эти младшие.       Провёл языком по зубам.       — Бегают за советом не к родителям, которые вкалывают у какого-нибудь Джона Доу по две смены, а к старшему брату, что всегда под рукой. Спросить о первом сексе или чтоб штанишки заштопал… Ты знаешь эти истории, таких тысячи в каждом штате.       Голова кружилась всё сильнее и с каждой новой затяжкой соображала всё хуже.       Итачи аккуратно затянулся, наблюдая за тем, как столбик пепла увеличивается в размерах.       — И в этой истории одна мелкая заноза все время докучала своему не в меру мягкотелому брату. Ныл то о том, то о сем… А тот и велся на сопли и зареванные глазища. Они у них по-особенному влажные и милые, как у какого-нибудь сраного Бэмби.       Лёгкие горели. Дым вгрызался в них, как голодная собака в кость, и сдерживать рвущийся наружу кашель становилось всё труднее.       — Все начиналось, как всегда, безобидно и до соплей мило: мелкий гонял к старшему за ответами: «Как работает мусоровоз? Почему у соседей по ночам крики? Если папа так много работает, то почему мы все еще живем в этой дыре?..» По мере взросления вопросы, как сам понимаешь, тоже взрослели: «Ты ведь поговоришь с мамой за меня? Одолжишь двадцатку? Если я буду в передряге, я ведь могу рассчитывать на твою помощь?.. Все эти истории меж собой пиздецки схожи. Все они…       Итачи не курил с того самого вечера, как впервые застрелил, нет, убил человека.       — И вот однажды мелкая заноза прибегает к старшему и говорит: «Ты ведь прикроешь меня, если я вляпаюсь в очередное дерьмо?» А старший ему: «Да, конечно, мелочь, о чем речь?» И этот паршивый Бэмби с невинными глазами улыбается во все тридцать два, совсем не отдавая себе отчет, что на самом деле из них двоих оленем делает как раз старшего, — но об этом потом.       Впрочем, можно сказать, что сегодня он тоже убил человека. В себе.       — Сначала младший попадает в обыкновенные для таких историй ситуации: украденная конфета из супермаркета, прогул уроков, случайная драка на парковке. Потом он незаметно взрослеет, а вместе с ним и его проблемы: конфеты превращаются в сигареты, прогулы в загулы, а драки в опасные игры с острыми предметами. И вот однажды вечером, когда пьяный отец спит на диване, а мать вкалывает в третью смену, мелкая зараза приходит к старшему и говорит: «Ты ведь прикроешь меня, правда? Я ведь могу на тебя рассчитывать?» И старший кивает, о, этот недоумок всегда кивает и отвечает: «Да, конечно, что за вопрос». Но тут младший выдает: «Это был несчастный случай. Он выбежал на дорогу, а я не успел притормозить. Ты ведь выручишь меня, а, братик? Как в старые добрые, всего-то помоги». И в этот момент старший понимает, что его очаровательный Бэмби вляпался в настоящее дерьмо. Он, конечно, хочет отказать, сказать, что все зашло слишком далеко и в этот раз не стоит рассчитывать на благосклонность, но ты ведь помнишь, кто главный олень в этой истории?       Отвратный рэп продолжал рвать колонки. Чей-то смех в нездоровом приходе сменился протяжными стонами. Итачи выбил из пачки новую сигарету, но к губам не поднёс. Стоило ли?       Возвращаться в отель совершенно не хотелось.       Закуривать вторую, впрочем, тоже.       — …старший брат кивает и обувает дранные кеды, садится в старенький пикап, и они едут на место происшествия. Только вместо случайно сбитого незнакомца его встречает труп с ножом в печёнке. Старший брат избавляется от тела совсем по-тупому, и, хоть полиция и не рвёт зад, дело оказывается раскрыто в смешные сроки. На суде старший брат берёт всё вину на себя. О, конечно, ведь его мелкая заноза в заднице смотрит из зала влажными глазами несчастного Бэмби. Ему дают пожизненное: судье плевать на отсутствие мотива и чистое досье, а парню не везёт, что дело происходит в Южной Дакоте.       Выпуская дым изо рта, Итачи поднял глаза к звёздам Невады. Самой яркой горел Меркурий.       Маленькая планета молчаливо сияла на сумеречном небе и была также далека от Итачи, как тот был далек от душевного равновесия, правильных решений и чёткого плана действий. Меркурий просто наблюдал, также как когда-то Итачи — в прицел винтовки.       — Знаешь, в чем мораль байки?       — В том, что не стоит позволять чувствам застилась глаза?       В воспоминаниях напарник усмехнулся и после недолгой паузы ответил:       — В этом тоже, но нет. Мораль в том, что младшие братья — ещё та заноза в заднице.       — Еще та заноза… — прошептал Итачи, выпуская в ночь новую порцию дыма. Сияющий Меркурий продолжал равнодушно молчать.       Еле ощутимый порыв ветра подхватил с губ остатки дыма, унося прочь.       Где-то просигналил автомобиль.

***

      Куря вторую по счёту сигарету, Итачи размышлял над тем, в какой период жизни любовь завязала ему глаза, что он оказался не в состоянии различить элементарные вещи. Когда наступил момент, в который его отвратительные-ужасные руки поломали невинное создание? Ведь в том, что виноват лишь он — Итачи не сомневался.       Когда забирал Саске из детского сада и без задней мысли сказал, что верить можно только ему? Когда дул на его разбитые коленки, а после целовал разноцветные пластыри, чтобы меньше болело? Или, может, когда-то приобнял сильнее, чем было можно? Когда? Когда же настал этот момент?       В общей психологии, которую им преподавали, было что-то такое. Что-то похожее на «значимые фигуры и их влияние на дальнейшее формирования влечения».       Или, может, всё началось ещё раньше? Когда небольшой, истошно орущий, свёрток принесли в дом, и он решил заглянуть внутрь? Тогда ему не было страшно или тревожно. Ему было любопытно. Саске так успокаивающе пах молоком.       Наверное, его в жизни Саске было слишком много. Настолько, что места для других людей просто не осталось. Да, слишком много в ненужный момент, и слишком мало в нужный — именно это их и погубило.       — Эй, бро, чё, как оно?       Итачи смотрел, как очередной плевок медленно впитывался в песок. Ему хотелось побыть наедине с собственной никчёмностью, умыться омерзением к себе и может, если повезёт, найти ответ на вопрос, что же делать дальше. Без третьих лишних.       — Найти-принести чё? Эй, бро, брось проблемы, пошли взбодришься.       Итачи еле слышно хмыкнул, а после поднял голову, чтобы увидеть, кто же пытается так дешево развести его на наркоту.       Пацан. Ниже ростом, худой. Ночь и общее состояние делали картинку нечёткой, и потому взгляд смог зацепиться лишь за тёмный цвет лица, скрывающегося под капюшоном толстовки, да голос. О, этот голос… едва ли пацан, толкающий дурь на заправке, был совершеннолетним. Едва ли сильно старше Саске.       Гоня прочь непрошенные ассоциации, Итачи затянулся полной грудью так, что перед глазами на время выключили свет, а земля ушла из-под ног. Хотелось нахрен разъебаться в пыль, хотелось размозжить голову об камень, хотелось уничтожить себя полностью, чтобы ни молекулы не осталось.       Накрыла нестерпимая тошнота. Итачи упёрся одной рукой в стену, второй в колено и согнулся, готовый в любой момент блевануть.       Но нет, всё ещё нет.       С зажатой меж пальцев сигарет на кисть упал столбик пепла, но он этого даже не почувствовал.       — Бля, ну ты пиздец хуёво выглядишь, бро. Давай так, ты мне тридцатку, а я тебе отличный вечер, ну чё, по рукам?       Итачи выдохнул:       — Не интересует.       Пульс частил, голова кружилась, тошнота всё ещё грозила перерасти во рвоту.       — Бро, давай без дерьма, тебе это пиздец как нужно, я же вижу. Джей Ди никогда не ошибается! Я же свой, бро, чё ты.       Слюна быстро скапливалась и была до омерзения тошнотворной; Итачи снова сплюнул.       Мерзость.       — Нет.       Давай, пацан, свали. Свали и прекрати трахать мозг непрошенными ассоциациями.       — Спорим на пятьдесят, что это именно то, что тебе нужно? Я тебя не подведу, парень! Клянусь задницей своей сучки, а она у неё, поверь, что надо!       Парень хорошо играл свою роль: не переставал улыбаться, говорил ритмично, иногда даже проскакивало что-то «реперское», жестикулировал руками и поддерживал вид прожжённого жизнью человека, который точно знает, что тебе сейчас нужно.       В голове тут же всплыли варианты того, что из наркотиков можно было бы загнать под слоганом «бодрость»: спиды, соль, экстази… — он постоянно сталкивался с этим на работе.       — Удиви меня… — голос прозвучал с насмешкой.       — Новый вид синтетики. Спрейт. Только для лучших друзей Джей Ди! Возьми под язычок и кому бы ты не молился, твой бог тебя услышит, бро, клянусь!       Итачи хмыкнул. Любят же красивые названия…       — И чем это дерьмо отличается от старого-доброго дерьма?       Мутило всё сильнее; он привалился плечом к стене, туша об неё же сигарету — хватит.       Тошнота так и застряла где-то в горле: ни туда — ни сюда, голова раскалывалась, мокрая от волос футболка неприятно холодила, а тут ещё малолетка на уши подсел.       — Эй, бро, да всё просто как два пальца: никаких бэд трипов, чистая пища богов! Зависнешь в облаках, половишь мармеладных барашков. Ощущения что надо: как будто тебе одновременно отсасывает Ким, Ариана и Свифт. Парень, да моя мамуля использует его как витаминки на завтрак, обед и ужин, а младшие братья закидывают как леденцы перед садом! Бери! Лучше нигде не найдешь! Слушай Джей Ди и не прогадаешь!       — Какое сказочное враньё.       — Эй, парень, зачем ты так? Джей Ди ещё никого в жизни не наебал! Да хочешь, я прямо при тебе закинусь! Но тогда с тебя пятьдесятка.       И они вернулись к тому, с чего начинали. Итачи расхохотался на грани истерики: не весело, каркающе-хрипяще.       Попробуй и убедись, ага. Пацан — менеджер года!       — Эй, бро, я же вижу, что тебе плохо. Джей Ди дерьмо не толкает. Бери, ты же на своих двух не стоишь. Тебе бы расслабиться, прочистить мозги, этот спрейт реально работает, отвечаю!       Да, его размазало, но все же недостаточно для того, чтобы выблевать всё то, что душило — для этого сигареты оказались слишком слабы. Итачи никогда бы не подумал, что в схватке «я убил человека» и «я засунул язык в рот младшему брату» в степени пиздеца победит последнее.       Итачи раздавила тоска. Она была глупой и бессмысленной, но такой дикой, такой выхолаживающей всё внутри, что стерпеть невозможно.       Пацан, толкающий наркотики на заправке. Школьник ещё. Ему бы сейчас сидеть дома и учить уроки. Ему бы сидеть дома и читать книжку, или играть в настолку с друзьями, или отправиться в рейд, чтобы замочить босса в мега-крутой онлайн игре. Но он толкал наркотики.       Неуверенными пальцами Итачи залез в карман шорт, достал купюры, вытянул тридцатку.       — Купи себе чего-нибудь, — он протянул деньги мальчишке. — От спрейта откажусь.       Да, никаких мармеладных пони и прогулок по облакам. Только суровая действительность, бодрящая куда лучше любой синтетики.

***

      Первое августа почти подошло к концу.       Первое августа, которое навсегда оставит след в памяти, который не сотрёт даже время, — Итачи был уверен в этом, а ещё в том, что запах озера, смешавшийся с запахом их с Саске возбуждения, приправленный сейчас тяжёлым гнетущим чувством, он тоже никогда не забудет.       Сигареты были выкурены, а Итачи стоял на парковке, оперевшись задницей на капот своей машины и всё ещё не знал, что делать.       Озеро манило своей беззвучной чернотой и, возможно, он шагнул бы ему навстречу, если бы не ограда парковки.       В противовес молчаливым водам, казино в начале парковки звенело людскими голосами, и именно эти разномастные звуки не давали окончательно утонуть в себе. А ещё, пожалуй, тошнота, дерущий горло кашель, головная боль и то и дело проскальзывающие мысли о том, что зря вообще купил пачку и не удивительно, что люди от этого умирают.       Ощущение, как Саске тяжело дышит в плечо, никак не проходило. Хотелось смахнуть это чувство, кровью жгущее лицо и ползущее неприятными мурашками по телу. Смахнуть ощущение близости, ощущение возбужденного тела, тянущегося к нему, жаркого дыхания на шее и щеке, избавится от знания, какая тёплая у брата кожа.       Эти мысли, как заевшая на одной дорожке пластинка: снова, снова, снова и снова. И у Итачи никак не получалось разобраться от чего же так сильно скручивало живот: от того, что это был брат, от того, что тому только исполнилось пятнадцать или от того, что они оба были мужчины?       Он опять облажался.       Итачи растёр переносицу.       Вот же блядство.       В номер возвращаться не было никакого желания, но это как убегать по рельсам от несущегося поезда: момент, когда состав тебя догонит неизбежно настанет. Придётся вернуться, придётся встретиться взглядом с братом, придётся лицом к лицу столкнуться с последствиями своего необдуманного поступка. К тому же… Он поморщился, вспомнив, что так и не купил ничего поесть.       Внутренний голос, до неприятного напоминающий отцовский, припечатал.       Посмотри на себя, я не такого сына растил! Ты обманул мои надежды. Во что ты превратился? Кем ты стал?!       Да, паршивый из него взрослый, и ещё более хреновый старший брат: не способен быть рядом, когда так нужен, не способен остановить, когда так надо, не способен позаботится как следует.       Но каким бы хреновым он ни был, и как бы отвратно не поступил, из них двоих он старше, и потому вся ответственность принадлежит ему — так было, так есть и так будет.       «Все поступки имеют последствия», — так учил отец. Поэтому не оставалось ничего другого кроме как собраться с духом и перестать убегать.

***

      Итачи всё же пришлось вернуться на заправку, потому как если себя он и мог оставить голодным, то Саске — ни совесть, ни разум не позволили бы. Сжимая в руке пакет, набитый всякой дрянью, мало-мальски похожей на еду, он прошёл мимо клумбы с ежиками агав и ступил под навес отеля, оставляя позади себя заполненную парковку, свет прожекторов, запах озера и свою нерешительность.       Третий этаж гостиницы встретил его мёртвой тишиной и фигурой брата, сидящей рядом с дверью в номер.       Итачи застыл: увиденное выбило из колеи и спутало все планы.       Какого чёрта…       Саске оттолкнулся от стены, поднялся с пола и посмотрел мертвенно-злым взглядом. Он дико устал. Он до смерти заебался ждать. Он не знал, что ему делать и как себя вести, ведь было ясно, что на «счастливый финал» и объятия рассчитывать не стоило. Он просидел в жрущей его тишине хрен знает сколько, не понимая чего ожидать и куда делся единственный человек, на которого он мог рассчитывать.       —Так ты откроешь номер? — тихо и далеко не весело поинтересовался Саске.       Его волосы всё ещё оставались влажными, ворот футболки — мокрым ошейником висел на плечах, засохшая на члене сперма отвратительно стягивала кожу.       Итачи ощутил, как внутри всё ухнуло, а ноги превратились в бесполезные негнущиеся деревяшки. Всё то время, что он жалел и утешал себя, Саске сидел на полу под дверью, потому что он не дал ему ключей. Знал, что тот ушёл без них, но не остановил, не догнал. И сейчас, глядя в уставшие раздражённые глаза младшего брата, он, старший, ощущал, как горит лицо от стыда и как замораживает душу вина. Вина за всё. За озеро, за то, что позволил всему случится, за то, что не позаботился как следует, за то, что в пакете лежал не нормальный ужин, полагающийся пятнадцатилетнему подростку, а батончики и чипсы.       Омерзение к самому себе нежно обняло со спины и зловонным дыханием прошептало в ушко: «Ты мне нравишься, парень».       Итачи сунул руку в карман и достал ключи, ощущая на себе тяжёлый взгляд брата. Тот сверлил дыру в его лбу, быть может даже и не одну, размышляя над тем, чего же хочется больше: убить этого человека или же добраться, наконец, до душа и плевать на остальное.       Оказавшись в номере, Итачи кинул пакет с едой на кровать.       — Прекрасно. Ты все же вспомнил, что не один, — Саске заглянул в пакет. — Или это ты для себя взял?       — Прости, — тихо ответил Итачи. — Прости, это всё, что смог найти.       Саске втянул носом воздух, поморщился, а потом откровенно скривился и скосил глаза.       Не на пакет, на брата.       — Ты что, курил? — брови взметнулись вверх.       Итачи прикрыл глаза и тихо согласился:       — Да, курил, — его плечи болели от груза вины, что на них лежал и с каждым последующим словом брата, тот становился всё больше, и больше, и больше.       Саске подошёл к нему и принюхался.       — От тебя просто омерзительно несёт.       Уголок губы Итачи непроизвольно дёрнулся.       — Я же сказал, что курил.       Он ведь уже подтвердил, зачем начинать сначала?! Зачем давить на больное, зачем подходить так близко и кривить лицо, зачем продолжать, ведь он и без этого ощущал себя до сказочного отвратительно!       — Я думал, ты врёшь. Не помню, чтобы ты курил.       — С чего ты так решил? — кровь начинала закипать.       — То есть это не первый раз?! — рот Саске стал походить на звериный оскал. — И чего ещё я о тебе не знаю? Может, ты и наркотики пробовал, пока я в школу ходил?       — Замолчи, — оборвал Итачи.       — Замолчи, замолчи, замолчи… Да кто ты, чтобы мне указывать?! Господь бог? Папа? Или губернатор штата? Ты — всего лишь брат, а это значит, что мы с тобой на равных! — кровь Саске тоже кипела. — Оставил сидеть под дверью как собаку! Не ври, что забыл про ключи! Ничего ты не забыл! Ты никогда ничего не забываешь! Свалил, чтобы накуриться, а теперь опять врёшь мне! Строишь из себя… Строишь из себя не знаю кого!       — Саске! Замолчи! — Итачи начало трясти. — Я сказал тебе замолчать, и ты должен это сделать. Потому что я, — двумя пальцами он тыкнул ему в грудь, — твой старший брат и несу за тебя ответственность. Тебе всего пятнадцать. У тебя ещё молоко на губах не обсохло, чтобы рот раскрывать на того, кто тебе в этот рот кладёт еду и слюни подтирает.       — Сам заткнись! Что это ты вдруг вспомнил детство?! А давай я вспомню, как ты очень часто в этом самом детстве со мной лажал?! Как ты вечно обещал и не делал! Как ты забил на меня! Как ты бросил меня! — от злости Саске стукнул его в грудь.       Итачи сжал кулак до белых костяшек и впивающихся в ладонь ногтей. Ему так хотелось, так хотелось, чтобы Саске заткнулся. Ему так надо было сейчас, что бы тот замолчал, что он еле сдерживался, чтобы не влепить позорную пощёчину.       — Ну, как, память восстанавливается?! И не говори мне, что ты за что-то там несёшь ответственность, что ты ста…       Без снисхождения к юному возрасту и поправки на родственные чувства, Итачи схватил Саске за подбородок и с силой сжал пальцами челюсть, а потом, еле сдерживаясь, процедил сквозь зубы:        — Сейчас тебе несказанно повезло, что ты — мой брат. Иначе я зарядил бы тебе не просто пощёчину, как визгливой суке, а приличный удар справа. И имей ввиду, он у меня ничуть не хуже, чем у тебя.       Итачи колотило от злости, но он всё же нашёл в себе силы не опуститься до рукоприкладства.       — Сейчас я иду в душ. А ты, если тебе хочется, можешь пожрать, или лечь спать, или сходить в душ после того, как выйду я. Мне плевать, что ты будешь делать. Утром мы уезжаем. Разговор окончен.       Не дожидаясь ответа, хотя, можно подумать он не догадывался каким тот будет, Итачи скрылся в ванной.       Одежда, провонявшая куревом и другими ароматами с заправки, оказалась на полу, а он сам шагнул наконец под душ.       Как же дерьмово.       Ладно. Надо просто прийти в себя. Прийти в себя, выспаться и встретить новый день. Завтра всё станет чуточку лучше.       Стараясь успокоить мысли, он водил по телу губкой, хотя на деле скорее тёр до дыр, не чувствуя ни тепла воды, ни дискомфорта.       Завтра всё станет как раньше.       Тёр руки, особенно правую, пальцы которой насквозь пропахли дерьмовым куревом.       Завтра всё станет как было.       Он был так занят подавлением собственных мыслей, что пришёл в себя только когда стало больно: на коже, которую так старательно отмывал, красовались маленькие точки лопнувших сосудов.       Завтра всё станет как прежде.       Или нет.       Как же мерзко от себя.       Вина, стыд, ощущение беспомощности и тупиковость ситуации, не давали дышать. Итачи продолжал тереть кожу, желая очистить себя от липкого омерзения, которое в неё въелось. Только вот отмыться от себя самого никак не выходило.       Из лейки хлестал почти что кипяток, всё в ванной комнате давно запотело, но в груди почему-то никак не согревалось.       Конденсат каплями стекал по стеклу, рисуя извилистые дорожки. С каждой минутой становилось всё труднее дышать.       То, как Саске «красиво» прошёлся по болевым местам — ранило. Впрочем, ничего нового Итачи не услышал, но сказанное всё равно причинило боль. Саске умел сделать больно. Может и не специально, но у него всегда это выходило отлично. Интересно, настанет ли тот день, когда младший брат действительно простит? Или из раза в раз он будет бить по старым ранам, которые всё никак не могли затянуться?       Итачи закрыл глаза и подставил лицо струям воды.       Ему нужен был таймаут. Им нужен был перерыв. Они толком не проговорили ненависть Саске от его отъезда, как следом навалились: «катись к чёрту», «я тебя ненавижу», «не прикасайся ко мне» и другие пожелания «всего хорошего».       У железнодорожного состава их отношений, похоже отказали тормоза и теперь он, разогнавшись, нёсся не ясно куда, всё набирая скорость. И всё, что можно было сделать — это вовремя переключать стрелки на путях, стараясь увести его от столкновения и избежать жертв. Хотя, Итачи не был уверен, что это поможет, учитывая, что Саске в запале ему выдал. Как оказалось, помимо нездорового интереса, младший брат держал в памяти нехилый такой список того, что он уже успел ему сделать, и с этим Итачи тоже не знал, что делать.       Когда Итачи выполз из душа, Саске уже спал. И это было хорошо, потому что на разговоры он сейчас был не способен.       Еда в пакете оказалась не тронутой, и Итачи без сожалений отправил её в мусорную корзину: похоже им обоим кусок в горло не шёл.       Итачи тихо подошёл к кровати брата. Саске спал. Голодный, немытый и безумно вымотанный сегодняшним днём. Накрыло сожалением. Захотелось отмотать назад, желательно ещё к утру, чтобы исправить всё то, что они сломали за день. Вернуть целостность их с братом песочному замку, от которого почти ничего не осталось.       Итачи протянул руку, желая одёрнуть задравшуюся к подмышкам футболку, поправить одеяло и убрать чёлку, упавшую на глаза, но остановился. Мог ли он теперь сделать это? Имел ли право касаться с заботой, когда жалкие часы назад делал совсем иное? Когда совсем недавно был в шаге от того, чтобы ударить этой самой рукой?       Голова тихо коснулась подушки, взгляд упёрся в потолок. Итачи ждал, что эта ночь выйдет бессонной, но, как ни странно, ошибся.