инстинкт выживания

Арсений просыпается в очередной раз за ночь, болезненно стонет и зарывается лицом в горячую подушку — недовольно фыркает, переворачивая её на холодную сторону, и глядит сквозь глаза-щёлки на окно, думая, не пора ли уже вставать. В комнату к нему пробираются первые робкие лучики рассвета вместе с пением птиц и прохладным ветерком; омега прикрывает глаза, ворочается, чтобы онемевшую руку перестало покалывать, но сон не идёт — Арсений привык спать урывками с тех пор, как ушёл из родительского дома, и теперь благодатная тишина раннего летнего утра его нервирует, возвращая старую подругу паранойю. Он тяжело хлопает уставшими слезящимися глазами, широко зевает, но решает всё же подняться и хотя бы перекусить — от созерцания обоев в крупный цветок ему точно легче не станет. Его босые ступни тут же утопают в пушистом ковре, и Арсений радуется этому, как дитё; на его памяти ковры были только на стенах, полы же довольствовались разве что жёсткими и колючими вязаными половиками, в которые меньше всего хотелось зарываться пальцами ног. Хорошенько потянувшись и выгнув спину, хрустнув при этом всем чем можно, Арсений расслабленно улыбается и начинает новый день своей новой жизни — главное на радостях не забыть вернуться в комнату до всеобщего пробуждения, потому что подавители сами себя не примут, причём лучше выпить двойную дозу, чтобы от Антона ненароком не снесло крышу окончательно. Организм ему, правда, спасибо не скажет, зато течка не грянет как снег на голову, а навязчивое желание потрахаться хоть немного отойдёт туда, где ему самое место. Его ещё успеют отыметь во все щели, и лучше морально готовиться именно к этому. Арсений, логически рассудив, что никого не встретит в такую рань, решает забить на душ — правда, чуть не засыпает у унитаза, засмотревшись на узор трещинок на кафеле, но почти не шатается, спускаясь по лестнице на первый этаж. Во всём доме так умиротворяюще и одновременно пугающе тихо, что шило в арсеньевской жопе подзуживает его хотя бы скрипнуть полами, чтобы удостовериться, что это не какой-то многоуровневый сон, но те, конечно же, не скрипят, зато громко тикают часы, днём он их и не заметил. Весь сон как рукой снимает, стоит ему увидеть горящий на кухне свет — Попов даже не гадает, кто это может быть, наверняка Ира или Катя не спят из-за детей и покажут ему, горемычному, как пользоваться кофемашиной и что можно взять из холодильника, не отхватив по итогу. Он осторожно заглядывает внутрь и не сразу обнаруживает низкую мужскую фигуру у кухонного острова — незнакомец стоит к нему спиной, и Арсений урывает мгновение, чтобы принюхаться; чувствует чуть горьковатый приятный шиповник и кивает сам себе — альфа, вряд ли хозяин дома, но, может, Катин гражданский муж, мало ли какие могут быть дела у врачей на кухне в четыре утра. Но вязкую тишину вдруг разрывает детское недовольное кряхтение, переходящее в плач, и Арсений чуть улыбается, успокаиваясь: вряд ли ему будет грозить опасность от альфы с младенцем на руках. — Ну Тео, — доносится тихое и очень заёбанное, — ну уснул же почти, что не так опять?.. От коликов выпили, молоко нужной температуры, не жарко, не холодно, что ты от меня хочешь, м? — Малыш, естественно, не отвечает, и альфа со вздохом принимается укачивать ребёнка, мыча мотивчик старого доброго острова невезения. Арсению хочется смеяться, и он невольно выдаёт себя сорвавшимся смешком. — Шаст? Ты чего пёселей в такую рань… — начинает альфа, но осекается, увидев Арсения — Попов же видит немой вопрос и серьёзную работу мысли в карих глазах за стёклами очков, терпеливо молчит, давая незнакомцу время как-то среагировать. — А, ты этот… Арсений? Тебя все потеряли за ужином. Удивительно, что о нём не забыли, но Арсений лишь немного склоняет голову, силясь держать глаза открытыми, и облокачивается на столешницу. — Я устал с дороги, вот и уснул, не стоило волноваться. — Взглядом Арс пытается выцепить на столе что-то, что можно съесть, но фрукты куда-то убрали, и теперь на поверхности красуется только ваза с большим букетом цветов. До Арсения с опозданием доходит, что перед ним достаточно сильный альфа, раз он учуял шиповник, несмотря на обилие сладких запахов — только вот почему-то сейчас омегу не ведёт, голова не кружится и не туманится. Это лишь в очередной раз подтверждает, что именно от Антона стоит держаться подальше — угораздило же встретить истинного, с рождения не имея на него никаких прав. Это хуже, чем быть бетой по документам и пахать на лекарства всю жизнь — узнать своё счастье и остаток жалкой жизни прожить с этим осознанием. Лучше бы им никогда не встречать друг друга. — Там в холодильнике осталось немного салата и куриных крылышек с картошкой, можешь поесть, — предлагает альфа, усевшись на стул на другом конце кухонного острова. Малец на его руках поутих и теперь сосредоточенно слюнявит свои пальчики. — Я Дима, кстати, муж Кати и местный педиатр, а этот любитель навести суету посреди ночи — Тео, мой сын. Иногда кажется, что живу в детском саду. — Вы здесь совсем как семья. — Арсений не хотел, чтобы это прозвучало печально, но не сдержался, а потому спешит скорее сунуть голову в холодильник, который почти с него ростом. Глаза-то голодные, но омега понимает, что лучше не набивать сразу не привыкшее к подобному брюхо — всё равно выблюет, а вот салат, оказавшийся греческим, сойдёт для начала. — Почему вы вообще живёте вместе? — Много причин, — пространно отвечает Дима вполголоса, — но главная состоит в том, что многие из нас здесь росли ещё при отце Паши, наши родители были друзьями и нашли здесь приют, когда дела пошли плохо, поэтому мы все тут друг за друга горой. Ты привыкнешь, если задержишься. — Тоже думаешь, что меня выставят за дверь? — шутливо спрашивает Арсений, накалывая кусочки помидора и сыра на вилку, и едва не мычит от удовольствия, пока жуёт — сыр в его жизни ограничивался плавленным сырком Дружба, поэтому фета сейчас кажется чем-то невероятным. Дима только хмыкает на его слова. — Никто тебя не выставит, не ссы. — Омега лишь качает головой, проглатывая горькое: знали бы, кто я, убили бы собственными руками. Но он не собирается испытывать судьбу, особенно если знает исход заранее. — Ты сам можешь уйти. Марина, мама Роберта, так и сделала, хотя жила с нами несколько лет. Арсений молча давится салатом, задумчиво глядя в прозрачную миску в своих руках. Интересно, что заставило ту бету уйти из такого дома, где царят семейное тепло и любовь — хотя, возможно, Арс просто не успел пожить здесь достаточно, чтобы судить. — А Соня тогда чья дочь? — интересуется, просто чтобы заполнить тишину, и возвращает салат в холодильник. Надо бы приготовить что-то посерьёзнее, всё равно сон уже сошёл. Он пытается припомнить, как его мама в детстве готовила ему кашу — на автомате нашаривает на полках бутылку молока и маслёнку, оставляет их на тумбе и продолжает инспектировать шкафчики в поисках крупы, сахара и соли. — Иркина, — отвечает Дима, скрипнув стулом. — Там, правда, неприятная история получилась. Ирку, считай, продали нам её же родители. Приехала сюда зашуганным ребёнком-дистрофиком, через пару лет родила Соню и вот воспитывает теперь со всеми. — Арсений замирает у очередной открытой дверцы и пялится в стройные ряды коробок из-под печенья с глазами на мокром месте — он знал про подобное рабство и даже про худшие его формы, не только омеги страдали от подобного, но одно дело слушать страшилки отца перед сном, а другое — столкнуться с жертвой таких бесчеловечных зверств лицом к лицу. Хотя Ира, в общем-то, не выглядела несчастной; Арсений надеется, что здесь она нашла свой дом. А Дима продолжает говорить. — Её всё к Шасту хотят пристроить, зарегистрировать опеку, как у меня с Катей, но Антоха и сам же мелкий ещё, всего девятнадцать лет, куда ему… Арсений от неожиданности хлопает дверцей, обнаружив наконец соль и сахар, чем вспугивает Тео, и тот снова начинает хныкать — Дима даже не принимается отчитывать, просто поднимается и вновь заводит свою шарманку с островом невезения, пока Арсений пытается осознать, что его альфа ещё совсем ребёнок, не то чтобы его омежьи инстикты, пусть и глубоко спящие, это останавливает. Только вот от мысли, что Антону пытаются навязать опеку над бетой, разгорается ревность — самую малость и вообще безосновательно, но всё же. — Будешь кашу? — чуть севшим голосом интересуется Арсений, поставив случайно обнаруженную в процессе поисков крупы кастрюльку на плиту. Единственное, он сам никогда не готовил каши на молоке, но нужно же когда-то начинать. — Не, спасибо, сейчас пойду Тео положу и сам посплю немного. — Дима широко зевает. — Но ты всё равно сготовь побольше, может, Антон или ребятня захотят поесть. Арсений кивает и отворачивается к плите, наливает молоко и, взглядом поймав на одной из полочек таймер в виде яйца, спускает его к себе — пригодится. Чтобы скоротать время, пока молоко закипит, читает рекомендации по готовке на коробке с овсянкой и, прикинув по количеству крупы на порцию, достаёт ещё одну непочатую упаковку. Мимо проходит Дима, кратко попрощавшись, но омега едва ли успевает почувствовать его отсутствие, как кухня наполняется новым запахом — той самой прогорклой полынью, чёрт бы её побрал. — О, выспался? — без приветствий начинает Антон, подходит близко-близко, нависая над Арсением, и внимательно оценивает обстановку. Попов поглядывает на него краем глаза и сам не замечает, что старается не дышать — этот хитрый прищур зелёных глаз, расслабленная улыбка, милые ямочки в смеси с горьким запахом бьют наотмашь, не оставляя шансов. Арсений уже видит, как из угловатого пока-ещё-альфёнка Антон скоро вырастет в сильного альфу. — Кашу варишь? Я тоже буду. — Он отходит к двери в сад, чтобы приоткрыть её и впустить немного прохлады — вместе с комарами, но куда без них летом, и Арсений наконец делает нормальный вдох, чувствуя, что уже кружится голова от недостатка кислорода. И тут же давится вновь обретённым воздухом. — Ты вишню не доставал? Пахнет ей, а не видно нигде. Вишня Шрёдингера, — шутит и сам же смеётся, с шумом отодвигая стул, а Арсения накрывает паникой. Он же не стал принимать душ, не стал пить лекарства, и пропущенная доза даёт о себе знать, вернув ему немного природного аромата — Дима ничего не почувствовал либо просто не обратил внимания, но теперь… Надо скорее заканчивать с кашей, отвлечь ею Антона и пулей метнуться за косметичкой, пока альфа не начал выяснять, откуда запах. Руки у Арсения дрожат и немного немеют, дышать становится тяжелее, но он гонит паническую атаку ссаными тряпками — не хватало ещё выдать себя таким образом. Молоко наконец закипает, и омега постепенно всыпает крупу, помешивая; он старается не оглядываться на Антона, но чувствует взгляд альфы на себе и всё больше нервничает. Стоит набить себе на лбу, что он идиот, и больше так не прокалываться. Использовав нужное количество овсянки, Арсений ставит таймер, подливает молока и принимается следить, чтобы не подгорело — Антон за его спиной скрипит стулом, чем-то шуршит и шарит в холодильнике, вдруг ойкает, видимо, ударившись макушкой о верх холодильника, когда выныривал из него. Арсений по-прежнему не смотрит. — Знаешь, — начинает альфа, вновь усевшись на стул и прекратив метаться по кухне, — я редко завтракаю с кем-то. Встаю, чтобы выпустить собак, и не могу уснуть потом. Так и сижу один по несколько часов, пока мелкие не проснутся, смотрю утренние передачи и странные мультики по религиозному каналу, там такую жуть показывают, ёбнешься. — Арсений молчит, поглощённый накрывающей его тревожностью, но Антон просто болтает, заполняя тишину, не забрасывает вопросами, не напирает с заботой, не лезет в душу — как будто всё про Попова уже понял и принял. Это греет; Арсений давно привык говорить мало и по делу, потому что язык без костей может с лёгкостью свести в могилу. Таймер громко пикает, оповещая о готовности каши, и омега быстро выключает плиту парой движений по сенсорной панели, берёт прихватки и подставку под кастрюльку, а пока он возится, Антон успевает подняться и достать им тарелки с приборами. Арсений уже хотел было сказать, что есть не собирается, но Шаст уже сервирует стол, возвращается к шкафчикам за салфетками и чашками, ставит кипятиться воду в чайнике. Арс только раздосадованно цокает — теперь он не сможет сделать ноги, не вызвав подозрений, а потому придётся съесть хотя бы пару ложек в компании альфы, молясь, чтобы он не стал принюхиваться. — Чай зелёный или чёрный? — спрашивает Антон, уже подхватив вскипевший чайник, забавно булькающий. Арсений, в это время накладывающий овсянку в Антонову тарелку, отвлекается и капает на столешницу, ворчит недовольно, потому что руки-крюки всё ещё не слушаются. — Кофе, — коротко бросает Арсений, быстро собрав капли салфеткой, пока не засохли, — чем крепче, тем лучше. — О-о-о, — тянет альфа, выудив себе пирамидки зелёного чая с клубникой — ну и мерзость, — Поз умрёт от счастья. Он у нас тут единственный кофеман, ради него только машину и держим. Шутки про последнего из могикан больше не пошутишь, а жаль. Арсений с трудом удерживает себя, чтобы не закатить глаза — не станет же он объяснять мальчишке, что жизнь за пределами частного сектора далеко не сахар, и если чайную шелуху с ароматизаторами всего и сразу с горем пополам ещё можно пить, то самый дешёвый растворимый кофе та ещё гадость. Мама, помнится, варила для отца кофе в старой турке каждое утро, и его густой запах как-то со временем стал ассоциироваться с чем-то родным и близким — он всего лишь хочет вернуться домой хоть на пять минут. Тему Антон не развивает, а совсем скоро начинает шуметь кофемашина, и Арсений, добавляя немного масла себе и Шасту в тарелки, чуть улыбается. Всё проходит даже лучше, чем он ожидал — альфа больше не спрашивает про вишню, вгоняя дальше в панику, и Арс даже расслабляется, руки уже не дрожат так. — Надеюсь, угодил. — Антон ставит перед ним чашку двойного эспрессо, заливает свою, больше смахивающую на пивную, кружку с двумя пирамидками кипятком и с аппетитом принимается есть. Арсений больше ковыряется в тарелке, пытаясь выгадать момент, чтобы сбежать; отпивает немного кофе, ожидаемо обжигается и шипит, и Антон сочувственно сводит брови. — Может, тебе в кружку перелить и молока добавить? — Нет, нет, я просто поторопился. Следующие несколько минут они молчат — Антон честно придерживается пословицы пока я ем, я глух и нем. Омега же впихивает в себя пару ложек пусть и вкусной, но упорно встающей комом в горле каши, снова обжигается кофе, на этот раз молча, и всё поглядывает в сторону выхода. — Ты бледный какой-то… — снова пытается Антон, и в его голосе слышится искреннее волнение — Арсений хватается за реплику, как утопающий за соломинку, находя в ней оправдание для своего трусливого бегства. — Да, от жары, видимо, — строит из себя страдальца Арс, оставляя ложку в тарелке. — Пойду прилягу, пока остальные не проснулись. Ты ешь, Антон, я дойду. — Точно? — недоверчиво оглядывает его альфа. — Честное пионерское. Антон смеётся от неожиданной реплики, и его глаза словно загораются; Арсений запинаясь желает приятного аппетита и уходит, не оборачиваясь, но чувствуя на себе чужой внимательный взгляд. Кажется, пронесло.

***

— Сень? — зовёт его Ира, заглянув в комнату, и Арсений недовольно морщится, но не успевает ничего сказать. — Ты же свободен? Омега кивает, продолжая промокать волосы полотенцем — короткий приём душа ожидаемо перерос в желание содрать с себя кожу вместе с железами, выделяющими вишнёвый запах, и Арсений практически этого добился, заодно и голову помыл, раз уж горячая вода есть на постоянке. В его съёмной квартире её давали с перебоями — впрочем, как и отопление, из-за чего мерзляку Арсу приходилось спать в двойном коконе из одеял и вязаном, блядь, чепце, чтобы уши не отвалились. Этот самый чепчик перешёл в наследство Сашке, и на нём эта хрень выглядит ещё хуже, но Арсений со своими руками из жопы связал его сам и потому всё равно собой гордится. — Посидишь немного с Соней, ладно? — Ира смотрит на него своими большими щенячьими глазами, и Арсений теряется от подобной просьбы. Он провёл здесь одну ночь, но все ведут себя ни много ни мало так, как будто он здесь родился и ходил со всеми на один горшок. Эти люди, видимо, мало хлебнули горя, раз спокойно доверяют первому встречному, пусть даже и другу их друга. Серёжа, конечно, человек хороший, но и он когда-то промышлял наркотой, снимал омег на ночь и сдавал их полицейским за покрывание других своих грешков — мало кто об этом знает, да и Серый не дурак, чтобы трепать языком, но тем не менее. В этом прогнившем мире ты можешь верить только себе. — Хочу спокойно принять душ. — Заметив, что Арсений не спешит соглашаться, Ира решила лишить его последнего козыря. — К Кате я уже заглядывала, она спит сном младенца на груди у Димы, пусть отдохнут. Давай, Сень, всего на двадцать минут. — И складывает вместе ручки у подбородка, вынуждая омегу со вздохом согласиться. С тихим триумфальным ура она впихивает его в свою комнату и мгновенно захлопывает дверь, чтобы малышка её не увидела и не подняла вой. Арсений находит Соню практически сразу — девочка сидит на заправленной кровати-полуторке с несколькими куклами и старательно пытается нацепить на одну из них комбинезон. Заслышав хлопок двери, она поднимает глаза и спрашивает высоким голосом: — Мама? — Нет, Соня, — говорит Арсений своим наиболее спокойным и мягким тоном, присев перед кроватью, чтобы девочке не пришлось запрокидывать головку, — я дядя Сеня, а мама скоро придёт. Кроха задумчиво смотрит на него почти с минуту, позабыв о куклах, и Арс в её серьёзной мордашке и нахмуренных бровках узнаёт Иру и то, какой грозной она может быть при всей своей милой внешности. В конце концов Соня тянется к нему ручонкой и легонько дергаёт его за влажную чёлку — та спутавшимися кудрями упала на лоб, и Арсению бы чуть больше времени и фен, чтобы привести это безобразие в порядок, но увы. — Ты смешной, — делится выводами малышка и смеётся, старательно приглаживая ему волосы, — как Тося. Он тоже барашек. Не сразу, но до Арсения доходит, что речь об Антоне, и следующий вопрос вырывается сам собой: — Такой же милый или такой же глупый? — Мелкая хихикает и только головой качает. — Упрямый. — Звучит это, конечно, как уп-ямый, и Арсений успевает даже умилиться, но улыбка быстро сходит с его лица. — Мама грустит и злится от него. Вспоминаются слова Димы о том, что Антон отказывается от опеки, и некоторые вещи встают на свои места; Ира имеет все права ненавидеть альфу, но Арсений может его понять, потому что взять бету под опеку мало — обязательным условием подобного союза и его продления являются дети. Родители когда-то в деталях объяснили ему механизм этой сделки с совестью, и это явно не то, что хотят узнавать дети в шестнадцать лет — что государство, которое должно заботиться об их благополучии, делает всё, чтобы загнать бет в безвыходную ситуацию. Изначально не давая доступа к высшему образованию, оно отнимает возможность получения квалификации, высокой должности и хорошей зарплаты — чтобы выжить, беты вынуждены либо пахать на самой чёрной работе двадцать пять часов в сутки восемь дней в неделю, что физически невозможно, либо вверять свою жизнь в руки альфам, рожая минимум раз в шестнадцать лет, чтобы не быть выброшенными на улицу. Правда, в этом, казалось бы, идеальном плане есть одна маленькая загвоздка — беты по закону не имеют права на бесплатное медицинское обслуживание на любом уровне. К ним на вызов не приезжают скорые, им не выдаются бесплатные лекарства, у них нет больничного и декретного отпуска, как и возможности бесплатно сделать кесарево сечение по медицинским показаниям, так как процедура в частной клинике стоит больших денег. Всю прелесть подобной жизни Арсений испытал на себе, когда однажды вышел с лихорадкой на смену, но не получил за тот день ни гроша, потому что свалился в обморок. Поэтому отец всегда говорил, что хрен редьки не слаще: и омеги, и беты целенаправленно уничтожаются, а власть имущие альфы продолжают упекать активистов на пожизненное и слезливо верещать, что нарушаются их неприкосновенные альфьи права. Арсений понимает, что подвис и молчит уже слишком долго, когда Соня вдруг недовольно пищит и сжимает его запястья, пытаясь привлечь внимание. Он подхватывает девчонку на руки и усаживает на собственные колени, опустившись в кресло-качалку — в детстве он обожал кататься на таком, но мама постоянно ругалась, если он раскачивался слишком сильно. — Хочу маму! — капризничает Соня и готовится начать свой уже знакомый Арсению белужий рёв, как омега вдруг, отчаянно соображая, хватает её ручонки, пытаясь припомнить, как играл с племянницей. На ум приходит только любимая Анина игра в сороку-ворону, и для начала он хватается хотя бы за это. — Давай мы немножко поиграем, а там и мама вернётся? — спрашивает, склонившись над ребёнком, но не ждёт ответа — раскрывает ладошку девочки и принимается водить по ней пальцем. Соня замолкает, заинтригованная. — Сорока-ворона кашу варила, деток кормила: этому дала, — говорит, схватив указательный пальчик и загнув его, повторяет так ещё три раза, а после хорошенько цепляет большой пальчик, чуть более грозно добавляя: — А этому не дала. — Почему? — искренне недоумевает Соня, запрокинув голову и пытаясь поймать взгляд Арсения. — Он плохо себя вёл? — Он в лес не ходил, дров не рубил и печь не топил, — с важно-нравоучительным видом заканчивает Арсений игру и откидывается в кресле, утягивая за собой малышку и давая ей поудобнее разместиться на его груди. — Но он же маленький, — тянет Сонечка с озабоченным видом и предлагает: — Давай его тоже покормим? — А давай, — и загибает последний палец на её ладошке, поцеловав в волосы на макушке. Девочка только удовлетворённо вздохнула, расслабляясь, и они продолжили тихо качаться. Из марева, видимо, напавшей на омегу дрёмы его вытаскивает голос Иры и внезапная лёгкость — Соню очевидно сняли с его колен. Арсений трёт лицо, широко зевает и пытается словить фокус на девушке, одетой теперь в забавный махровый халат с жирафьими рожками на капюшоне (господи, просто возьмите все его деньги и дайте такой же) и уже сухими уложенными волосами. — Не знаю, что ты сделал с Соней, но она уснула, — с улыбкой сообщает ему Ира, указав на детскую кроватку, где в окружении игрушек спала мелкая, раскинув ручонки. — Спасибо, Сень. Арсений только кивает, хорошенько потягивается и уходит, наконец получив возможность заняться своими делами — развесить вещи в шкафу и переложить содержание битком набитой косметички в многочисленные ящички туалетного столика, да и уборка не помешала бы, надо будет узнать потом, чем они тут протирают пыль и где это достать. С ручкой он возится добрых пять минут и вновь напоминает себе достать потом Серёгу, чтобы что-то с ней сделать — он-то на все руки мастер, что-нибудь придумает, иначе спать Арсению в коридоре на ковре. В самой же комнате по-прежнему пыльно, но уже не так душно — Арс мало-мальски заправляет постель, подхватывает сумку и ещё долго стоит у открытого шкафа, думая, что куда пристроить; места-то было достаточно, только вот вещей, как оказалось, у него как-то печально мало. Потом он разбирается с косметичкой, большую её часть вывалив на стол, и только тогда замечает лежавшие на нём цветы — несколько пионов, перевязанных лентой. Кто бы мог их оставить, интересно? Да и странный какой-то приветственный подарок, если это он. Глупо ведь надеяться, что их оставил Антон, правда? Арсений гладит пальцами нежные лепестки и, наскоро спрятав лекарства в ящик под замком, лёгкой походкой спускается на первый этаж в поисках вазы. Вопреки всему дышится ему уже гораздо легче, хоть Антон так и не выходит у него из головы.