инстинкт выживания

Арсений в последний раз внимательно оглядывает свою комнатушку, раздумывая, всё ли он взял. За несколько лет жизни здесь он успел ко многому привыкнуть и прикипеть душой: и к облезлым обоям в полосочку, и к пыльным книжным полкам, где за томиками Бродского и Ахматовой хозяин квартиры делал тайники с наркотой, и к скрипучей раскладушке, окончательно угробившей его спину. Сейчас всё здесь выглядит голым, осиротелым, но Арсу и правда нужно делать ноги отсюда как можно скорее — платить за комнату ему больше нечем, потому что попёрли с работы, а найти новую быстро и легально попросту невозможно. Арсению не повезло родиться омегой в мире, которым правят альфы, родиться ущербным, бесправным изгоем, обречённым на нищету и короткую жизнь. Такие как он редко доживают до двадцати; такие как он вынуждены скрываться и гробить своё здоровье подавителями, чтобы урвать у этого жестокого мира хотя бы пару лишних лет — такой вот чудовищный парадокс. Арсений гордится, что дожил до двадцати семи, так и не став жертвой сексуального рабства или полицейского произвола — спасибо внушительному росту и достаточно крепкому телосложению, что все вокруг принимают его за бету или альфу, спасибо родителям, которые влезли в чудовищные долги, чтобы оформить любимого сына как бету и дать ему хоть какой-то шанс. Он потому и сбежал от них шесть лет назад, оборвав все связи, чтобы больше не мешать им жить. Так им всем будет легче. — Арсюх, ты чё завис там? — кричит из прихожей его сосед, Сашка Пташенчук, тоже омега, которому повезло чуть больше остальных. Если жалкое существование можно считать везением. Арсений вздрагивает, промаргивается, чтобы избавиться от собравшейся в глазах влаги, и закидывает спортивную сумку на плечо. — Иду, Саш, — откликается севшим голосом, прокашливается и выходит, прикрывая за собой дверь и проводя тем самым черту. Пташенчук уже ждёт его одетый, весь облитый вонючим одеколоном, имитирующим запах альфы, с надвинутой на лоб кепкой. Выглядит он смешно, но бережёного бог бережёт, как говорила мама Арсения. При мысли о ней, правда, становится только хуже — Арсений и представить боится, что с ней было, когда он вдруг одним утром пропал. Лучше не думать, не вспоминать, это всё было давно и неправда. — Натягивай капюшон давай, — строго бросает ему Саша, вытащив из кармана ключи и начиная копошиться с по меньшей мере дюжиной замков на железной двери — только так и чувствуешь себя в безопасности. — Совсем страх потерял уже? Арсений недовольно фыркает — нашёлся тут, блядь, заботливый папочка — но быстро натягивает капюшон чёрной худи на растрёпанные волосы, следом пряча лицо за солнечными очками и маской с вышитым на ней котиком. Уже чувствует, что потеет, но запах пота это хорошо, запах пота сбивает тонкие остаточные нотки омежьего аромата, которые в любом случае останутся, сколько бы подавителей Арсений ни принял. Ему бы импортных лекарств из более лояльной к омегам Америки, но он и за всю жизнь на одну пачку не заработает. — Спасибо, что проводишь, Саш, — искренне благодарит Арс, когда Пташенчук уже выходит в коридор и придерживает перед другом дверь. Тот чуть улыбается, сощурившись, и одёргивает плотную куртку пониже. — Да ничего, Арс, ты ж потеряешься, если тебя за ручку не отвести, — и ржёт, зараза. Арсений закатывает глаза. То, что он работал в прачечной в том же районе и боялся лишний раз высунуть нос, чтобы не попасть в передрягу, не делает его малым дитём — но сейчас помощь действительно лишней не будет. Его новое место работы, подкинутое ему Серёгой Матвиенко, было на другом конце необъятной Москвы, в одном из многочисленных частных секторов. Ехать долго, а вдвоём проще убегать от полиции, если их всё-таки накроют. Арсений только тихо вздыхает и выходит из квартиры, в последний раз погладив дверной косяк. Он почему-то уверен, что больше никогда сюда не вернётся.

***

Арсений ненавидит метро, это грязное алчущее место без единого луча солнца, где в узких коридорах переходов между станциями постоянно снуют полицейские, шмонающие кого ни попадя, но закрывающие глаза на работающих бок о бок с ними сутенёров и прочих представителей чёрного рынка — тех же омег-попрошаек, которые часами сидят в рваных лохмотьях и качают в руках мёртвых младенцев, рождённых и отобранных у других согнанных в рабство омег. Больше всего Арсений боится однажды оказаться в их числе, потерять те последние крупицы свободы, что у него ещё остались. В середине дня на платформе яблоку негде упасть — Саша тащит его к последнему вагону, и они забиваются в самый угол, тут же нырнув в свои смартфоны для создания иллюзии занятости. Правда наушники не достают, это всё равно что верная смерть: если ты заранее не услышишь мусарский оклик или звук приближающихся шагов, потеряешь драгоценные секунды на побег. Арсений постоянно бегает глазами по вагону, на каждой новой станции внимательно следит за вошедшими — давняя привычка, вбитая ещё отцом. Бдительный омега — живой омега, и никакая это не паранойя. Пташенчук, стоящий рядом, куда более спокоен, залипает в новости, особо не вчитываясь, отписывает пару сообщений в секретных чатах в телеге, пихает Арсения в бок, когда тот начинает тяжелее дышать от подступающей панической атаки — людей в вагоне слишком много, и это давит. — Попов, — шипит ему Саша, — дыши глубже давай, если заистеришь, привлечёшь внимание. Арсений хочет огрызнуться, но вместо этого послушно пытается взять себя в руки, потому что друг-то прав — если он начнёт сейчас кричать или безудержно реветь и дрожать, сначала ему, конечно, окажут помощь, но мало шансов, что спокойно отпустят после. У него ведь всё на лице, блядь, написано. Вместо того чтобы считать людей рядом, Арс принимается цепляться за более мелкие детали — рельефная рукоятка ножа у него в кармане; острый, но знакомый Сашин одеколон, смешанный с нотками его естественного запаха; забавные серёжки в виде пирожных у ближе всего сидящей к ним девушки и пёстрый платок в длинных волосах её, очевидно, друга, дремлющего на её плече. Именно тогда Арсений замечает нечто другое, то, что хотел бы забыть и развидеть, но уже не сможет, и паника вновь дерёт грудную клетку. Он видит девушку и мгновенно понимает, что она омега, видит почти зажившие желтушные синяки на её лице и открытых руках, но больше всего его пугает глухое ничего в её глазах и крепкая рука альфы, сжимающая её ладошки, сложенные на коленках. Хуже этого лишь то, насколько всем окружающим феерически поебать. Арсений в нетерпении выскакивает впереди Саши на нужной станции для пересадки и изо всех сил пытается отдышаться — хорошо, что за очками и маской не видно его покрасневших глаз и потёкшего носа. — Арс, Арс! — подскакивает к нему Пташенчук, дёргая за рукав и останавливая у массивной колонны. Арсений запрокидывает голову, чтобы удержать слёзы, и даже не замечает, как капюшон слетает с головы. Сейчас это и не важно — в такой толкучке до них вряд ли доберутся. — Что случилось-то, ну? — Там… там омега… — выдыхает Арсений и только сейчас понимает, насколько по-идиотски звучит. Саша смотрит на него недоумённо долгое мгновение, прежде чем вздыхает и качает головой. — Просто не смотри, окей? Ты в порядке, и это главное. Арсений кивает несколько раз, как болванчик, а после начинается их квест по узким коридорам до станции-пересадки, наводнённым разными торговцами и попрошайками. Полиции не видно, но это не значит, что этих псин здесь нет — они умело скрываются и бдят из теней. Арсений старается ни на кого не смотреть, таковы правила: если смотришь, значит заинтересован, и пока не оберут до нитки, не отпустят. Саша, идущий чуть впереди, высматривает потенциальную опасность, как более опытный, но сегодня тихо. Они без проблем садятся в вагон, и Арсений, устроив тяжёлую сумку на коленях, прислоняется лбом к холодному поручню. Кайф. Ехать им долго, и Арсений позволяет себе задремать — с его графиком работы он научился спать даже стоя, только бы отдохнуть. — Арс… Арс… Попов, бля! — шипит Саша, расталкивая его, и Арсений недовольно мычит. Он же только глаза прикрыл, какого хрена… — Нам выходить на следующей, не спи давай. Арс только кивает заторможенно, потягивается и зевает. Шея затекла и теперь стреляет болью в голову, жаль, свою походную аптечку он закопал слишком далеко, чтобы при обыске не сразу нашли. Они спешат к эскалатору, который едет потом целую вечность, будто они поднимаются не на поверхность, а прямиком в рай. Мимо них с Сашей, спокойно ждущих, пробегают люди — Арсений и сам бы побежал, чтобы выбраться скорее из этой жаркой трясины, но сегодня он оттягивает момент до последнего. Не то чтобы он боится, но он боится, хоть и готовил себя к этому последние несколько дней. Вот нужно же было Серёже, сердобольной душе, предложить отчаявшемуся Арсению настолько самоубийственный план, что тот согласился не раздумывая. Арс всего-то позвонил поныть лучшему другу, что, вероятно, скоро сложит лапки от голода, потому что поиски новой работы не увенчались успехом — а Матвиеныч возьми и замолви за него словечко перед одной из альфьих семей, которые обслуживает. Получив через несколько дней официальное приглашение на испытательный срок от самого Павла Воли, Арсений сначала грешным делом подумал, что Саша ему что-то подмешал (правда, не в алкоголь, а в пресную овсянку, но чем уж богаты). И с тех самых пор он пребывал в состоянии, граничащем с паникой, потому что искали Воли (воли-вольные, шутит в своей голове Арсений) суррогатного родителя-бету, а Арсений как бы очень сильно не бета. Настолько не бета, что даже омега. Ему пиздец, если он проколется, и голодная смерть на улице покажется лучшей участью по сравнению с тем, что ему грозит. Воля имеет достаточно власти, чтобы не оставить от Арсения мокрого места и не запятнать при этом свою репутацию в глазах активистов. Ему остаётся лишь молиться, что дети, если ему всё-таки доведётся забеременеть, все поголовно будут альфами — иначе быть им всем убитыми с Арсением за компанию. Хотя, если быть до конца честным, Арс ещё много лет назад решил не заводить семью и тем более не рожать детей — нечестно обрекать и их на вечные прятки, паранойю и возню с поддельными документами. Арсений просто не имеет права. Эскалатор заканчивается, и Попов в последний момент успевает сойти с него, слишком погрузившийся в рефлексию. Людей наверху меньше, и дышать становится легче; Арсений вновь натягивает на волосы капюшон и дёргает завязки худи одной рукой. Улица встречает его лёгкой прохладой и многообразием запахов, по большей части еды — в шаговой доступности здесь и пара забегаловок с сомнительной шаурмой, и караоке-бар, и небольшой торговый центр, чей первый этаж сплошь фаст-фуд и кофейни. Пустой со вчерашнего вечера желудок жалобно урчит, но Арсений лишь следует за Сашей к автобусной остановке; думается, работодатели его в любом случае накормят хотя бы раз, поэтому нет смысла тратить последние деньги. Хотя кофе хочется ужасно, он за последние несколько месяцев успел забыть вкус настоящего кофе, а не шелухи из пакетиков три в одном. — Ну всё, Арсюх, дальше я не поеду, — начинает Пташенчук, остановившись в паре шагов от остановки, на которую только что хлынул очередной поток пассажиров, вышедших из автобуса. Арсений бросает на них тревожный взгляд, который затем переводит на друга. — Не смотри на меня так, я проблем не хочу. — Попов фыркает, но ничего не говорит. — Номер автобуса ты знаешь, остановку тоже, а там тебя Матвиенко же встретит? Арсений коротко кивает и жалеет, что не решился заказать такси — испугался, что водитель окажется альфой и что-то учует. Теперь же придется трястись в душном автобусе, который ещё и неясно когда приедет. Саша крепко обнимает его напоследок, хлопает по плечу и с тихим бывай удаляется к ближайшей шаурмечной, вот же зараза. Арсений отворачивается и принимается ждать, поглядывая на экран смартфона. Тот вибрирует, и на поцарапанном экране мигает лаконичное Серёжино ты, блядь, где? Арсения так и подмывает ответить в пизде, и он даже не соврал бы, но наконец подходит нужный автобус, и омега запрыгивает в последнюю дверь, тут же прикладывая заранее купленный одноразовый билет. Он отписывает короткое уже еду, едва не падает, но вовремя цепляется за спинку свободного сидения, на которое следом и опускается, на соседнем устроив сумку, снимает маску и очки, чтобы не было жарко. Его ждёт как минимум полчаса увлекательной поездки в окружении бет, спешащих на электричку до дачи либо домой в частный сектор, и он чувствует себя лёгкой мишенью среди них, потому что хоть и исправно принимает подавители, но ему достался очень сильный и сладкий от природы запах цветущей вишни; Арсений помнит из раннего детства, как мама гладила его по голове и, вздыхая, говорила, как жаль, ведь у такого сладкого омежки обязательно должен быть сильный альфа, но Арсению не суждено его найти. Мысль об этом давно перестала тяготить его, но это не значит, что он с этим смирился. Сзади сидение Арсения пинает, судя по всему, маленький альфёнок, чей папа рядом увлечённо обсуждает по телефону скидки на детские вещи и свои планы на шоппинг, не обращая никакого внимания на поведение отпрыска. Арс думает, что сейчас он похож на того волка из старого мема, который терпит-терпит, а потом терпит-терпит — таким его воспитали, молчи, терпи, не дай узнать, одна ошибка может всё сломать, как пела когда-то Эльза. Ещё даже трёх часов нет, а Арсений уже почувствовал себя старым, заебись. Лишь спустя десять минут полного игнора со стороны родителя омега решается действовать самостоятельно, хоть и придерживается тактики, что воспитание чужих детей дело заведомо провальное и бестактное, но он уже, честно, заебался. — Малыш, — начинает Арсений вкрадчиво, обернувшись к нарушителю спокойствия, которому на деле оказывается года четыре, и он взирает на Попова с застывшим в карих любопытных глазёнках вопросом. — Будь хорошим мальчиком и посиди спокойно. — Следите за собой, мужчина, — обращается к нему вдруг папа мальчика, прервав телефонный разговор. — Сами вон небритый, глаза красные, откуда мне знать, что вы не запрещённые вещества в сумке провозите? Не нарывайтесь. — И смотрит ещё так ядовито, что Арсению становится не по себе, зато малец, услышав от родителя столь грозную тираду, мгновенно стал шёлковым — нет худа без добра. Остаток времени Попов сидит как на иголках, высматривая свою остановку и заранее схватив ручки тяжёлой сумки, но всё равно едва успевает выйти из автобуса из-за людей, столпившихся с баулами вещей в хвосте. Ругаясь себе под нос и фыркая, Арсений вываливается из автобуса, благо заходящих практически нет, и никто его не пихает, окончательно сбивая с ног. Серёжа уже ждёт его под прозрачным навесом остановки, всё такой же мелкий и вечно недовольный, каким Арсений знал его всю жизнь; он, как и прежде, качает головой, вздыхает, но тянется заключить тростиночку-Арсения в крепкие, выбивающие дух объятия. Попов позволяет ему без раздумий, бросив сумку на пыльный согретый солнцем асфальт и склонившись, чтобы компенсировать разницу в росте. Серый был одним из немногих, кто наверняка знал об истинной сущности Арсения, догадавшись ещё в поздние школьные годы — и, к удивлению Арса, это ничего между ними не изменило, хоть Серёжа и был альфой со всеми вытекающими правами и привилегиями. — Признай, ты по мне скучал, — лукаво говорит Арсений, отстранившись, и получает тычок в плечо, на что складывает бровки домиком — точь-в-точь выброшенный на улицу котёнок. — Давай шмотки свои сюда, — бурчит Серёжа и, подхватив тяжёлую сумку с земли, забрасывает себе на плечо. Арсений даже не отговаривает — его самую малость греет это джентльменское отношение, пусть вслух он этого никогда не признает. — Чё опаздываешь? — грубовато бросает Серый, когда они уже выдвигаются пешком в нужную сторону. — Ладно ещё хозяев днём никогда не бывает, иначе ты бы уже торговал жопой на улице. — Я пытался быть осторожным, — хочет Арсений возмутиться, но звучит больше как оправдание. — В метро таким, как я, путь заказан, сам знаешь, скажи спасибо, что вообще доехал. — А додуматься написать лучшему другу и попросить приехать мы не можем, да? — Серёжа пыхтит и злится, но Арсений знает, что тот просто беспокоится, хоть и не должен. Альфы короли и боги этого мира, даже если родились в бедной семье, им открыты все дороги, в отличие от омег и бет, но последние хотя бы имеют право на жизнь, омеги и этой роскоши лишены. Поэтому их дружба всегда казалась Арсению и его близкому окружению чем-то невозможным — Серёга на подобное только закатывал глаза, что раньше, что сейчас. — Чё молчишь? Арсений лишь качает головой. — Ничего, Серёж. Устал. — Ты главное веди себя спокойно, паникой своей только испортишь всё, — бормочет Серый, бросив на друга короткий оценивающий взгляд. — Никто там тебя не съест. Арсений хотел бы огрызнуться, на языке зудит осточертевшее тебе-то легко говорить, но ведь действительно — пока он для всех бета, ему ничего не грозит. С первой же зарплаты он выпишет себе заграничные подавители, и тогда его маленькая сказочка окончательно сложится. Да и Серый не стал бы предлагать ему место, если бы не был уверен на миллион процентов, но успокоиться всё равно не получается. За своими нервными размышлениями Арсений и не замечает, как они подошли к высоким воротам, и Матвиенко начал переговоры с охраной по домофону. Их пускают почти сразу, и Арсений шага сделать не успевает, как останавливается, в изумлении оглядывая светлый трёхэтажный дом, чьи окна и балконы пестрели цветами, и прилегающий к дому большой сад с детской площадкой и тренажёрами под сенью плодовых деревьев. Омега даже не успел ни с кем познакомиться, но уже надеется остаться — подобные дома и участки он видел только по телевизору, в очередном Дачном ответе. В родительской двушке с совковым ремонтом вчетвером было тесно, и о собственной комнате даже мечтать не приходилось. Серёжа, ушедший далеко вперёд, недовольно окликает друга и продолжает держать для него дверь (джентльменские замашки всё ещё в действии), пока Арсений с виноватым выражением лица не юркает в просторную светлую прихожую, где его на мгновение ослепляет от количества бра. Первое, что бросается в глаза, это три обувные полки, забитые до отказа разнообразными шлёпками, кедами, кроссовками, детскими ботиночками и сандаликами — более официальная обувь, вроде баснословно дорогих на вид туфель и ботинок, стоит отдельно в другом углу. На крючках повыше в беспорядке навешаны куртки, плащи, зонтики и панамки, будто домочадцы только-только зашли с прогулки и ещё не успели прибраться. От всего этого веет простотой и семейным теплом, которых Арсений был лишён столько лет, но он не может ослабить бдительность. Альфам и работающим на них бетам нельзя доверять. Вдруг им навстречу выбегает маленькая девочка лет четырёх — в трикотажном ярком платье и мягких носочках, с растрёпанными тёмными кудряшками и широкой улыбкой. Арсений теряется, не понимая, что ему стоит делать, но Серый лишь хлопает его по спине и проходит дальше к малышке. — Дядя Серёжа вернулся! — кричит девочка куда-то в сторону, и ей отвечает нестройный хор детских и взрослых голосов. Сколько же людей здесь живёт?... — Здорово, мелкая, — тепло улыбается альфа, потрепав девочку по волосам. — Где все? — Мама с маленькими в большой комнате, — послушно отчитывается кроха, — а мы на кухню побежали за лимонадом, там Ира делает, пойдём! Ой… — тянет она удивлённо, наконец заметив Арсения. Конечно, он же мальчик-с-пальчик и не занимает полкомнаты, как такого заметишь, в самом деле. Девочка глядит на него немного испуганно, но страх быстро сменяется любопытством — видимо, доверяет Серёже, зная, что кого попало он не приведёт. — А вы кто, дяденька? — Это Арсений Сергеевич, будет следить за вами вместе с Ирой, — выручает Серый окончательно растерявшегося Арсения, который, кажется, совсем дар речи потерял, — если тётя Ляся его взашей не выгонит. — Не выгонит! — заверяет их девочка. — Тётя Ляся добрая. Со стороны, очевидно, кухни доносится детский смех и крики, и девчушка радостно улепётывает им навстречу. Серёга только качает головой, улыбаясь ей вслед. — Это Савинка, дочка семейного педиатра, он живёт тут с гражданской женой и детьми, — поясняет Матвиенко и бросает сумку на пол рядом с небольшой софой. — Шмотки пока здесь кинем, не знаю, куда тебя заселят, а пока пойдём с детворой познакомлю. Они шебутные разбойники, но хорошие, так что не ссы. Арсений на подобное заявление только нервно усмехается; пусть в далёком прошлом омеги и считались хранителями очага, в них генетически заложено ладить с детьми и любить их, но единственный ребёнок, с которым сталкивался Арс за всю свою удивительно долгую жизнь — его племянница, которая никогда не доставляла проблем, а здесь целая орава разновозрастной детворы, и это пугает. Сам дом внутри оказывается даже лучше, чем Арсений ожидал — никакой кричащей роскоши, на которую падки многие богачи, только умеренно дорогой минимализм с пятнами жизни вроде разрисованных детьми обоев, фотографий в рамочках и оставленных тут и там игрушек. Он идёт за Серёжей на звук голосов и понимает, что не хочет уходить вопреки скребущей душу панике, но подбирается, делает глубокий вдох, прежде чем войти в кухню. Арсения тут же оглушает весёлая беседа и переливчатый смех — вокруг молодой миловидной девушки, видимо, Иры снуют трое малышей, тянут к ней ручонки и прыгают от нетерпения, пока она шутливо грозит им пальцем. — Мелочь! — окликает их Матвиенко, и дети дружно бегут ему навстречу, оставляя наконец в покое замученную Иру. Та улыбается, заканчивая с лимонадом — добавляет в графин немного льда в виде зверушек и процеживает толченый имбирь через марлю. — Смотрите, кого вам привёл, — и показывает на Арсения, задержавшегося в дверном проёме. Двое мальчуганов, которых омега ещё не видел, поднимают любопытный галдёж, Ира тоже обращает на него внимательный взор, поставив графин на кухонный остров рядом с огромной тарелкой нарезанных фруктов и ягод. — Какой вы высокий! — восхищается тёмненький парнишка. — А я говорила, говорила! — поддакивает ему Савина. — Антон всё равно выше, — осаждает их третий, светловолосый и с бесенятами в больших глазах. — Спорим? — подначивает первый, вздёрнув носик. — Спорим, — соглашается светленький и сжимает его ладошку. — Савин, разбей! Арсений подходит ближе, осмелев, и становится у кухонного острова, почти плечом к плечу с Ирой. Та приятельски кивает ему и продолжает наблюдать за мелкотнёй, сложив руки на груди. — А ну-ка, спорщики, хватит вам, — пытается угомонить их Серёжа, что выходит вполне успешно, Арсений даже немного удивлён, что его друг, с виду грубый, так хорошо управляется с детьми. — Это Арсений Сергеевич, ещё один надсмотрщик за вами, поздоровайтесь, — малыши здороваются нестройным хором, и Серый продолжает знакомство. — Арс, это Ирочка, — Ира нарочито кокетливо подмигивает Арсению и рассыпается звонким приятным смехом; она уже ему нравится. — Это Роберт, сын хозяев дома, — говорит, указав на тёмненького заводилу; оно и неудивительно, что мальчишка негласный лидер среди друзей — альфёнок весь в отца. — Это Дёма, сын управляющего домом, — светлый чертёнок улыбается ему, светя щербинками зубов. — А Савину ты уже знаешь. — Ты не голодный? — ласково спрашивает Ира без дальнейших расшаркиваний, будто знает Арсения дольше пары минут, и он кивает, не ожидавший подобного гостеприимства. В конце концов, он не почетный гость, чтобы кормить его вне очереди, когда до ужина времени ещё достаточно. — Ох, замечательно, Катя как раз с утра приготовила пасту с креветками, а эти разбойники закапризничали и отказались есть, поэтому кушай на здоровье. Серёж, ты будешь? — Не-не, я вон яблоками перебьюсь и пойду с проводкой на чердаке закончу, к ужину вернусь, — отмахивается Серый и подхватывает со стола пару румяных яблок, — а Арсения закармливайте, сколько влезет. Матвиенко удаляется, а Арса усаживают на стул, выдают тканевую салфетку и обслуживают, как в фешенебельном ресторане, разве что вместо белого вина предлагают лимонад. Дети, у которых моторчики в одном месте, тоже уселись рядом, облюбовав фрукты и шумно втягивая лимонад через стальные именные трубочки. Арсений долго смотрит на свою порцию пасты, втягивает носом аппетитный запах и лишь надеется, что его желудок выдержит — он никогда не питался много и хорошо, что сейчас даже страшно привыкать к чему-то такому. — Худой ты такой, — с сочувствием тянет Ира, сев напротив и наблюдая, как Арсений неумело наматывает пасту на вилку. — Ничего, мы тебя откормим. — Я не хотел бы вас объедать, — виновато опускает глаза Попов и накалывает жирную креветку на вилку к макаронам, — но спасибо, я никогда ничего вкуснее не ел, — и ведь не слукавил даже, он подобные вещи только в кулинарных шоу и видел. — Только Кате этого не говори, иначе мы её потеряем, — хихикает Ира, мимоходом подливая ребятам ещё лимонада в пустеющие стаканы. — Вот вы водохлёбы! Опять всё выпили! — Жа-а-арко, — тянет Роберт, состроив несчастную мордашку, и остальные поддакивают на той же ноте. Ира лишь качает головой. — Надо было идти с Антоном купаться, сами же отказались. — Она поднимается, забрав пустой графин, и вновь отходит к холодильнику, чтобы сделать ещё. Малышня подскакивает за ней, побросав надкусанные яблоки и потёки сока на столе, и Арсений тянется за бумажными полотенцами, чтобы за ними прибрать — пора привыкать к новым обязанностям. — Ну что, с имбирём делаем или с клубникой? Никто из детей не успевает ей ответить — стеклянная дверь, ведущая в сад, резко отъезжает в сторону, и в кухню, пригнувшись, вваливается высокий молодой парень, спотыкается и едва не падает, смеясь, пока пытается убежать от несущихся за ним радостно лающих собак. Тот весь мокрый, босой и в одних плавках, скользит по паркету, оставляя влажный след, и прячется за спину обескураженного Арсения, заваливаясь на него всей своей немаленькой тушкой. В нос омеге ударяет горчащий аромат полыни, и весь мир Арсения сходит с оси. Истинный? Это всё какая-то шутка, однозначно. Следом за альфой на кухне оказались собаки, тоже мокрые и довольные, грязными лапами пачкающие полы; неугомонные дети, позабывшие уже о лимонаде, вливаются во всю катавасию, тоже поднимая шум и гвалт, тянутся к альфе, и тот подхватывает на руки Савинку, отлипнув наконец от Арсения и позволив ему сделать вдох. — Антон! — возмущённо кричит Ира, уперев руки в боки и состроив грозную мину. Так вот что за Антон, осеняет Арсения, и он чуть поворачивает голову, чтобы нормально разглядеть альфу. Тот ойкает и виновато сутулится, опустив девочку на пол, а Арсений откровенно залипает — на загорелую кожу, вьющиеся русые волосы, красивое поджарое тело. Если его альфа такой, то Арсений даже самую малость рад, что родился омегой — правда тут же одёргивает себя. За счастье будет, если этот альфа просто его проигнорирует, а не брезгливо отмахнётся, так что не стоит выдумывать — у этого Антона однозначно уже есть пара, просто не может не быть. — Что ты здесь устроил?! — Что за шум, а драки нет? — раздаётся вдруг тёплый приятный голос, и Арсений видит молодую девушку в воздушном платье с малюткой на руках — та раскапризничалась и теперь заливалась рёвом, вцепившись в распущенные волосы незнакомой, судя по отсутствию запаха, беты. Та терпеливо сносила пытку, словно давно уже привыкла к такому, и Арсений мысленно ей посочувствовал. — Ир, возьми Сонечку, она тебя потеряла, когда проснулась, и не унимается теперь, — говорит ласково, передавая девочку на руки Иры, которая тут же уходит, чтобы её успокоить. — Мам, мам! — зовёт незнакомку Савинка, подбежав к ней и вцепившись в юбку. — Не ругай Антона! — Я и не собиралась, булочка, — улыбается девушка, пригладив волосы дочери, и озабоченно осматривает бардак, пока не натыкается взглядом на смущённого Арсения, который изо всех сил пытается не отсвечивать. — Ох, а что же вы не сказали, что друг Серёжи уже приехал? Ты же Арсений, правильно? Катя, приятно познакомиться. Арсений пожимает её сухую тонкую ручку, мысленно складывая очередной пазл — это её великолепную пасту он ел. — Мне тоже, — отвечает омега искренне и добавляет, кивнув на свою практически вылизанную тарелку: — Ты потрясающе готовишь. Катя расцветает от этих слов, и Арсений делает себе очередную заметочку — она ему тоже уже нравится. — Вот видите, хоть кто-то по достоинству оценивает мои труды! — Озарив всех присутствующих гордой улыбкой, Катя наконец принимается за устроенный Антоном бедлам, наказав детям тащить из кладовки ведро и швабру — те, как настоящие матросы, без вопросов наперегонки ринулись исполнять приказ. — Так, я здесь разберусь, а ты, Антош, помой Брауни и Батону лапы, потом проводишь Арсения в бывшую комнату Марины, пусть обустраивается. Павла Алексеевича и Ляси всё равно ещё несколько дней не будет. Антон с готовностью кивает и подзывает к себе поумеривших пыл собак. Арсений логически рассуждает, что Батон — это корги, а Брауни — чёрный французский бульдог, хотя было бы забавно, окажись всё наоборот. Оба пса явно без ума от Антона, счастливо лижут ему ладони и ластятся, а тот и рад, тихо посмеиваясь с таких проявлений любви. — Ну шо, дети мои, пойдём купаться? — говорит он громко, и псы заливаются радостным лаем, пытаясь запрыгнуть на Антона, тем самым пачкая ему ноги. Альфа подхватывает на руки барахтающегося Батона, чтобы тот не учинил ещё больше беспорядка, чешет у него за ушами, и пёс откровенно балдеет. Оставшийся внизу Брауни тоскливо скулит, и Антон, кинув на него быстрый взгляд, оборачивается к Арсению. — Поможешь мне с Брауни? Он спокойнее Батоши, не укусит, обещаю. Омега замирает, смотря прямо в глубокие зелёные глаза альфы — в голову рвутся ассоциации с вездесущей зеленью поздней весны, прорезанной по-настоящему греющими лучами майского солнца. Нареченный, истинный, его. Арсений сглатывает ком в горле и поднимается с уже насиженного места. — Конечно, помогу, — отвечает и первым делает шаг навстречу. Антон светится, поудобнее перехватывая пса, и Арсению, смертельно уставшему и измученному, впервые хочется зажечься в ответ. С собаками они разбираются довольно быстро; пока Антон моет им лапы, сюсюкая и смеясь с их попыток лизнуть хозяину нос, Арсений продолжает осматриваться в новом для него месте — ванная на первом этаже, для гостей и собак, больше напоминает банный комплекс с большим джакузи и зеркалом в половину стены. Омега заглядывает в него лишь краем глаза, боясь своего жуткого отражения, но, к собственному удивлению, выглядит уже не таким бледным и уставшим, а синие глаза блестят — неужели немного заботы, вкусный обед и близость истинного способны на подобные чудеса? Он даже понимает, почему Антон так на него смотрел: Арсений красивый. Думать о себе в подобном ключе дико, да и опасно, потому что под этой крышей он не более чем вещь — инкубатор, свиноматка, который не будет иметь прав на собственных детей. К тому же альфы те ещё гордецы, с чего бы Антону вообще хотеть его в любом возможном смысле, зная, что принадлежать Арсений будет не ему одному? — Первый пошёл! — громко сообщает Антон, и Арсений хватает большое полотенце с крючка, готовый принять первого мохнатого купальщика. К нему в руки ожидаемо попадает Брауни, и омега осторожно вытирает его счастливую моську, даже выхватывает короткий мокрый поцелуй-лизь в щёку и тихо хихикает. — Ты ему понравился, — заключает Антон уже позже, удерживая на руках Батона и вытирая ему за ушами. Смотрит при этом он прямо на Арсения, и тот чувствует, как начинает гореть лицо. У Попова, конечно, были и альфы, и беты, даже пара таких же беглых омег, но ещё никто не замирал так, просто смотря на него и откровенно любуясь. Только бы подавленные омежьи феромоны не проснулись, учуяв сильного альфу. Самому Арсению хватает уже густого запаха полыни, наполняющего влажный воздух ванной и не дающего спокойно вдохнуть, но он сильнее своей природы, он понимает, что один неверный шаг — расстрел. Антон, удостоверившись, что с псов не капает вода, открывает дверь, впуская благодатную прохладу, и отправляет их резвиться дальше — полотенца он забирает, чтобы пихнуть в одну из плетёных корзин для белья. — Где ты оставил вещи? — спрашивает, вытирая пот со лба и зачёсывая назад пальцами кудрявую чёлку, чтобы не лезла в глаза. Арсений тоже успел вспотеть в толстовке, но покорно ждёт возможности переодеться в собственной комнате, а пока старается чаще смотреть альфе в глаза, а не на его голый торс, широкие плечи или худые длинные ноги — Антон, возвышающийся над Арсением, никак ему в этом не помогает. — В прихожей. — Антон лишь кивает и без лишних слов уходит, Арс спешит следом, надеясь, что в его сумку никто не успел залезть: у него целая большая косметичка с лекарствами, и он уже порадовался, что его не шмонала охрана, но вдруг любопытные детские ручонки всё же дорвались. Альфа, нагнувшись, подхватывает сумку за ручки и чуть охает из-за её веса, но лихо выпрямляется и возвращается к Арсению. — Ты устал, наверное, — Антон окидывает его внимательным взглядом, видимо, оценивая степень этой самой усталости. — Покажу тебе твою комнату, там же на этаже ванная, к ужину спускайся в восемь, если захочешь, ночной жор у нас не запрещён, — Арсений, постоянно кивавший и наматывавший на ус, не может сдержать смех, и альфе это нравится — правда, на его лице не появляется надменности, свойственной другим таким шутникам, кадрящим бет, и это успокаивает. Они поднимаются по лестнице на второй этаж; Антон продолжает что-то рассказывать, пока идёт впереди, но Арсений не вслушивается, рассматривая висящие тут и там фотографии — узнаёт знакомые лица и гадает, с кем ему ещё предстоит познакомиться, но удивительнее всего не обилие снимков, а тот факт, что они никак не разделены, словно бы все здесь живущие действительно одна большая семья. Из-за приоткрытой двери доносится колыбельная, разливаясь по всему этажу — Ира всё ещё укладывает Соню и, заметив их с Антоном, на цыпочках проходящих мимо, приветственно кивает, продолжая петь. Они останавливаются у крайней двери и, прежде чем войти, Антон объясняет, как исхитриться с ручкой, чтобы она не заела и не разбудила скрипом весь дом — давно пора её поменять, но после отъезда Марины в этом не было нужды, ведь никто сюда не заходил с тех пор. И это чувствуется — в комнате тяжёлый пыльный воздух, хоть и царит стерильная чистота из-за отсутствия вещей, но всё необходимое для жизни есть: кровать полуторка с кучей подушек, большой шкаф, письменный стол с кожаным креслом, даже туалетный столик, чему Арсений рад больше всего. Антон, прикрыв дверь, оставляет сумку у кровати и мнётся, словно хочет что-то сказать; Арс не торопит. — Мы ведь не познакомились нормально, — начинает немного неуверенно, сделав глубокий вдох, и протягивает ладонь для рукопожатия, предварительно вытерев её о штанину. — Антон Шастун, для друзей Шаст. Альфа, но не кусаюсь, я ручной. — Арсений Попов, для друзей кто угодно, но только не Сеня, — в том же шутливом тоне отвечает омега, сжав антоновскую ладонь, оказавшуюся приятно тёплой. От прикосновения по коже бегут искры, вынуждая вырвать руку, и Антон очаровательно тушуется. — Отдыхай, — говорит он уже у двери. — Если что, я живу в соседней комнате, ванная — первая дверь справа в другом конце коридора, лучше просвежись сейчас, пока не образовалась очередь. — И, подмигнув напоследок, альфа уходит, прикрыв дверь, а Арсений с облегчением бросается к окну, чтобы поскорее выветрить бьющий по рецепторам запах полыни и заодно впустить в комнату немного свежего воздуха. Уличную одежду он оставляет на кровати, которую ещё предстоит привести в божеский вид, но подумает он об этом позже. Выудив из сумки пижаму — всего-то застиранные треники и свободную мерчовую футболку любимой группы, Арсений мышкой крадётся (хотя скорее кродеться) в ванную, запирается и только тогда выдыхает. Здесь комната куда меньше, чем на первом этаже, но по-прежнему с огромной ванной, где с лёгкостью поместятся трое, а ещё тут на полках обосновался ни много ни мало филиал Детского мира. Арсений почти с завистью оглядывает бесконечные кораблики и подводные лодки разных размеров, а также Барби-русалочек с меняющими в воде цвет волосами и хвостами — господи, он в пять лет душу бы продал за таких. Вдоволь попускав слюни на свои детские мечты, Арсений боязливо стягивает трусы, поглядывая на дверь, и забирается в ванну — настраивает себе воду попрохладнее, кое-как переключает на душ, потому что их там два, подвижный и неподвижный, и уже под струями воды наконец отпускает себя и свои мысли. Он вспоминает Антона, его дурманящий запах, поджарое тело, тёплые руки, смешинки в зелёных глазах — и плывёт; упирается лбом в холодный кафель, скользит ладонью к паху и обхватывает пальцами член, сдерживая себя, чтобы не застонать в голос, вдруг звукоизоляция здесь ни к чёрту. Тело Арсения сдаётся очень быстро, и, хоть оргазм и получается сухим и блёклым, ноги всё равно немеют, и омега садится под душ, позволяя воде смывать с него грязь и усталость. Он почти даже не чувствует холода и не помнит толком, как выключил воду, как нашёл чистое полотенце, как оделся, как добрался до комнаты. Помнит только, что свалился прямиком на запылившуюся постель и мгновенно вырубился, радуясь мягкой подушке и хорошему матрасу. А снятся ему всё те же зелёные глаза — и не сбежать Арсению ни от них, ни от самого себя.