инстинкт выживания

Оглядываясь назад, Арсений искренне может сказать, что ни о чём не жалеет. У него была тяжёлая жизнь, но ему посчастливилось обрести свой дом, близких людей и семью, о которой он не смел и мечтать когда-то. Не всем омегам его поколения так повезло в жизни, и он благодарен за то, что имеет. — Пап, ну не крутись! — строго говорит ему Аглая, пыхтя и по-антоновски высунув язык, пока пытается застегнуть Арсению очередное украшение, теперь уже на шее. — Нет, ну это пытка какая-то! Не могли они в ателье нормальную застёжку сделать? — Не ворчи, птенчик, — мягко улыбается ей Арсений, пытаясь не смеяться — Ая становится очень на него похожей, когда злится. Он бы и сам с удовольствием посетовал на чешущуюся шею, духоту и поджимающее время, но сегодня это всё сущие мелочи — важнее то, что он наконец-то, спустя долгих пятнадцать лет, может выйти замуж за любимого альфу, и радость от этого перекрывает все возможные поводы для раздражения. — Тём, ну чего столбом стоишь? — осаждает Аглая младшего брата, и тот супится, надув и без того пухлые губы, но подходит, и Арсений поправляет на нём рубашку и кудрявую русую чёлку, которую упорно пытались уложить всё утро, но, как и в случае с Антоном, это помогло лишь немного. К сыну ему приходится тянуться — тот на четыре года младше двойняшек, а вымахал уже почти с них ростом. Как же они быстро растут — кажется, только вчера их малыши ещё засыпали у них с Антоном на руках, дрались из-за игрушек и просили поцеловать ушибленные лобики и ручонки. Порой Арсению становится грустно, но он быстро отгоняет от себя подобные мысли — у них с Антоном ещё всё впереди. Когда-то Арсений, помнится, очень боялся за своё будущее, за своих детей, за Антона, потому что жили они на пороховой бочке, но всё меняется — то, что однажды было незыблемым, постепенно обращается в прах. Мог ли подумать Антон, делая ему предложение пятнадцать лет назад, что в один прекрасный день у них всё получится — что активисты после долгих лет кровопролитной борьбы добьются признания за омегами права на жизнь, и это повлечёт за собой целую цепочку дальнейших улучшений, каждое из которых будет вырвано у власти через немыслимые жертвы? Сейчас мир по-прежнему не идеален, но в нём Арсений хотя бы может не прятаться за поддельными документами, перебивать свой природный запах и быть подопечным собственного истинного — он может быть собой и не быть убитым за это. — Ну вы тут скоро? — недовольно спрашивает Аля, приоткрыв их дверь после короткого стука из вежливости, и Арсений глядит на дочку с гордостью — в свои пятнадцать она уже статная и сильная альфа с огнём в глазах, а о большем он и мечтать не мог. — Там отец скоро траншею в полу протопчет. Арсений тихо хихикает, возвращаясь в нужное положение — Антон в своём репертуаре. Похожие траншеи он протаптывал, наворачивая круги по коридору и рыча на всех подряд, пока ждал, когда Арсений разродится их девочками — роды были очень долгими, но альфа упорно охранял дверь, будто от этого что-то зависело. И ведь зависело — Арсению всегда спокойнее, когда любимый рядом. — Папа, не крутись! — рычит Ая, очень по-омежьи топнув ножкой, и наконец разгибается, подцепив последнюю петельку. — Всё, Аль, можешь забирать его. Аля закатывает глаза, но заходит, обнимает сестру одной рукой и, окинув папу оценивающим взглядом, выносит вердикт кратким кивком. — Выглядишь потрясающе, пап, — едва улыбается она, и Айка расцветает, будто комплимент сделали ей. — Если что, готовимся подбирать челюсть отца с пола. Арсений качает головой и смеётся, но всем своим видом пытается показать неодобрение относительно подобных шуток и поднимается, готовый идти — в зеркало он не смотрит, доверяя дочерям. За дверью его встречает шум по меньшей мере сотни гостей, приглашённых на их изначально маленькую семейную свадьбу, которую они по заветам Сумерек решили устроить на заднем дворе — ехать куда-то в город им не хотелось, да и зачем, если дом достаточно большой, чтобы вместить всех. В поисках Антона он бродит по всему первому этажу, со всеми здоровается и обменивается любезностями, принимая комплименты; на кухне его в объятия ловит Катя, нисколько не изменившаяся, и отправляет в сад, сообщая, что видела Антона в последний раз где-то в саду. Арсений поспешно проходит через стеклянную дверь, чтобы улизнуть незамеченным, и видит своего альфу почти сразу — тот действительно наворачивает круги около вишнёвых деревьев с озабоченным выражением лица. — Родной? — зовёт его Арсений, испугав, но Антон быстро приходит в себя, оглядывает будущего мужа с ног до головы и расплывается в улыбке, хотя сам стоит тут, ослепляет всех своей красотой и бровью не ведёт. — Ты такой красивый, — произносит с придыханием, будто не говорит ему этого каждый день с сопутствующими «я люблю тебя», «ты моё счастье» и «хорошо, что ты у меня есть». Арсений, при всей своей болтливости, привык выражать подобные слова по-другому — взглядом, касанием, поцелуем, заботой. Пусть ему уже сорок два года, солидный возраст, но он всё ещё смущается, как впервые, всякий раз, признаваясь в любви — реакция Антона столь же бесценна. В первый раз услышав от Арсения слова любви, Антон расплакался, это даже не шутка — он ревел, как мальчишка, сквозь смех, а после долго целовал Арсения, устроив на своих коленях, и тот ласково стирал слёзы с его щёк. Омега тогда был на девятом месяце и едва мог усидеть на Антоне из-за необъятного живота — первый шок и радость из-за того, что они ждут двойняшек, к тому моменту уже успели улечься. На следующий день Антон сделал ему предложение, надев на палец сушку и пообещав в скором времени заменить её кольцом — и Арсений, конечно, согласился, чтобы спустя пятнадцать лет наконец дождаться собственной свадьбы. Он смотрит на Антона теперь — повзрослевшего и возмужавшего, прибавившего ещё немного в росте и много в плечах, и видит того Антошку, который ворвался когда-то с громким смехом и грохотом в кухню, унося ноги от собак, и из всех находившихся там людей выбрал отчего-то Арсения в качестве своего убежища. Несколько лет спустя он признается, что даже не сразу увидел его, но почувствовал мгновенно, и ноги сами потянуло к сидящему за столом Арсению — Антон потому и запнулся, что его эта тяга срубила и смела с ног в первое мгновение. Арсения потянуло тогда тоже — и с каждым днём он любил и любит Антона всё сильнее, хотя думал, что в его сердце не наберётся достаточно нежности и тепла. Антону, правда, всегда было и будет достаточно — сколько бы у Арсения этой любви ни было. — Пойдём, нас заждались, — улыбается омега и сжимает ладонь Антона в своей. — Ничего, подождут ещё, — говорит альфа в ответ и втягивает Арсения в долгий трепетный поцелуй, чуть притянув за талию и склонившись к нему, чтобы не заставлять вставать на носочки — хотя Арсений всё равно приподнимается, потому что они так привыкли. Потому что их любовь в том, чтобы встречать друг друга на полпути.