Солнечно-осенний сборник (Сяньцинтябрь)

Вэнь Цин моет руки. Складывается в глубоком поклоне перед горным ручьём, опускает в него руки по локоть. Ледяная вода обжигает в первый миг, а потом ничего, словно тело больше не принадлежит Вэнь Цин. Она бесплотный дух без единого чувства, но всё ещё моет эти свои-чужие руки. Трёт ладони до покраснения, скоблит под ногтями, а кровь не исчезает — намертво прикипела к коже, вцепилась навечным напоминанием. Вэнь Цин всхлипывает, своя-чужая грудь сотрясается, свое-чужое горло сжимается в спазме. Почему… Она не слышит шагов и голос. Только когда кто-то оттаскивает её от воды, начинает вырываться, стремясь обратно. Она не отмыла! Кровь ещё… Ещё стекает с пальцев тёплая, но уже мёртвая кровь. Протесты Вэнь Цин бессмысленны, свое-чужое тело предаёт и обмякает. Бесполезное. Слабое. Глупое. Её несут на руках, мимо пруда с одним лотосом, мимо пещеры Усмирения Демона, мимо грядок с редисом, мимо собственного домика Вэнь Цин. Она смотрит на их маленькую деревеньку и не узнаёт — всё всегда было таким серым? Разве лотосы не должны быть нежными и розовыми, а вяленькие листочки редиса зелёными? Почему… Не успевает додумать, мир меркнет — её заносят в домик бабушки, укладывают на кровать. Придавливают одеялом, а затем вторым. Наверное, чтобы Вэнь Цин не вылетела из своего-чужого тела. Два человека — две тени в уголке глаза, их голоса как шелест ветра в листьях, требуют от Вэнь Цин чего-то. С огромным усилием Вэнь Цин вытаскивает из-под одеяла руки, разглядывает бурую грязь под ногтями. Почему… … кровь не отмывается? … он умер? — Почему я не могу плакать? — хрипит она. Шелест стихает, тени движутся над Вэнь Цин, снова убирают её руки под одеяло. В этот раз она слышит: — Надо отогреть. Когда принесут чай? Осталось ли вино? В пещере Усмирения Демона в углу за кроватью припрятан кувшин с дядюшкиным сливовым вином. Это его надо отогреть? Сливовое вино пьют тёплым. Она хочет сказать теням о тайнике, но свои-чужие губы не шевелятся. Суета в домике течёт мимо Вэнь Цин, как вода в ручье огибает упавший валун. Тени переговариваются дробящими кости низкими голосами. Вэнь Цин не умирает, почему они не говорят громче? Почему не вспоминают Вэй Усяня? Они нашли его? Вопросы остаются без ответов. Тень, пахнущая как бабушка, приподнимает голову Вэнь Цин и насильно вливает в рот пару капель вина. Сначала она отказывается глотать, и жидкость попадает в нос, сотрясая тело в кашле. Бабушкина тень ворчит, вытирает Вэнь Цин подбородок, поглаживает по спине, пока кашель не прекратится, и наливает ещё. Вторую чашу Вэнь Цин покорно пьёт. От алкоголя голова мутнеет, мир теряет ранящую остроту, обманчивое спокойствие сворачивается под рёбрами. Вэнь Цин возвращается в тело, и то приветствует её болью в натёртых до мозолей руках, разбитых об острые камни коленях, тупым стуком крови в висках. Она не успевает поймать стон, сорвавшийся с губ — больно! А слёз так и нет — глаза режет от сухости: Вэнь Цин моргает — не помогает. — Бабушка, — беспомощно зовёт она, глядя на закопчённый потолок, — почему я не плачу? Бабушка вздыхает, её тёплая, похожая на птичью лапку ладонь, ложится Вэнь Цин на лоб, убирает выпавшие из пучка прядки. — Так бывает, А-Цин, — мягко говорит она. — Когда теряешь близкого человека, кажется, что часть души уходит вместе с ним. Но для скорби не нужны слёзы, только чувства. Вэнь Цин кивает: разумно. — Это пройдёт. — Станет лучше? Бабушка целует её в лоб. — Нет. Но в один день станет легче дышать, на другой — ты улыбнёшься, на третий — будешь вспоминать жизнь господина Вэя, а не его смерть. Ты привыкнешь. Мелкая дрожь разбивает Вэнь Цин, холод проникает даже под два одеяла: бабушка неправа, невозможно забыть как Вэй Ин умирал на руках Вэнь Цин, а та ничего не могла сделать. — Тебе надо поспать, А-Цин, — бабушка поворачивается к столику несколькими пиалами. — Нет, мне надо… — Вэнь Цин извивается в попытке сбросить связывающие одеяла, но старенькая хрупкая бабушка сильнее Вэнь Цин, снова ускользающей из тела. Одной рукой она удерживает её на месте, второй вливает в рот сладкий отвар. — Мы позаботимся обо всём, — слышит обещание Вэнь Цин и моргает. Честно, лишь моргнула, но рядом никого нет, когда она открывает глаза, а в крохотное окошко над кроватью пробиваются солнечные лучи. Под двумя одеялами душно, Вэнь Цин откидывает их в сторону и невольно вскрикивает, когда стёртая на руках кожа касается грубой шерсти — мозоли стали волдырями. Больно. Зато чисто, кровь удалось отмыть. На шатких ногах она выбирается из кровати. На столике аккуратно сложена сменная одежда, Вэнь Цин представляет, сколько волдырей лопнет во время переодевания, и оставляет всё как есть. Выходит на улицу и ошеломлённо выдыхает от слишком яркого солнца, высокого, без единого облачка неба и свежего ароматного ветра. Почему именно сегодня? Внутри у Вэнь Цин мертво и тускло, а мир не изменился, даже будто радуется. Она едва замечает взгляды родственников, когда идёт к пещере Усмирения Демона, топча крохотные ростки на грядках. Смятые и вдавленные в землю, они вызывают мстительное удовольствие: Вэнь Цин хоть немного, но навредила миру, который навредил ей. Перед входом в пещеру она останавливается, пинает носком свежую, ещё чёрную землю, которой засыпали пятна крови, оглядывается — и высыпавшийся из мешка редис собрали, только закатившийся под куст не увидели. Корень, смутно белеющий в тени, кажется Вэнь Цин отожравшимся трупным червём. Она отпинывает его подальше от пещеры, объятая суеверным ужасом и злостью. Тут вчера свалился Вэй Ин. Стоял перед Вэнь Цин — одной рукой зажимал кровоточащий живот, а во второй держал мешок с проклятым редисом, ещё и насмехался, говорил, что справится с «царапиной». А у самого уже губы побледнели. Он упал, когда Вэнь Цин закричала о его безответственности, о том, как мало он о себе заботится, что он — дурак. О небеса, последние слова, которые Вэй Ин услышал от неё, были обвинениями и проклятиями. Кажется, Вэнь Цин бормотала что-то потом, пока пыталась остановить кровь, но всё потерялось в бреду, а Вэй Ин так и не пришёл в себя. Ветер бросает в сухие глаза горсть пыли, и вчерашний вечер со своим кошмаром отступает на задворки памяти. Она пинает злосчастный редис ещё раз и входит в пещеру. Вэй Ина перенесли на кровать, вымыли и расчесали волосы, переодели в грубые серые одежды. Боясь вздохнуть, Вэнь Цин приближается к нему. Родное лицо совсем незнакомо без улыбки. Свой-чужой. А разве когда-то был своим? Вэнь Цин берёт холодную ладонь Вэй Ина, гладит тонкие от долгого недоедания пальцы и признаётся сама себе — никогда не был. Она же так и не сказала. Смотрела и все ждала чего-то, наивно ждала, что слепец Вэй Ин заметит сам. Он смертельной раны от меча Цзян Ваньиня не заметил, что говорить о тихих чувствах Вэнь Цин, скрытых за громкими криками. «Я люблю тебя», — думает она. — Я люблю тебя, — повторяет вслух. И в полный голос, чтобы эхо отскочило от стен и вернулось: — Я люблю тебя, Вэй Ин. А он молчит. Уже никогда не ответит. Потому что Вэнь Цин виновата — не спасла. Потому что Вэй Ин виноват — позволил себе умереть. Вэнь Цин опускается на пол, сворачивается в клубочек на холодном камне и смотрит в темноту второй части пещеры, где лежит опутанный цепями и талисманами А-Нин. — Ты обещал вернуть его, — шепчет она. — Ты обещал его вернуть, но ушёл сам. Ты меня бросил. Она хочет сказать много, придумать для Вэй Ина столько грехов, чтоб он вернулся за их искуплением, но со входа слышится шум, а потом маленький тёплый А-Юань врезается Вэнь Цин в бок. — Братик Сянь спит? — с любопытством косится на неподвижное тело Вэй Ина. — Когда проснётся, он поиграет с А-Юанем? Вэнь Цин становится перед племянником на колени и, глядя в глаза, медленно произносит: — Братик Сянь не спит. Он умер. — Умер? — склоняет головку А-Юань. — Ушёл навсегда, как мама, папа и дядя Нин? — у него начинают дрожать губы, в глазах собираются благословенные слёзы, в которых отказано Вэнь Цин. Она кивает: — Да. Он больше не сможет играть с А-Юанем. — Вэнь Цин! — кричит бабушка, подбегая к ним. Подхватывает рыдающего А-Юаня на руки, шепчет на ухо глупости. — Что? Он должен знать, что все его любимые люди умрут! Покинут его! Бабушка качает головой и уносит А-Юаня на улицу. Вэнь Цин остаётся наедине с трупами брата и любимого человека. И тогда Вэнь Цин плачет.