Всё началось с ущелья Песни Войны

Хагон открывает глаза и бросает взгляд на грязное маленькое окошко, расположенное под самым потолком грубо сколоченной казармы — непроглядная ночная темень сменилась скудными предрассветными сумерками. Он настороженно прислушивается к голосистому храпу сослуживцев — ничто не смущает покоя солдат Орды — и легко спрыгивает с казарменных нар на дощатый пол; запускает пятерню в угольно-черные, жесткие, как щетина вепря, волосы и стягивает их на макушке в тугой пучок — ему не нравилась манера подстригаться коротко и уж тем более бриться на лысо, придавая себе сходство с запредельскими орками Скверны, череп которых ничего, кроме костистых шипов, не украшало. Говорили, что так Хагон больше походит на фермерского сынка, нежели на разведчика, но он никогда не отличался восприимчивостью к чужому мнению. Облачив в легкий доспех поджарое тело — орк отличался среди боевых товарищей отсутствием горы мускулов, ведь в открытую схватку он вступал нечасто, — ордынец скользнул в утро. Кивком поприветствовав дозорных — те держались навытяжку без единого сна в глазу, — Хагон прошел к стойлам и вывел дотошно выдрессированного верхового волка; тот не издал ни рыка, пока орк седлал его. Распоряжения касательно дальнейших своих действий он получил еще вчера — сегодняшний разведывательный рейд станет для Хагона последним на долгое, очень долгое время, вплоть до того момента, когда раненые смогут вернуться в строй и занять свое место на передовой, продолжив бои за лесопилку. Ступив под сень ясеней, орк свернул с проторенной тропы, ведущей от заставы Расщепленного Дерева в сторону Степей, и углубился в густой лес. Хагон был бесконечно далек от того, чтобы питать восторг к прибежищу ночных эльфов, однако бродить по тихим рощам, выслеживая длиннобровых, ему нравилось несравнимо больше, чем патрулировать подходы к лесопилке Песни Войны, где слух резал неумолчный визг многочисленных пил гоблинских крошшеров, превращая некогда заросшую чащобу в безжизненные вырубки. Он не терзался укорами совести, наблюдая за тем, как древесное раздолье сменяется чередой трухлявых пней, и все же, если бы солдатская служба не была его единственным источником дохода, Хагон предпочел бы не переступать границ Ясеневого леса. Конечно, орк в расцвете сил не может не быть честолюбив — стяжание боевой славы многие его сослуживцы избрали единственным своим смыслом жизни, но только не Хагон. Он вообще никогда не впадал в то исступленное неистовство, в которое впадали его товарищи, готовые живьем растерзать любого попавшегося на глаза противника. Что он, дикий вепрь, чтобы в лобовую нестись на длиннобрового поганца, замаячившего на горизонте? Нет, орк предпочитал добывать себе награды иным способом — гораздо более коварным, как считал его отец, но оттого не менее действенным. Наметанный глаз обежал раскинувшийся на сотню футов луг и заметил, помимо лежки большого зверя — скорее всего, оленя, — торчком стоявшую траву. Подойдя поближе, Хагон растянул толстые губы в оскале — недавно притулившийся на этой полянке длиннобровый, якобы решив замести следы своего присутствия, выпрямил каждую примятую травинку собственноручно. Там, где вечером побывал один эльф, утром неподалеку жди десять. Несмотря на свою природную осмотрительность и интеллектуальное превосходство, длиннобровые любили прибегать к одному и тому же маневру — пустив передовой отряд одной тропой, они устраивали засаду на подходе к другой, расположенной чуть поодаль от первой; таким образом, пустившиеся по ложному следу ордынские разведчики заводили своих рубак в непролазную чащу, а стоило повернуть назад, как из укрытия выскакивали эльфийские головорезы. Хагон развернулся в прямо противоположную от обманки сторону и, пригнувшись, чтобы раскидистые деревья не задевали его непокрытую голову, принялся выискивать менее заметные, зато более правдивые признаки присутствия длиннобровых в этой части леса. Вот бережно убрана паутинка с нераскрывшегося бутона магорозы, а здесь беличье дупло заботливо доверху наполнено орешками — ох уж эта беззаветная любовь к природе, сколь многих эльфов она выдала с головой! Проследив за тем, куда ведут эти приметы, Хагон мысленно отметил отлично подходившие для засады заросли сталецвета, затем задрал голову наверх — и, прищурившись, рассмотрел высоко в кронах вековых ясеней затаившегося лазутчика, чей взгляд был устремлен на дорожный тракт. Напасть сейчас — значит расстроить иллюзию того, что ордынские кретины клюнули на обманку и готовы сунуться в расставленные для них сети. Нет, Хагон поступит гораздо хитрее — берсерки покрепче ринутся навстречу поманившим их блеском заточенных кинжалов длиннобровым, а его бойцы обойдут засаду, устроенную в кущах сталецвета, со стороны цепи холмов, и застанут притаившихся поганцев врасплох, ударив прямо в тыл. Хагону говорили, что в его методах ведения боя нет чести. Но разве честь не в том, чтобы добросовестно исполнять свой воинский долг? Разве его методы не способствуют тому, что длиннобровых в Ясеневом лесу становится все меньше, а орочьих ставок — все больше? Пожалуй, он как никто поспособствовал тому, чтобы Орда прибрала к рукам ценные древесные насаждения и тем самым повысила свои шансы на славную победу в грядущих сражениях. Скрывшись под покровом лесного полога — прятаться в тенях горазды не только эльфы, — Хагон вернулся на пробудившуюся к жизни заставу. К тому времени совсем рассвело — правда, тут тебе не степные просторы, и солнце очень скупо пробивается сквозь кружево ясеней. Настала пора посвятить товарищей в детали предстоящей вылазки, а потом… А потом кожаный доспех сменить на латные щитки, вместо добротных ножей взять в руки зазубренные топоры — и, расформировав мобильный разведывательный взвод, занять место в рядах пехоты. Клан Песни Войны выразился совершенно недвусмысленно, приказав нахрапом взять ущелье, чью стратегическую важность не подвергал сомнениям ни один ордынец… почти ни один. По мнению Хагона, все силы стоит бросить на охрану лесопилки и заготовку древесины, после чего свернуть ордынские опорные пункты и убраться подальше от длиннобровых, которые бы тут же кинулись восстанавливать вырубленные рощи. А через пару лет, когда заготовленные штабеля древесины иссякнут, можно было бы вторгнуться в Ясеневый лес снова и распилить на нужды Орды все то, что успеет к тому времени вырасти — это было бы гораздо разумнее, чем пытаться на постоянной основе удерживать под своей пятой эти обширные территории. Но возражать командованию, особенно такому свирепому, каким был воинственный орочий клан, — чистой воды самоубийство, и Хагон, вообще отличавшийся молчаливостью, смолчал даже тогда, когда приказ был зачитан во всеуслышание. Ему, в общем-то, плевать, как и с кем воевать — лишь бы жалование платили вовремя, да товарищи возвращались с полей живыми — а уж какой недальновидностью грешит командование, не его дело… Хагон отогнал от себя назойливые мысли и принял свой обычный сосредоточенный вид, затем обернулся к затаившимся бойцам за своей спиной и чуть заметно кивнул им — те сию же секунду бесшумно рассредоточились по тенистым окрестностям. Со стороны незащищенной подлеском полянки послышались боевые кличи, сверкнули лезвия широких ятаганов, после чего показались тяжело экипированные ордынцы. Раздался зычный приказ на дарнасском, воздух разрезал свист спущенной тетивы — и наконечники стрел с треском переломились об отполированные до блеска латные нагрудники рубак; тогда из буйных зарослей отцветших кустарников выскочили эльфийские поганцы… и один из них тут же повалился навзничь, захлебываясь предсмертным хрипом — метательный нож вонзился глубоко в гортань. Оставаясь совершенно безмолвным, Хагон обмотал руки яркими тряпками и принялся руководить ходом боя размашистыми жестами — в поднявшемся хоре возгласов его приказы не достигли бы слуха товарищей, зато их глаза отлично различали алое тряпье на фоне темных лиственных покровов. Конечно, он стал отличной мишенью для вражеских лучников — но опытный орк без труда уворачивался от летевших в него стрел, чью траекторию было нетрудно предсказать, учитывая, что он с самого утра вызнал местоположение всех стрелковых позиций противника. К тому же, каждая часть тела была укреплена толстенными накладками, заказанными намедни у бронника. Хагон не уставал поражаться дарнасцам. Длиннобровые вопили свои воинственные кличи не тише резаной свиньи, беспорядочно размахивая оружием — и при том считали орков отсталой расой! А тот факт, что их заросшие мужики без задних ног дрыхли в Изумрудном сне, пока худосочные девчушки в плохо прикрывавшей уязвимые места броне рассекали верхом на кошках по девственным чащобам, и вовсе забавлял разведчика. Без особых усилий устраняя одну приближавшуюся к нему угрозу за другой легкими взмахами лезвия, Хагон откровенно заскучал. Повадки степного льва он и то знал хуже, чем ужимки длиннобровых! Слишком пылки нарочито изящные движения; слишком беспечна техника боя; слишком много праведного негодования в сиявшем лунным светом взгляде. Он-то считал, что эмоции только отвлекают солдата, и голова всегда должна оставаться ясной. Наверное, поэтому все, что видели ночные эльфы перед тем, как их души возносились в чертоги Элуны, был холодный, сосредоточенный взгляд янтарных глаз. Обезглавив поверженных эльфов — за каждую принесенную Всадникам Песни Войны остроухую голову можно было выручить неплохую цену, — ордынский отряд зарыл в ближайшем овраге трупы, чтобы зараза разложения не дошла до заставы, и скрылся так же молниеносно, как учинил кровавую расправу.

***

Сабрин нетерпеливо елозила на своем месте, кусая полные губки. Она готова хоть сейчас ринуться в бой и предстать в образе карающей длани Элуны, чтобы обрушить на головы дикарей, не питавших и толики почтения к природе, всю тяжесть отмщения Среброкрылых! К сожалению, нынешний капитан часовых, не снимавший с себя полного доспеха даже на время сна, не разделял ее рвения. Сурово поджав губы, эта немолодая эльфийка с коротко остриженными розоватыми волосами мерила собранных под ее эгидой Среброкрылых беспристрастными льдистыми глазами и выдерживала долгую, всем действующую на нервы паузу. Но никто не смел прервать молчание Темперанс Твердой Руки, кроме самой Темперанс Твердой Руки. На собраниях она никогда не говорила о том, что все и так знали. В восточной части Ясеневого леса сложилось отчаянное положение — она молчала. Очередной взвод лазутчиков, направленных на разведку прилежащих к лесопилке территорий, пропал без вести — она молчала. Назревает ожесточенная битва за ущелье, которое клан Песни Войны имел наглость провозгласить своим — она молчала. Так о чем же было говорить? О конкретном плане действий, единолично разработанном Темперанс и одобренном ею же в одностороннем порядке. Плане, в котором не было ни одного изъяна, если только каждый его пункт будет выполнен с неукоснительной точностью. — Займем позиции с ночи, — не скрывая стальных ноток, неизменно присутствовавших в ее монотонном голосе, произнесла наконец Темперанс и указала острым ногтем на карте, разложенной на длинном дубовом столе, местоположение упомянутых позиций. — Рота Луриэль — левый фланг; рота Майтис — правый; рота Сабрин… Та в предвкушении подалась вперед, широко распахнутые глаза зажглись золотистым свечением — неужели ей доверят удерживать центр?! — …остается в резерве, — докончила Темперанс и невозмутимо проследила за тем, как славившаяся излишней пылкостью эльфийка, откинувшись на резной стул, бурчит под нос проклятья. Исполненный негодования восклик через три… два… — НО ПОЧЕМУ?! — не сумев удержать бедовый язык за зубами, взвизгнула Сабрин, вскакивая на ноги. Подруги принялись шикать на нее и тщетно пытаться усадить за стол, однако эльфийка уперлась кулаками в столешницу и принялась буравить капитана Среброкрылых насупленным взглядом золотистых глаз. — Это приказ, — ответила Темперанс. — Ты же не хочешь попасть под трибунал? — шепнула Луриэль, дергая подругу за рукав. Та плюхнулась обратно на стул и недовольно скрестила руки на груди, всем своим видом давая понять, как мало для нее значат приказы. В общем-то, именно на это Темперанс и рассчитывала. Дай этой строптивице указание атаковать последней — и она бросится в бой еще до того, как построится шеренга лучников; вели ей не вступать в битву вовсе — и есть надежда, что Пелена Ночи накроет своим неистовым шквалом вражеские ряды только после того, как отзвучит первый сигнал боевого рожка. Бой за ущелье Песни Войны обещает стать решающим — как бы не болело сердце за каждую понесенную потерю, победа в этой схватке может переломить ход всей войны — войны затяжной и утомительной. Не время размениваться на мелочи, действуя наверняка — время обратить на пользу Дарнасу погибельную жажду славы таких воительниц, как Сабрин, способных смести все на своем пути. — Три сигнала, — продолжала инструктаж в свойственной ей лаконичной манере Темперанс. — Первый — стрелковый залп; второй — перепостроение и атака в ближнем бою; третий — выход на поле боя кавалерии… Сабрин не слушала — она намечала свою собственную тактику, поглядывая на карту ущелья. Несомненно, ордынцы захотят перехватить инициативу и атаковать первыми, но она уж постарается опередить их! Впрочем, есть опасность, что, слишком ретиво двинувшись вперед со своей ротой, она подведет часовых под стрелы Майтис, в результате чего часовые понесут потери еще до того, как схлестнутся с кланом Песни Войны… но любое тактическое преимущество стоит жертв. Бескровным может быть только трусливое бегство. Пожалуй, лишь Сабрин отличалась столь же несгибаемой волей, что и капитан Среброкрылых. Несмотря на полярные взгляды на методы ведения войны, они обе не стремились ни к чему, кроме победы ради благополучия своего народа.

***

Хагон смачно харкнул в грязь, когда клановый вождь принялся орать нескладную речь о благополучии Орды, которому станет отличным подспорьем победа в предстоящем сражении. Орку в данный момент не было никакого дела до Орды и ее благополучия — он отвык от лат и чувствовал себя до ужаса стесненно, а свобода движений для хорошего бойца значит столько же, сколько для хорошего плясуна — от этого может зависеть его жизнь. А рисковать жизнью ради совершенно бесплотной славы, не выраженной в золотых монетах, которые он мог отослать отцу на ферму, Хагон не станет. К тому же ставка клана Песни Войны, которую ему вместе с прочими рубаками предстояло оборонять, отличалась страшно запутанной планировкой. Входы, выходы, тупики… И за каждым поворотом может притаиться длиннобровый… Радовало то, что аванпост Среброкрылых тоже являл собой лабиринт коридоров и тоннелей — об этом орк мог судить по тому, что успел разглядеть своими зоркими глазами с дозорной вышки. По горланистой команде строй сомкнулся — и Хагон оказался зажат между шипастыми наплечниками товарищей. Нет, эта теснота его абсолютно не устраивает! Его топору нужен размах, если он хочет выжить в предстоящей суматохе! Ну ничего, стоит только завидеть ряды остроухих, как он «браво» кинется в атаку и дальше будет действовать по обстоятельствам. Лучше, конечно, держаться кромки ущелья — ближе к центру схватка всегда самая жаркая и самая беспорядочная, а такие условия годятся разве что для безмозглых берсерков… Янтарные глаза орка сощурились, когда он взял топор на изготовку, и оценили боевое построение Среброкрылых по ту сторону ущелья. Стандартный полумесяц: лучницы притаились на возвышенностях, а у подножий их место заняли метатели глеф — опасные боевые машины, способные начисто выкосить всю вражескую шеренгу с расстояния полета стрелы; по обе стороны от них — легкая пехота, потому как тяжеловооруженные часовые восседают на проворных саблезубах, прикрывая тыл; но они не вступят в бой, пока не грянет первый залп… Хагон охнул от неожиданности — и ему вторило рычание кланового вождя. Что за черт?! Не успел прозвучать сигнал к наступлению, как оголтелая рота всадниц вырвалась вперед! Неужто они, могучая Орда, будут стоять столбом и позволят длиннобровым беспрепятственно занять центр ущелья?! — ЛОКТАР О’ГАР!!! — взревел Хагон и бросился навстречу Среброкрылым; вслед за ним, оставляя позади безуспешно призывавшего к дисциплине командира, метнулись с воодушевленным кличем на устах все прочие рубаки. Всадницы, ничуть не устрашенные видом впавшей в исступление вражеской пехоты, не повернули вспять и не замешкались — наоборот, с веселым гиканьем взяли клинки наотлет и во весь опор вспороли нестройную шеренгу рубак. Хагон успел вовремя пригнуть голову и тем самым сохранил ее на плечах; метнувшись с пути озверевшего саблезуба, орк, рыча, скинул с себя тяжеловесные щитки и расправил затекшие плечи. Рукоять припрятанного за спиной одноручного топора скользнула в огрубелую руку; несколько выбившихся угольно-черных прядей спали на покрытый испариной широкий лоб; янтарные глаза прикинули, откуда следует ждать следующего удара… И обух первого топора легким движением выбил из седла ретивую наездницу, в то время как зазубренное лезвие второго гладко вошло в ее округлый череп. Размазав брызги алой крови по лицу, на котором расцвел хищный оскал, Хагон принялся за дело с привычной сосредоточенностью. Он не получал никакого изощренного удовольствия от насилия как такового, но что ему действительно нравилось, так это раз за разом блестяще решать в свою пользу непростую задачу — вусмерть облапошивать длиннобровых. Щедрые на хитрости и уловки, изворотливые и пронырливые кал’дорай, однако, не имели ни единого шанса против коварных обманок разведчика, который большую часть своей военной карьеры провел, вынюхивая и обращая по-эльфийски утонченные козни против самих эльфов. Засвистели стрелы — недолго думая, орк прикрылся разрубленной, еще вопившей в предсмертной агонии воительницей и остался невредим, в то время как стоявшие поодаль соратники повалились навзничь, вдосталь нашпигованные стрелами. Отбросив свой импровизированный «щит» в сторону, Хагон, методично парируя один выпад за другим, принялся пробиваться к аванпосту — того, кто первым захватит вражеский флаг, наградят отличным обмундированием.

***

Сабрин переполняла злая радость — именно здесь ее место, в самом эпицентре событий, а не в каком-то там резерве! Именно здесь она и ее товарки нужны больше всего! Лишь они способны справиться с тем остервенением, с которым сражались ордынцы! Краем глаза она заметила те обворожительно точные, неуловимые взгляду выпады, которые отличали манеру боя Темперанс Твердой Руки. Ни одного лишнего движения, которое бы сопровождалось непозволительно вульгарным, варварским воскликом; чистейшее парирование, сбивающее оппонента с толку; беспощадная, молниеносная расправа… О Элуна! Неужто сам капитан Среброкрылых прикрывает тыл своевольной, пошедшей против устава эльфийки?! Сабрин, разрубив надвое пытавшегося стянуть ее с саблезуба тролля, обернулась к Темперанс, чтобы крикнуть ей слова благодарности… И завизжала от страха, когда встретилась с холодными, невозмутимыми, как у мертвеца, янтарными глазами орка.

***

Хагон обомлел, когда вместо привычной эльфийской увертливости, на которую у него всегда припасена пара приемов, встретил исполненную подлинной боевой страсти атаку в лоб, которую, впрочем, без труда заблокировал рукоятью топора, окованной прочной сталью. Но, кажется, его противница — точно ли она его противница? не может ли это быть орчиха, переодетая в мундир часового? — потеряла остатки самообладания и обрушила на Хагона целую серию яростных ударов с такой лютой безудержностью, что он едва увернулся от летевших в его сторону лезвий. Чувствуя, как пятится назад, орк утробно зарычал — ну уж нет, он не уступит длиннобровой девчонке! Она создана из плоти и крови, как и все те, кого он сегодня поверг в грязь, а значит, она уязвима, какими бы неистовыми ни были ее выпады!

***

О Элуна! Даруй спасение от этого бездушного, неуязвимого чудовища, с которым она имела глупость ввязаться в поединок! Чем ближе он к ней подбирается, тем сильнее сжимается малодушное сердце Сабрин и тем больше разгорается в ней пыл, подогретый жаждой жизни! Она зажмурилась и, вопя от захлестнувшей ее волны страха перед смертью, уготовленной для нее зазубренными лезвиями багряных от пролитой крови топоров, закружилась волчком, отдаваясь на произвол злому року, загнавшему ее в объятья отчаянной битвы…

***

Хагон, с интересом приподнимая брови, отпрянул от часовой, чья оскалившаяся матовыми лезвиями изогнутых клинков пляска не подпускала его ни на шаг. Склонив голову набок, он прищурился и разглядел просвет в вихре, который являла собой ополоумевшая эльфийка, а затем, примерившись, рубанул по этому месту топором…

***

У Сабрин перехватило дыхание, когда орк выбил у нее из рук одну из глеф. Та, переломившись надвое, вонзилась в землю в дюжине ярдов от эльфийки; через мгновение рядом с глефой приземлилось и лезвие затупившегося топора, слетевшего с обуха.

***

Она охнула и подивилась тому, что ее возглас прозвучал хриплым эхом…

***

Он охнул и изумился тому, что его вскрик ввинтился в уши звонким воскликом…

***

Они переглянулись и, спохватившись, заняли боевую стойку, заводя за спину безоружную руку для равновесия.

***

Никогда прежде Сабрин не доводилось фехтовать глефой. До чего же неприступна защита этого проклятого орка!

***

Никогда прежде Хагон не проводил атак, рассчитанных на ятаган, топором. До чего же отточено у чертовой длиннобровой нападение!

***

Сабрин забыла о том, где она находится — забыла о шуме битвы, развернувшейся вокруг; забыла о возложенной на нее миссии; забыла о судьбе своего народа. Весь мир — в янтарных, не сводящих с нее взгляда, глазах.

***

Хагон выбросил из головы все, что могло отвлечь его от золотистого сияния глаз напротив — выбросил опасность, царившую на гудевшем сталью поле боя; выбросил свои намерения по захвату флага; в ту же кучу полетели и мысли о боевых наградах, продав которые отец мог бы залатать крышу своей лачуги. Весь мир — на острие глефы, траекторию которой он не мог предсказать, как ни пытался.

***

«Почему я не в силах сразить тебя?! Ничто и никогда не задерживалось на моем пути!» — думала Сабрин, лихо разя открывшийся для атаки живот орка, и остатки ее рассудка потонули в горячем тумане осознания такой простой и вместе с тем такой непостижимой истины…

***

«Почему ты не поддаешься разгадке? Я обвел вокруг пальца сотни твоих сородичей!» — размышлял Хагон, в мгновение ока парируя сноровистый удар, как вдруг его до мурашек прошибло озарение…

***

— Ты — тот достойный противник… — …которого у меня никогда не было! Сабрин заливисто расхохоталась — будь тысячи раз проклято это ущелье, ей дела нет до того, какие надежды возлагают на нее Среброкрылые, если сию минуту, на этом самом месте она наконец может драться в полную силу! Хагон фыркнул со смеху — не все ли равно, чем закончится эта чертова битва, если здесь и сейчас он заполучил в свое распоряжение неукротимого зверя, никак не желавшего угодить в капкан? Противный скрежет двух накрепко сцепившихся в клин лезвий — и вот порочный союз глефы и топора отброшен в сторону. По-кошачьи гибкое, будто бы лишенное костей тело ловко ускользает от тяжелых, крепко стиснутых кулаков, способных выбить дух с одного точного удара; впалые бока вовремя уходят с траектории движения изящной бледной ладони, изумляющей скрытой в ней мощью. Он хватает ее запястье — и она чудом выворачивается из его цепкой хватки; она ныряет под его руку, намереваясь провести удушающий прием со спины — и он вовремя оборачивается, успевая блокировать удар. Пот течет солеными ручьями по распаленному лицу эльфийки; от обнаженного торса запыхавшегося орка идет пар — но как можно повиноваться приказу к отступлению, которое в унисон трубят сигнальные рожки! Как можно оставить позади эту изнурительную, обреченную на ничью дуэль! Сабрин бросает взгляд на часовых, мчащихся ей на выручку, и — что только взбрело ей в голову! — спешит загородить орка собой… Хагон оборачивается к рубакам, отправленным командиром взвода ему на подмогу и — сам не зная, зачем — преграждает им путь… БАМ! — и вот они стоят спина к спине, тяжело дыша, а по обе стороны от них — заклятые враги, в груди которых клокочет непримиримая ненависть. Сабрин беззащитно вжалась в широкую спину орка; ей показалось, что она чувствует, как бешено колотится о ребра его сердце… Хагон замер. Чье это сердце трепещет? Ее ли? Не важно! Не время дрожать от страха, время действовать, если они не хотят, чтобы их зажали в тиски два противоборствующих отряда, разгоряченных битвой! Он сгреб в охапку поднявшую визг эльфийку, поклявшись лишить ее жизни только в равном поединке один на один, и кувырком откатился под укрытие огромного пня, оставшегося от векового ясеня. Предоставив вооруженным до зубов представителям обеих фракций, озадаченных подобным поворотом событий, выяснять отношения между собой, Хагон забросил голосившую Среброкрылую на плечо и припустил вверх по рваной цепи невысоких холмов, обрамлявших ущелье — только бы успеть нырнуть в спасительную тень упиравшихся в небесную высь деревьев! Сабрин чуть ли не захлебывалась душным, спертым, загустевшим от запахов пота и крови воздухом. Ее всю трясло. Она приоткрыла глаза и поспешно зажмурила их обратно — горизонт скачет так, что ее начало мутить. В ушах свистит ветер, перемежаясь хриплым, тяжелым дыханием — чужим дыханием, насколько могла судить эльфийка. Она застонала от облегчения, когда ее горевшее от изнеможения тело опустили на прохладный ковер опавшей ясеневой листвы; раскрасневшееся лицо окропила живительная влага родника, чье журчание чуткий слух уловил в нескольких футах. Переведя дух, Сабрин подняла тяжелые, налитые усталостью веки — и вскрикнула, когда увидела склонившуюся над ней клыкастую морду; ладонь хлестко прошлась по щеке, покрытой угольно-черной щетиной… Хагон прыснул со смеху. Кому расскажи — не поверят, что первым достигшим своей цели ударом самой свирепой противницы из всех, что ему встречались, стала пощечина. — Только не визжи, — буркнул он раззявившей рот часовой и плеснул ей в лицо еще одной пригоршней родниковой воды. Та оторопело проморгалась. — Ты… — неуверенно вымолвила она, приподнимаясь на локте. — Ты знаешь дарнасский? Он пожал плечами. Если бы он не знал языка, на котором балаболили длиннобровые — какой бы он был разведчик? Бесстрашно повернувшись к Среброкрылой спиной, Хагон опустился перед родником на корточки и, урча от блаженства, хорошенько умылся. Все-таки обилие воды, отличающее эльфийские леса, ему по нраву. Когда он закончил с водными процедурами, смыв с себя толстый слой пота и крови, то встряхнул головой, распуская волосы цвета воронова крыла, и уселся напротив эльфийки. Та не решалась поднять на него глаза, зардевшись густым румянцем. Спиной она прильнула к древесной коре ясеневого ствола, а руками обняла подтянутые к груди острые коленки. — Я… — она кашлянула в кулак, прочищая горло. — Я должна вернуться в рощу Среброкрылых… — Возвращайся, — равнодушно откликнулся орк. — Н-но… — Сабрин подняла на него подернутые золотистым свечением миндалевидные глаза и попыталась найти ту причину, почему она этого еще не сделала. — Но я понятия не имею, куда ты меня притащил! — В родном лесу не заплутаешь. Сабрин отвела взгляд и принялась кусать полные губы — дурная привычка, которую, тем не менее, многие находили соблазнительной… Ей стало до светлячков интересно, находит ли это соблазнительным развалившийся напротив нее поджарый, без унции лишнего жира, орк? Она одернула себя — такие крамольные мысли не должны посещать голову потомка кал’дорай! И все же, они неотвязно вертелись на уме, а скоро завертятся… — Скажи! — воскликнула Сабрин. — Я тебе нравлюсь?! …и на языке. Хагон поперхнулся пригоршней воды, которую успел пригубить, и зашелся хриплым кашлем. Эта длиннобровая невидаль не устает его поражать… Откашлявшись, орк сощурил янтарные глаза и присмотрелся к отлично сложенной эльфийке. Впрочем, сложением она мало походила на эльфийку. Конечно, она была безупречно стройной и гибкой, как лоза удавника, и все же ее формы были не в пример пышнее, чем у тех девушек, которых целыми ватагами отправлял на тот свет разведчик. — Говори же! — нетерпеливо приказала часовая, подаваясь вперед; длинные густые брови сурово сошлись к переносице. — Да или нет?! — От моего ответа что-то зависит? — подпирая щетинистый подбородок кулаком, откликнулся орк, залюбовавшись девушкой. Впрочем, стоит ей предпринять попытку к убийству — и он без всяких сожалений проломит ей череп, не пощадив красоты тонких черт заостренного лица. — Конечно зависит! — вскинулась Сабрин. — Иначе я бы не спрашивала! Толстые губы Хагона, обычно угрюмо поджатые, тронула едва заметная усмешка. Что это была за ночная эльфийка, которую волнует мнение невежественного варвара? — Да, — признал орк и насилу удержался от того, чтобы не уронить челюсть, когда увидел, как эльфийка игриво накручивает на палец локон блестевших, как водная гладь на солнце, волос и хихикает, будто ее обласкали галантным комплиментом. — Я так и знала! — радостно хлопнув в ладоши, взвизгнула Сабрин. Мама всегда говорила ей, что такую красавицу, как Сабрин, еще поискать; жаль только, выбранный мамой жених вот уже несколько десятилетий как покоится в Изумрудном сне и лишен возможности наслаждаться красотой своей невесты… — Ты мне тоже нравишься! — запамятовав, что говорит с орком, которых мама советовала обезглавливать без всякого промедления, призналась эльфийка и порывисто подалась еще ближе. — Орки такие приземистые крепыши, и морда у них зверская, а ты такой… такой… Она не сразу обратила внимание, что на ее талию опустилась грубоватая ладонь, а когда обратила, то решила не придавать этому значения. — Молчаливый… — прошептала она. Если Сабрин попадался немногословный собеседник — она всегда спускала язык со штопора! — А знаешь, я люблю оленину. Другие девушки предпочитают овощную диету, но я очень много тренируюсь — в моем рационе обязательно должен быть белок. Эльфийка вздрогнула, когда жилистые пальцы бережно огладили изгиб ее бедра и коснулись колена — ощущения были довольно приятными. — Мне редко удается применить все разученные приемы во время дружеского поединка — довольно хилые у меня друзья, — беспечно щебетала она, послушно опускаясь на мягкий покров дикорастущих трав по велению орочьих рук, ненавязчиво сжавших ее плечи. — Одна только Темперанс — до чего же противная тетка, ты бы знал! — могла бы стать мне достойным оппонентом, однако… а-ах! Никто и никогда еще не касался ее… там. Даже через плотную ткань простеганных брючин она ощутила это легкое касание, а вместе с ним — прилив влажного жара. — Однако? — напомнил орк, нависая над девушкой, чье сбитое дыхание ласкало ему слух не меньше мелодичного лепета. — О-однако Темперанс отнекивается тем, что ей не до того… — освобождаясь от ставшего невыносимо тесным доспеха, продолжила Сабрин. — Иногда… — она тихонько застонала, когда по ее оголенным ключицам прошлись толстые губы орка, а торчавшие вверх клыки оцарапали бледную бархатистую кожу. — Она устраивает… показательные поединки… Эльфийка издала протяжный, полный незнакомого ей прежде вожделения стон и, зарывшись пальцами в угольно-черную гриву, требовательнее прижала голову ордынца к своей груди. — Но никто… — хрипела Сабрин по мере того как горячий язык очерчивал ее ребра. — И никогда… Не любил битву… Так страстно… Как всегда… Любила… Я! Она восторженно заверещала, когда клыкастая голова, устроившись между ее коленей, приникла к средоточию того пыла, который, растекшись по ее телу, требовал той ласки, которой еще долго, бесконечно долго не подарит ей жених. О Элуна! Это было прекраснее любой пережитой ею битвы! Сабрин накрыла тонкими пальцами до боли стискивавшие ее бедра огрубелые ладони разведчика и, запрокинув голову, подалась навстречу его толстым губам, чувствуя, как на лоне расцветают налитые пульсирующей кровью бутоны. Глубоко погрузившемуся в нее языку орка было тесно. Как, обладая такими пленительными формами, можно было оставаться девственной?! Это необходимо исправить. Судя по той свирепости, что он в ней обнаружил во время битвы за ущелье Песни Войны, ей понравится топорная страсть, с которой ложатся в постель орки. И Хагон, хорошенько исследовав то, с чем ему придется иметь дело, решительно отстранился от разомлевшей эльфийки, переставшей неумолчно трещать. Затем он вытер тыльной стороной ладони соленые губы и одним легким взмахом перевернул Среброкрылую на живот. Его протертые сапоги и распоясанные брюки, меж тем, оказались брошены неподалеку от доспеха часовой. Та, стоило ему прижаться пахом к аппетитно округлым ягодицам, испуганно вскрикнула, будто очнулась от сладкого сна и оказалась в кошмарной реальности. Орк замер. Чинить насилие ему не хотелось — эта девчонка ему и башку оторвать может! — а потому он решил дождаться однозначного согласия. Ждать, думалось ему, придется недолго. — Ты… — поежившись, на грани слышимости проговорила эльфийка. — У тебя есть имя? — Хагон, — ответил орк и оперся локтями о лиственный ковер под эльфийкой. Ему не хотелось наваливаться на нее всем телом до тех пор, пока она сама об этом не попросит. — Хагон… — эхом повторила девушка. Она ощущала затылком горячее дыхание нависшего над ней орка и не понимала, почему ей приятен шелест этого дыхания; чувствовала, что готово вот-вот войти в нее, но не хотела этому препятствовать; наконец, тот узел, что невыносимо туго скрутил низ ее живота, прижатого к прохладной земле, подсказал ей, чего она хочет. — М-может…может, обнимешь меня, Хагон? Сабрин охнула, когда одна из его рук в то же мгновение обвила ее талию, и жилистые пальцы грубо, до синяков, впились в шелковистую кожу груди. — А у тебя есть имя? — щекоча дыханием острое ушко, от чего по загривку эльфийки прошла приятная дрожь, спросил Хагон. — Сабрин, — сглотнув ком в горле, прошептала та и выгнула спину дугой. — Прошу тебя, Хагон… Долго просить не пришлось — имя орка потонуло в утробном стоне, и Сабрин беззаветно отдалась ритмичным, до самого нутра пронизывавшим движениям — неистовым, как их сегодняшняя схватка. Окажется ли ее жених способным на этот бешеный темп? Вряд ли — уж слишком мягкотел был этот юноша. И что мама в нем нашла?.. Впрочем, мысли о женихе, равно как и о маме, довольно быстро сменились отупляющим дурманом. Теснее прижавшись к ордынцу, Сабрин принялась остервенело, до крови расцарапывать крепко удерживавшие ее руки — и добилась того, что разведчик навалился на нее всем своим весом. Вдруг Сабрин вывернулась из-под него и схватила за клык, привлекая к себе. Последовавший затем грязный поцелуй окончательно убедил орка в том, что он может не сдерживаться — и вскоре эльфийка, без тени смущения сплетая свой ловкий язычок с языком ордынца, восторженно замычала от удовольствия. Наконец-то с ней обращаются не как с фарфоровой куколкой! Наконец-то в ней признали женщину, достойную познать мужчину! Наконец-то она может быть собой и не стыдиться того, что эта животная грубость, эта варварская жестокость, эта исступленная страсть уносит ее на вершины блаженства! Он мучительно мял ее грудь, и она поощряла его громкими воскликами; лупил по ягодицам, и она восторженно кричала; накрутив на могучий кулак ее длинные волосы, притянул к себе и принялся терзать укусами гибкую бледную шею — и она завопила от счастья. Предчувствуя развязку, орк хотел отстраниться от девушки, но она не позволила ему этого — и облегченно выдохнула лишь тогда, когда усталое лоно вдосталь наполнила теплая, густая влага, обволакивая нывшие болью стенки. В то мгновение Сабрин было харкать на последствия. Когда минутой позже эльфийка как ни в чем не бывало взяла орка за руку и повлекла за собой к водоему для совместного купания, он ответил ей до того недоуменным взглядом, что Сабрин не удержалась от заливистого, добродушного хохота. — Что с тобой? Неужто совестно? — она шаловливо подмигнула ему. — Не бойся — это станет нашей тайной… По грудь окунувшись в воду, Хагон вздрогнул — его шею оплели бледные руки эльфийки, а на лице девушки заиграла хищная улыбка. — А как это происходит в воде? — прошептала она в его приоткрытые губы и, не дожидаясь ответа, приникла к ним очередным разнузданным поцелуем…