инстинкт выживания

— Арсень... Арсень, просыпайся, — слышит Арсений сквозь ускальзывающий от него сон и морщится, когда пытается приоткрыть глаза, потому что по ним бьёт яркий солнечный свет. Вот так и забывай задёрнуть шторы. Омега, слишком уютно устроившийся, зарывается лицом в подушку, не желая признавать утро за существующее время суток. Правда, ему приходится сдаться, когда на его уязвимую шею и плечо вероломно обрушивается шквал влажных поцелуев. — Ну фу, Антон! — недовольно квакает он ещё не прорезавшимся спросонья голосом и неохотно приоткрывает один глаз. Мутный взгляд не сразу фокусируется, но даже так он видит перед собой шкодливо улыбающегося Антона, который приподнялся на локте, чуть нависая над ним. — Вот какое зло я тебе сделал, скажи? — Никакое, — невинно тянет Шаст и неуклюже садится на постели, широко зевнув и громко клацнув челюстью. Арсений вздрагивает, с мученическим видом переворачивается на спину, и тут Антон вдруг склоняется к нему, задрав майку на животе, и касается губами нежной кожи. Омега затаивает дыхание, боясь спугнуть мгновение, и гладит истинного по голове, пальцами зарываясь в растрёпанные вихры. — Вам надо поесть, пойдём, — говорит, уже отстранившись, и хорошенько потягивается, прежде чем встать. Арсений пытается сделать наиболее недовольное лицо, но Антон лишь смеётся и помогает ему подняться. Как будто он сам бы не справился. Уже покидая комнату, Шаст набрасывает на его плечи забытый халат, и Арсений благодарно в него кутается, первым спускаясь по лестнице навстречу манящим запахам из кухни. Антон идёт на шаг позади, осторожно придерживая его за поясницу, и омега чувствует, как у него от подобной заботы горят щёки. Вообще им стоило бы поговорить, обсудить то, что произошло вчера, но это подождёт до вечера; они заслужили небольшую передышку. На кухне они обнаруживают Дарину, которая жарит блинчики, пританцовывая под музыку в наушниках, попутно успевая ещё миллион дел — нарезать фрукты и ягоды, доставать топинги и заваривать чай в большом стеклянном чайнике. Антон отодвигает для Арсения стул и кивком головы указывает садиться, что омега покорно и делает, пока сам он подходит к Дарине и, подавляя желание рассмеяться, тихонько щипает её за плечо. Бета ойкает и с явно читаемым на лице раздражением разворачивается, взяв свой маленький половничек, испачканный в сладком тесте, на изготовку. — Блин, Антон! — недовольно пыхтит она, увидев, кто её отвлекает, и стукает альфу грязным половником по лбу, исхитрившись дотянуться. Антон громко возмущается, потирая ушибленное место, и стратегически отступает в тыл. — Ещё и блинчик из-за тебя подгорел, вот тебе он и достанется! Арсений, наблюдающий за всем со стороны, только головой качает и тянет к себе Антона, чтобы салфеткой стереть жидкое тесто с его лба и поцеловать больное место, пока Дарина не видит. Они сидят тихо, как мышки, в ожидании завтрака, а пока перешёптываются; Антон касается плеча Арсения губами, трётся носом, глубоко вдыхая его запах, а омега млеет, наконец чувствуя себя целым — он знал, конечно, что близость альфы и его проявления любви важны, но убедился на горьком опыте, что, почувствовав их однажды, больше спокойно жить без этого уже никак. Их хрупкое уединение, разбавляемое только тихими попытками Дарины подпевать, нарушает Стас, бодренько вышедший из сада, весь мокрый и перемазанный в потёках грязи. Вопреки своему виду, выглядит он вполне довольным — подходит к жене, аккуратно чмокает её в волосы, и та с улыбкой оборачивается, чтобы любя подёргать его за кончик носа. Антона и Арсения он замечает в последнюю очередь и плюхается на стул напротив них, сразу цепляя бумажные полотенца и утирая ими лицо. — Ты теперь на грязевые ванны подсел? — усмехнувшись, говорит Шаст в шутку, и Стас закатывает глаза, но смеётся всё равно. Арсений напрягается, чуть отодвигаясь от Антона, чтобы их близость не вызвала вопросов, хоть и не хочет терять даже крупицу родного тепла. — Да ну тебя, — бормочет Шеминов, скомкав использованные салфетки. — Я с клумбами возился, Дарише новые семена пришли, просила посадить. Понятно, что в земле перепачкался, а Серый решил, что я недостаточно поросёнок, и из шланга окатил, говнюк. Антон ржёт в голос, и Арсений к нему присоединяется, представив, как Серёжа подкрадывается к Стасу сзади, чтобы облить его из шланга, предварительно зажав его пальцем, чтобы не подходить слишком близко и дать себе фору для побега. Дарина тем временем снимает наушники и всё той же пританцовывающей походкой сервирует завтрак, раскладывая по несколько блинчиков на тарелку, отдельно на большом плоском блюде собирая фрукты и всякие джемы со сгущёнкой. Арсений, принимая свою порцию, благодарно кивает, но всё равно не понимает смысла подобных ухищрений — когда Катя или Ира готовят блинчики (хотя Ира скорее делает панкейки, потому что большие ажурные блины у нее не получаются), то они наваливают их огромную стопку и просто ставят перед фактом: берите, кто хотите и сколько хотите. С фруктами и топингами каждый разбирается уже сам, даже дети, для которых существуют специальные фрукторезки, приучающие их к самостоятельности. Правда, начать завтрак они и не успевают толком — пока Дарина разбирается с чаем, выясняя, кому что в него добавить, на кухню вползает разморенный жарой Серёжа, который сразу, никого не приветствуя, лезет в морозилку за льдом, набирает несколько кубиков себе в тряпку, и прикладывает ко лбу и вискам. Кажется, от Матвиенко даже пар идёт, но пошутить по этому поводу Арсений не успевает. — Лёгок на помине, — улыбается Антон и двигается на своём стуле ближе к Арсу, якобы освобождая новоприбывшему место, но на деле просто находя оправдание прижиматься к омеге плечом. Желая скрыть смущение, Арсений набрасывается на свой блинчик, хорошенько смазав его джемом, хотя хотелось бы добавить вместо него сметанки и красной рыбы — но увы и ах, сейчас лишние вопросы ему не нужны. Да и нет у них красной рыбы, на самом-то деле, надо бы запрячь Антона заказать. — Серый, садись давай. — Да я не закончил ещё, — отвечает Серёжа, спиной прижавшись к холодной дверце холодильника — ну точно все магнитики, любовно расположенные, смажет своей жопой в один вихрь неразберихи. Катя его потом по головке не погладит, Арсений бы посмотрел на это. — Ой, садись уже, потом опять ныть будешь, что без тебя всё съели, — с набитым ртом говорит Стас, и половину слов сложно разобрать, но месседж Серёжа улавливает и устраивается, откладывая потихоньку тающий лёд в сторону и захватывая себе сразу несколько блинов, макает их в сгущёнку и запихивает в рот, успев попутно насвинячить. Внимания на это никто не обращает, потому что привыкли к детям, заляпывающим едой дорогие ковры и мебель и ставящим невыводимые пятна на одежду, причем не только на свою. — А вы чего друг к другу прилипли? — спрашивает Серёжа, едва дожевав и обращаясь при этом к Антону, который смотрит в ответ глазами-блюдцами, мол, я не я, и лошадь не моя. Арсений снова напрягается, готовый включить актёра погорелого театра, но надеется, что по его виду Серёжа всё поймёт и не станет лезть. — Перестали цапаться-то? — Да мы и не цапались, — бормочет Антон, пожав плечами, и берёт себе пару долек яблока, одно предлагая Арсению. Тот принимает, пряча взгляд, словно ничего такого в этом нет. Серый смотрит на них с подозрительным прищуром, но только закатывает глаза и переводит тему, которую Стас охотно подхватывает. Омега и сам бы с удовольствием подъебал друга по поводу его сопливой студенческой влюбленности, но понимает, что это не та вещь, о которой стоит шутить. Остаток завтрака проходит за непринуждёнными разговорами, пока Арсений плечом чувствует тепло Антона и улыбается сам себе, левую руку удерживая на животе.

***

Время идёт своим чередом, и, хотя Антону с Арсением по-прежнему приходится скрывать свои тёплые чувства друг к другу, они уже приноровились урывать краткие мгновения счастья, пока никто не смотрит; а даже если кто-то и смотрит, они всё равно не видят — как Антон постоянно наблюдает за Арсением, по-хищнически держа всё вокруг под контролем, вовремя подходя, чтобы помочь подняться по лестнице, донести до холодильника доставленные продукты или достать что-то с самых верхних шкафчиков. Дима шутит, что не настолько же Арсений разваливающийся старпёр, чтобы так с ним носиться, на что Антон уклончиво пожимает плечами, добавляя, что в помощи бетам нет ничего такого — Кате или Ире он тоже помогает без просьб. Поначалу Арсений смущается от такой заботы, не привыкший к подобному вниманию, говорит, что это излишне, что он беременный, а не смертельно больной — Антон лишь снисходительно клюёт его в лоб всякий раз, заставляя щёки гореть. Помимо этого, они часто заваливаются спать вместе на чердачном импровизированном диване из матраса и подушек. Точнее, это Арсений засыпает на Антоновой груди, пока тот играет в приставку — но, технически, они оба лежат и не двигаются часами, это тоже считается. На подобные вещи внизу они не решаются, потому что Стас и Дима — люди без нормального графика, они приходят и уходят, а быть застуканными за чем-то не хотелось бы. Простой заботой всё не ограничивается, конечно — под давлением и надзором Антона Арсений заказывает себе несколько новых свободных вещей, включая бесшовное бельё с завышенной талией, которое меряет перед зеркалом в день доставки, пока Антон рассматривает его, развалившись на кровати. Омега придирчиво оглядывает свою фигуру, руками оглаживая уже ставший заметным живот, округлившиеся бёдра и расплывшуюся талию; щипает себя, оттягивая кожу и оценивая масштаб изменений, проводит пальцами по потемневшим родинкам на груди, теперь ещё ярче контрастирующим на бледной коже — всё равно что шоколадная крошка в молоке. — Арсень, — зовёт его Антон, сев на постели и потянувшись. Арсений не оборачивается, но готов поклясться, что чувствует на себе голодный взгляд истинного и скисает ещё больше — сколько ещё пройдёт времени, прежде чем Шаст перестанет так на него смотреть? — Ты загоняешься опять. — Не загоняюсь, — бормочет Арс, и альфа тихо вздыхает, со скрипом поднимаясь с кровати и подходя к омеге со спины. — Вес всегда можно сбросить, но с моим здоровьем я к родам облысею и буду шамкать беззубым ртом, а это куда хуже. То, что Арсений редко говорит о своих опасениях, не значит, что у него их нет — у современных омег и без того слабый иммунитет, и тот образ жизни, который он вёл практически всю жизнь, укреплению организма никак не способствовал. Ему страшно превратиться в бледную тень самого себя, совсем болезного и хилого, что сейчас случается со многими омегами, решившимися иметь детей; страшно, что Антон пожалеет о своём выборе и оставит Арсения, забрав с собой ребёнка, на которого сам омега не имеет никаких прав. Он не говорит Шасту о подобном, потому что не хочет ни жалости, ни чтобы его пытались убедить в обратном. — Зато с минетом проблем больше не будет, — брякает Антон, явно подразумевая это, как шутку, но Арсений смотрит на него в зеркало с кипящей во взгляде обидой, и альфа тут же пристыженно краснеет. — Бля, прости, хуёвая шутка. Арсений недовольно фыркает, вновь отворачиваясь, и задумчиво прикладывает ладони к животу — его не покидает настораживающая мысль о том, что тот куда больше, чем необходимо; правда, он быстро переключается, когда поверх его ладоней Антон устраивает собственные, подступив ближе. Они оба раздеты по пояс, и от контакта голой кожи бегут искры. Альфа медленно и мягко целует его плечи, стараясь не оставлять следов, хотя Арсений прекрасно знает, как тому хочется вонзить клыки в нежную кожу — это древний инстинкт, которому сложно противиться, но метки стали неофициальным табу в их стране с началом омежьего геноцида. Бет пометить невозможно, и для косящих под них омег метка равносильна неоновой вывеске «убей меня» над головой. Антон тем временем смелеет, не встречая отказа, и слизывает бисеринки пота с шеи Арсения, вызывая мурашки — омега пытается дышать ровнее, но сбивается, чувствуя волной накатывающее возбуждение. В последнее время ему хватает сущей мелочи — поцелуя за ушком, поглаживаний живота и бёдер, даже лёгкой щекотки, чтобы захотеть секса. Правда, отпасть это желание может так же быстро, как появиться; Антон уже привык, что его могут остановить в середине прелюдии или непосредственного процесса и отослать дрочить в ванную. Поначалу Арсений испытывал уколы вины за такие ёбнутые капризы, но Шаст никогда не злится на подобное, а потому и самоедство бессмысленно. — Ты такой красивый, — шепчет Антон, носом зарывшись в волосы на затылке Арсения, и тот тяжело сглатывает, выгибаясь в пояснице и пытаясь задницей потереться о чужой пах. Альфа утробно рычит на подобную провокацию и одной рукой мягко надавливает на спину, вынуждая наклониться, руками уперевшись в дверцу шкафа, пока другой продолжает осторожно поддерживать живот. Арсений стонет, нетерпеливо ёрзая, сильнее вжимается в Антона, но у того выдержка покрепче — её хватает, чтобы не сорваться в тот же миг и продолжить пытку поцелуями и ласками. Омега, распаляясь, беспомощно хватает ртом воздух и пытается одной рукой стянуть бельё, но Шаст его останавливает, отведя ладонь и крепко поцеловав костяшки. — Не спеши. — Ну Антон, — хнычет Арсений, потому что уже чувствует, как течёт, и больше ждать не хочет. Всё его существо горит и плавится под руками Антона, его хочется ближе-ближе-ближе, чувствовать его внутри, окончательно забывшись на краткий миг. Тем более времени у них не так много, чтобы тратить его впустую. Антон сам стягивает с него бельё, осторожно за щиколотки приподнимая ноги, оставляет слабый укус на тазовой косточке, и Арсений шипит, но почти сразу расслабляется, подаваясь назад. Сам альфа раздевается быстро, бросив трусы и шорты в одну кучу — омега думает высказать ему, что опять всё помнётся и будет, как из задницы, но у него уже трубы горят и текут, а потому его хватает лишь на недовольный стон. — Язык или пальцы? — уточняет Антон, вновь вжавшись стояком в уже ко всему готовую задницу. Арсений давится стоном, но чуть поворачивает голову, чтобы его было лучше слышно, и выдыхает: — Некогда. — Антон на подобное качает головой, не собираясь идти на поводу, но не успевает ничего сделать, как Арсений, развернувшись, утягивает его в долгий поцелуй, больше работающий как отвлекающий манёвр. Альфа не перенимает инициативу, напирая, только страхует приподнявшегося на носочки Арса и с лёгким смешком в итоге наклоняется к нему, когда ноги устают. — Надеюсь, у нас не родится егоза под стать тебе, на двух таких у меня здоровья не хватит, — улыбается Антон и подхватывает Арсения под бёдра, поднимая в воздух — предвосхищая тем самым возможное возмущение. Омега больше не ёрзает и не рыпается, покорно позволяет уронить себя на постель и раздвинуть ноги, понимая, что всё равно ничего не добьётся — проще расслабиться и дать Антону свободу действий. Не то чтобы он станет злоупотреблять этим доверием. Взгляд альфы, вопреки ситуации, неожиданно ясный и немного печальный, пока он оглаживает ноги Арсения и устраивает их у себя на плечах, скользит пальцами ниже, к паху, и медленно ласкает его налитый кровью член, напрочь забыв о себе. Арс около минуты размышляет, стоит ли ему выяснять, в чём дело — или лучше заглушить душевные терзания сексом, чтобы разобраться потом на трезвую голову. Тонкие пальцы, надрачивающие ему, никак в этом не помогают. — Антон? — зовёт едва слышно, всё-таки решившись, и Шаст вздрагивает, вырванный из транса — даже член из рук выпускает и смотрит на Арсения немного глупо, растерянно. — Что-то случилось? — Ничего, — мотает головой Антон и, улыбнувшись шире прежнего, склоняется к омеге для короткого поцелуя. — Тебе не о чем волноваться. Арсений хотел бы возразить, потребовать ответы, потому что часто стал видеть этот загнанный взгляд у Антона с тех пор, как они всё разъяснили, но тот вовремя начинает его растягивать, полностью отрезая от мира волной жара, распаляющей тело, и омега сдаётся — но только пока. Позже их всё равно ждёт долгий и серьёзный разговор. Пальцы Антон вводит постепенно, не пытаясь ими трахать, но Арсений всё равно сдавленно стонет, почти срываясь на скулёж — разрядки хочется ужасно, но приходится запастись терпением; Антон при всей своей взрывной натуре остаётся внимательным любовником, особенно сейчас, когда комфорт Арсения стоит в абсолютном приоритете. Омега может сколько угодно ныть, что его истинный слишком о нём печётся, что он не хрустальный и не сломается, но в глубине души всё равно ценит эту трепетную заботу — возможно, он просто не привык к подобному, но привыкнет. Обязательно. — Ну не пыхти ты, — тянет Антон, наконец вытаскивая пальцы, хлюпающие из-за обилия смазки, и показательно облизывает их, прекрасно зная, как Арсений от этого смущается. Закончив, он принимается за собственный член, размазывая по нему слюну. — Твоё тело сейчас очень чувствительное, сам знаешь. Арсений знает, правда, обычно эта самая чувствительность выражается в желании залезть на Антона, обхватить руками и ногами и не отпускать ближайшее никогда, чему альфа частенько потворствует, но во время секса это обретает особое значение — этими ласками, медленными и вдумчивыми, Антон удовлетворяет потребность Арсения в феромонах и близости истинного, чем дарит ощущение безопасности. Вскоре альфа толкается в горячее расхристанное тело, и Арсений выгибается дугой, часто и мелко дыша, но быстро привыкает и сам начинает насаживаться, требуя больше — Антон удерживает его за бёдра, чтобы наладить общий ритм, постепенно наращивает темп, вбиваясь всё резче, но не переходя границы грубости; сам Арсений кончает с протяжным стоном ещё в самом начале — ему много и не надо, особенно сейчас, когда либидо разве что транспарантом с надписью «трахни меня» не размахивает. Антону требуется куда больше времени, но как он прекрасен в неге оргазма. Арсений любуется им сквозь поволоку накатившей на него сонливости — и игрой света на загорелой коже, и блаженно-расслабленным лицом с приоткрытыми пухлыми губами и трепещущими ресницами. Сколько бы Антон ни отмахивался от комплиментов, считая, что не стоит их, Арсений всё равно тихо надеется, что их дети, сколько бы их ни было, пойдут в отца — не бросающейся в глаза красотой и внутренним светом, стремящимся подарить тепло всем, кто в этом нуждается. Арсений тянет к Антону руки, и тот не заставляет себя ждать — ложится рядом, покинув его тело до начала сцепки, и крепко целует в висок. Омега сыто мурчит, устроившись поудобнее в тёплых объятиях, и сам не замечает, как проваливается в сладкую и короткую дрёму, чутко охраняемую Антоном. *** Первые дни после возвращения Иры и Кати с детворой Арсений никак не может привыкнуть, что у них снова есть чёткий режим дня, а в доме постоянно царят шум и гам — после месяца, проведённого в практически полном уединении, это и не удивительно. Правда, ему хватает пары дней, чтобы вновь влиться в знакомую рутину и понять, как сильно он по ней скучал — по совместному доеданию завтрака за детьми, киновечерам и играм во всё подряд. Единственное, от чего Арсению пришлось откреститься, это зависание у бассейна, потому что никакие плавки и купальные костюмы не скрыли бы его живота, а отвечать на неудобные вопросы Арс пока не готов. Канючащих детей, требующих поплескаться с ними, отважно взял на себя Антон, носящийся теперь там с ними больше обычного. Если мелкие вернулись с продолжительного отдыха поджарившимися и ещё более бойкими и болтливыми, готовыми часами пересказывать Арсению свои приключения — и про галечные пляжи, и про аниматоров в отеле, и про диковинные вкусняшки, то девушки вернулись просто загорелые — и приятно уставшие. Они тоже рассказывали истории, но уже после отбоя и под бокальчик алкогольного коктейля (от которого Арсу, понятное дело, снова пришлось отказаться) — на этот раз фигурировали всякие долбанутые мастер-классы одного дня, вроде плетения из бисера или танца живота, нудные экскурсии, на одной из которых Соню стошнило посреди художественного музея, и они использовали это как повод сделать ноги, а также методы выманивания детей-нытиков из отеля, потому что «мы на один только перелёт угрохали больше двухсот тысяч не за тем, чтобы вы тюленями лежали в отеле, совесть есть у вас, нет?». Всё так или иначе возвращается в прежнее русло за единственным исключением — Антон же носится с Арсением как с писаной торбой, и это не укрывается от внимания Кати и Иры, в отличие от остальных; и если Серёжа со своими подозрениями далеко не ушёл, забив болт, то девушки спускать это на тормозах явно не собираются. — Смотрю, вы с Антоном помирились? — улыбчиво интересуется Катя, пока они вместе пекут маффины по заветам Ляйсан — без шоколада и прочей вредной гадости; только яблоки и ягоды, только хардкор. В качестве уступки ко всему этому решили добавить обезжиренные взбитые сливки, но Арсений всё равно считает подобное перегибанием палки. Сам он в детстве по праздникам получал пакет дешёвых конфет напополам с сестрой и считал за счастье хотя бы пару недель в году пить чай не с каменными сухарями и пресным овсяным печеньем — его дети будут есть долбанные шоколадные маффины в шоколадной глазури, если того захотят. — Да мы и не ссорились, — уклончиво бросает Арсений, закончив нарезать начинку для теста, те самые сезонные кислые яблоки, которые сам терпеть не может, поэтому обойдётся без дегустации в дальнейшем. — Все заметили, да, — хмыкает бета, забирая у него миску с яблоками, и начинает вмешивать их в тесто. Арсений понятливо достаёт формочки, кисточку и приступает к увлекательному процессу смазывания их маслом. — Вы же как кошка с собакой были последние несколько месяцев. Всё-таки понял, насколько по-идиотски ты себя вёл? Арсений даже опешивает и мажет растопленным маслом мимо выемки, тут же поднимая на подругу взгляд, полный охуевания, плавно перетекающего в возмущение. Потому что вы, конечно, извините, но какого хрена? Не то чтобы она совсем не права — Арсений действительно вёл себя по-мудацки, но лишь в том, что касается утаивания своих мотивов; в остальном он считает свои поступки вполне оправданными — на тот момент он считал их с Антоном сближение и секс ошибкой, а результат всего этого вообще проёбом вселенского масштаба. Естественно, он вёл себя тупо — он, блядь, паниковал. — Не смотри так на меня, — цокает Катя, продолжая возиться с тестом. По её сосредоточенному лицу пробегает тень сожаления, будто она понимает, что зря ляпнула то, что ляпнула, но сделанного не воротишь. Спустя пару минут она, правда, замирает и долго смотрит на свои руки, отчего-то враз сникнув. — Просто я видела, как Антон страдал из-за тебя поначалу, и пыталась понять, правда. Тебе было страшно, но одно дело просто бояться, а совсем другое — намеренно ранить человека, готового ради тебя на всё. Антон же солнышко, всегда для всех старается, ты мог бы прямо ему сказать, вместо того чтобы разбивать сердце. Он этого не заслужил. Арсений хотел бы возразить хоть что-то — что ей легко говорить, что её жизнь не находится в постоянной опасности, что он не виноват в воспитанной в нём паранойе, но не может, прекрасно осознавая, что она права. Возможно, у Арса и были причины, но Антон в любом случае такого отношения не заслуживал — и омега сейчас всеми силами пытается загладить вину. Все совершают ошибки, важнее признать их и не повторять, чем корить себя остаток жизни. Они продолжают готовку в тяжёлом давящем молчании — Катя заливает тесто в формочки и отправляет в духовой шкаф, пока Арсений вырезает украшения из уже готового бисквита и нарезает клубнику вдобавок. Он думает уже поделиться своим секретом с Катей, попытаться как-то ей объяснить — ей можно доверять, это без сомнений, но Арс не знает, как правильно подступиться. Не начнёшь ведь разговор с «а мы с Антоном аиста ждём, во-о-от, что думаешь?». Правда, их уединение нарушает стремительно приближающееся стадо маленьких барашков — собственно, детворы, которая заявляется к ним вся перемазанная красками и с рисунками наперевес. За всей этой процессией следует Шаст, на котором живого места нет, но он всё равно довольно улыбается, с гордостью наблюдая, как дети презентуют свои труды. Арсений хвалит малышей на автомате, хоть и вполне искренне, но не особо вглядываясь — всё его внимание сосредоточено на альфе, пятнах краски у него на одежде и на коже, родном запахе, вызывающем лёгкий и уже привычный трепет. — Нам Антон помогал! — ответствует Савинка, когда Катя забирает их рисунки, чтобы просушить на столе и потом повесить к другим на стену. — Антон тоже молодец! У Арсения, кажется, от умиления сейчас разорвёт сердце — Антон смущается, скромно отмалчиваясь, и треплет девчонку по заплетённым, но всё равно пушащимся волосам. Сколько бы Шаст ни умалял свои способности в рисовании, именно он научил мелких работать с цветом и правильно держать карандаши, не ломая их сильным нажимом — пусть для Дёмки, Роба и Савины это больше развлечение, но творят они с удовольствием и не боятся экспериментировать, шкрябая карандашами поверх акварельных заливок и размывая фломастерные рисунки водой. — Конечно Антошка молодец, — улыбается ему Катя снизу вверх, перепачканной в муке рукой щёлкнув его по носу. Шаст только чихает и тихо смеётся, переведя горящий счастьем взгляд на Арсения. Омега возвращает истинному его радость — улыбается так широко, что начинает болеть лицо. Антон действительно солнышко, и невозможно не светить ему в ответ.

***

Арсений не сразу понимает, что что-то не так — обыкновенный вечер, ничем не примечательный семейный ужин в столовой, наполненный привычным уже оживлением. Павел Алексеевич теперь проводит с ними куда больше времени, закончив с выматывающей волокитой после подписания важного контракта; они с Лясей сегодня готовили, устроив из этого целое шоу и воспламенив в процессе многострадальную задницу Стаса, потому что он заказал не тот сыр для лазаньи и перепутал марки вина. Смешнее было только слушать, как Стас позднее материл «шарашкину контору» по телефону, но в конце вполне вежливо сделал новый заказ с пометкой «чтобы я обернулся, а ваш курьер уже стоял за спиной и напугал меня». Ужин был спасён в следующие полчаса, после чего Шеминов спрятался от всех на веранде с литром разбавленного ликёром лимонада — его даже можно понять. — Смотрю и не нарадуюсь, — говорит Павел Алексеевич, закончив очередную историю и шутливо откланявшись в ответ на волну смеха. Теперь он смотрит прямо на Арсения, и тот смущается, застыв с поднесённой ко рту вилкой. — Наш Сеня наконец перестал питаться одними маковыми росинками. У Арсения с аппетитом и правда становится получше, но это нормально для омег на его сроке — организму нужна энергия; удивителен скорее тот факт, что Паша (он просил себя так называть уже давно, но Арс всё никак не может привыкнуть) вообще решил привлечь к этому всеобщее внимание. — Паш, ну не смущай ты его, — улыбается Ляйсан, легонько пихнув мужа в бок. Паша пожимает плечами, будто не понимает, что такого сказал, и Арсений старательно пережёвывает очередной кусок, надеясь, что беседа потечёт в другое русло, подальше от него, но не тут-то было. — Кстати, Арсений, — продолжает она, обращаясь непосредственно к Арсу, — мы с Пашей долго это обсуждали и всё-таки решились. — Она делает короткую паузу для пущего эффекта, и омегу настораживает радостный блеск в её глазах. — Мы хотим третьего ребёнка, и ты его для нас выносишь, разве не здорово? Весь мир на секунду взрывается, и Арсений будто глохнет, слишком потрясённый, чтобы среагировать; кажется, от всех за столом сыпятся поздравления и радость из-за скорого прибавления, Стас даже предлагает тост, и большинство его поддерживает, но не Арс — он ищет взглядом Антона, надеясь получить хоть какую-то поддержку, подтверждение, что он не один в своём ахуе варится. Только вот Шаст не растерян и не испуган — в его взгляде пылает ярость, но он невозмутимо продолжает есть, пусть и сжимает вилку до побеления пальцев. Попов, конечно, не полный идиот — приходя в этот дом бетой, он понимал, что его может ждать, и морально к этому готовился, но со временем привык к тому, что от него ничего не требуют. Паша и Ляйсан казались вполне довольными положением дел — уже пятерых малышей достаточно, чтобы перевернуть весь дом с ног на голову, и Арсений искренне не понимает, куда им шестой. Хотя странно так размышлять, уже будучи беременным — но их с Антоном ребёнок это другое, вы просто не понимаете. — Почту... за честь, — взяв себя в руки, отвечает Арсений, пусть и с заминкой, но под всем напускным спокойствием он хочет закричать и что-нибудь разбить для верности. Всё пропало, ему пиздец, и омега может лишь надеяться, что Воля будут милосердны к его ребёнку, позволят Арсению хотя бы родить, прежде чем убьют или сдадут властям; а оставят ли малютку себе, отдадут ли в другую семью — роли не играет, главное, чтобы тот не оказался на улице или в детском доме, где срок жизни младенцев измеряется в лучшем случае неделями. Арсения мутит, и он отодвигает от себя тарелку, чтобы жадно присосаться к стакану воды с лимоном. За двадцать семь лет он свыкся со смертью, постоянно дышащей ему в затылок, но от одной мысли, что эта самая смерть может забрать его птенчика, Арсения бросает в холодный пот. Самое же печальное, что от него в этом мире ничего не зависит — он жалкий, беспомощный, невидимый. Он не может ни на что повлиять. Он не может никого спасти. И это невыносимо. Свой ужин Арсений не доедает, потому что кусок в горло не лезет, первым встаёт из-за стола и поспешно скрывается на втором этаже, не понимая, что ему делать — собирать вещи и бежать? покорно ждать своей участи? готовиться молить о пощаде? Но всё что он может это сидеть, спрятавшись в углу за шкафом, и держать руку на животе в иллюзии защиты. От страха к горлу подступает тошнота, но омега не двигается с места. В чувство его приводит скрип открывающейся двери, и он напрягается, принюхивается, но слышит лишь запах полыни, родной и успокаивающий. — Арсень? — взволнованно зовёт его Антон, прикрывая за собой дверь и включая свет. — Я здесь. Антон опускается на пол перед Арсением, льнёт к нему, укрывая своим телом, целует в висок и тяжело дышит, обдавая жаром Арсову щёку — становится гораздо спокойнее. Омега жмётся ближе к истинному в поисках безопасности, возможности выдохнуть на секунду и собраться с мыслями, но его вдруг вспугивает слабенькое, едва ощутимое шевеление в животе — первое на его памяти. Арсений замирает, кажется, даже дышать перестаёт, прижимает ладонь сильнее, чтобы попробовать поймать ещё какое-нибудь движение, но его скорее пинают в почки — он тихо ойкает, улыбаясь, и поднимает глаза на Антона; тот смотрит в ответ в лёгком недоумении с долей любопытства. — Он пошевелился, — шепчет омега едва слышно и чувствует тепло Антоновых рук кожей — тот тоже пытается уловить хоть что-то, но не расстраивается, когда не получается, целует Арсения в нос и обнимает. — Я что-нибудь придумаю, обязательно, — лихорадочно говорит Антон, и Арс прекрасно слышит, что альфа сам ни в чём не уверен, сам боится до дрожащих рук, хоть и храбрится отчаянно. — Я поговорю с ними, объясню ситуацию, ты, главное, ничего не бойся, ладно? — Арсений кивает, но до конца не верит, потому что для них не может всё разрешиться так просто. Антон помогает ему подняться, чтобы не сидеть на холодному полу; Арсений хочет уже устроиться на кровати, забравшись на неё с ногами, но тут в его дверь стучатся — не как Катя или Ира, что настораживает. Антон сам идёт открыть, но не спешит, просит омегу сначала спросить, кто там. — Это Паша, — раздаётся приглушённое из-за двери, и Шаст крепко сжимает ручку, но ничем своего присутствия пока не выдаёт. — Ты так быстро ушёл, Ляся отправила с тобой поговорить. Арсений подходит ближе к Антону, ласково гладит его плечо, успокаивая, и кивком головы указывает впустить Волю — и выпустить на волю их последние шансы отсрочить неизбежное. — Антон? — удивляется Паша, явно не ожидавший его здесь застать, но проходит дальше, не прикрывая за собой дверь. Арсений бегает глазами от одного альфы к другому, чувствует напряжение Антона и невольно делает пару шагов назад. — Выйди, хорошо, взрослым нужно обсудить некоторые вопросы. — Нет, дядь Паш, — твёрдо отвечает ему Антон, захлопнув дверь, и смело встаёт перед ним, пряча Арсения за собственной спиной. — Это нам с тобой нужно кое-что обговорить. Паша приподнимает бровь на подобные речи воспитанника, складывает руки на груди, но терпеливо ждёт, готовый слушать, потому что не привык пренебрегать близкими людьми, и за это Арсений его уважает, но в данный момент всё равно боится — пусть даже Антон пытается его защитить, но он и сам ещё маленький, что он может противопоставить взрослому альфе, хоть тот и значительно ниже ростом? — Ну давай, выкладывай, Антошка, — с тёплой усмешкой подначивает его Воля. — Разберёмся с тобой и пойдёшь, нам с Арсением и правда нужно поговорить. Арс стоит у приоткрытого окна ни жив ни мёртв, цепляется за край туалетного столика и выжидает, во что всё это выльется — ему страшно до выпрыгивающего из груди сердца, но он изо всех сил старается дышать ровнее и не волноваться; спровоцировать своим волнением выкидыш он хочет меньше всего. — С Арсением вы говорить не будете, — медленно и чётко произносит Антон, чтобы его позиция была максимально ясна, неожиданно не терпящим возражений тоном, обнажает клыки и тихо рычит, выражая тем самым подспудную угрозу. Паша хмурится, но продолжает молчать — теплота и снисхождение пропадают из его черт, и он становится тем, перед кем трепещут и кого боятся. — Это почему же? — ровно интересуется Паша, чуть склонив голову. — Потому что Арсений — омега, мой омега, — чеканит Антон, сжав кулаки, и Арс видит, как Паша опешивает, его брови взлетают вверх, и он уже хочет что-то сказать, но Шаст добивает, не дав ему опомниться, — и носит моего ребёнка. Поэтому если захочешь ему навредить, придётся перешагнуть через мой труп. У Арсения в горле застревает крик, а к глазам подкатывают слёзы от одной мысли, что Антон действительно может бросить опрометчивый вызов более сильному и погибнуть, защищая свою семью — этого Арс и боялся с самого начала, поэтому и скрывал правду. Меньше всего он хотел, чтобы Антон хоть как-то пострадал. — Антон, не надо, — встревает Арсений, но его голос вырывается жалким птичьим писком, и омегу начинает трясти. Антон не оборачивается, продолжая держать оборону, но вид Арсения привлекает внимание Паши. Тот делает шаг вперёд, вытянув к нему руку, но Антон не даёт ему приблизиться ещё, шагнув в сторону. — Сень, ты не переживай, дыши, всё хорошо, — успокаивающе тянет Паша, поймав его взгляд, и Арсений оседает на стул, действительно пытаясь унять дрожь. Сам же Воля хмуро оборачивается к Шасту, обращаясь к нему без прежней мягкости, почти строго. — Ты чего здесь устроил, Антон? Зачем Арсения перепугал? В его положении вокруг него на цыпочках ходить надо! — Да я же... — растерянно мямлит Антон, перестав хорохориться, и наконец оборачивается к Арсению, не до конца веря, что Паша не рвёт и мечет. — Арсень? — голос его проседает, и он в два шага оказывается рядом, склоняется к нему и окутывает теплом своих объятий. Арс цепляется за его футболку, жмётся всем телом и жмурится, когда его целуют в переносицу, нашёптывая извинения. Омега кивает болванчиком, не в силах сказать ни слова, и не отпускает истинного от себя ни на шаг. — Дядь Паш, я думал... — начинает Антон неуверенно, но Паша останавливает его жестом руки. — Вот ты как раз и не думал головой, Антон, — отрезает Воля, пронзив Шаста холодным взглядом, но почти сразу смягчается, вздохнув, и устало трёт переносицу. — Господи, да почему вы сразу ничего не сказали?.. Ещё и ребёнка успели заделать, Антон, ну куда это годится? Антон пристыженно молчит, потупив взгляд, и заговорить решается Арсений — а заодно и спросить, что вообще здесь происходит. — Ты прости, Паш, это моя вина, — начинает Арс, переведя дыхание, и говорит уже куда спокойнее, почти не дрожа. — Я омега с документами беты, а Серёжа мой друг, решивший мне помочь выбраться из нищеты. С его подачи я оказался здесь и нашёл истинного в Антоне. Паша удивлённо поглядывает на них по очереди, будто не верит, что их двоих могла свести судьба — истинные сейчас вообще большая редкость ввиду истребления омег, но всё же серьёзно кивает. — Понимаю, почему ты промолчал, можешь не объяснять. — Он делает короткую паузу, будто прикидывает, что сказать дальше, и пару минут спустя продолжает, хрустнув пальцами. — Меня можешь не бояться, я не собираюсь сдавать тебя полицаям или убивать, скорее наоборот. Мы здесь омег вроде как от жестокой судьбы укрываем, — с улыбкой поясняет он, словно пытается свести всё в шутку, но выходит как-то не очень. Арсений лупит на него глаза, чуть отстранив от себя Антона. — То есть как укрываете? Каких омег? — глупо переспрашивает он, чувствуя себя последним дураком. — Ну вот Катюша, к примеру, Дарина тоже, раньше Оксана была, но они переехали с мужем, — перечисляет Паша вполне обыденно, будто в этом нет ничего такого, а у Арсения весь мир переворачивается с ног на голову. Так вот откуда у Кати омежьи лекарства — это же объясняет, почему от них не исходит никакого запаха. — Этим начал заниматься ещё мой отец, но он только спонсировал по большей части, из омег здесь жила разве что тётя Майя, мама Антона. Я эту традицию продолжил. — И ты не боишься? — только и спрашивает Арсений тихо, уже окончательно успокоившийся. — У меня достаточно денег и власти, чтобы либо купить молчание, либо заставить молчать, — улыбается Воля расслабленно и привычно тепло, но мгновенно мрачнеет на последних словах, запнувшись. — Тебе же рассказывали про Маринку, маму Роберта? — В чьей комнате я живу? — уточняет Арс, чтобы быть уверенным. — Она самая. — Паша молчит какое-то время, возводит взгляд к потолку и продолжает с глубокой печалью в голосе. — Мне часто в жизни приходилось убивать, но только её смерть тяготит меня по сей день. Антон, до этого молча перебиравший волосы Арсения, впервые вскидывает голову и замирает в шоке, будто до этого ничто его не удивляло. — Это ты её убил? — сипит он в тихом ахуе, и Паша твёрдо кивает, поджав губы. — Мне пришлось, — и слышно, что ему действительно жаль, и он не маньяк, который за радость порежет тебя на куски; Арсений смотрит сочувственно и ждёт дальнейшего объяснения. — Сначала всё было замечательно, но потом ей доверили нашу общую тайну, и она слетела с катушек от страха. Говорила, что я собираюсь их всех угробить, хотела донести на меня легавым, а я повёлся, как мальчишка. Робу полтора года было, он её даже не запомнил. Арсений встаёт со своего места, мягко отстранив руки Антона, и подходит к Паше, чтобы обнять и разделить с ним эту тяжесть — тот бы никогда не попросил, но омега чувствует, что ему это нужно. Они стоят так несколько минут, и за это время гаснут звёзды и планеты сходят с оси — что-то неуловимо меняется, оставаясь прежним. — Кстати, Антох, — довольно тянет Паша, когда успокаивается, и подмигивает ему, переглянувшись с Арсением, — а ты не промах. Антон краснеет так, что со стороны кажется, будто у него приступ удушья, и Арсений хихикает, рукой поглаживая его по голове, наконец не стесняясь и не пытаясь ничего скрыть. Всё позади — ему едва верится, что он не убит, что Антон не пострадал, что их ребёнка не ждёт сиротливое детство и ужасная смерть в стенах дома малютки. Всё хорошо, впервые за долгое время он действительно может выдохнуть и перестать волноваться. — Так я могу остаться? — спрашивает Арсений, чуть улыбнувшись, и Антон притягивает его к себе, щёку устроив на его макушке и потираясь ласковым котом. — Ну насмешил, — бросает Паша, усмехаясь, и расправляет плечи. — Не можешь, а должен. Подожди ещё, расскажешь всем остальным, тебе прохода вообще не будет. Арсений, счастливо прижимаясь к тёплому телу Антона, не имеет на это никаких возражений.