Солнечно-осенний сборник (Сяньцинтябрь)

«Лучше бы ты умер, — думает Вэнь Цин. — Лучше бы Вэнь Чао убил тебя». Она утирает пот с лица Цзян Ваньиня и меняет компресс. Твердой рукой проверяет пульс: тот слабый-слабый под пальцами, пропадет — никто и не заметит. «Я могла бы подсыпать имбирный порошок в твой чай, — мысленно обращается она к Цзян Ваньиню. — И твоя кровь стала бы жидкой как вода, затопила тело. А когда ты умрешь, я бы сказала Вэй Ину, что это открылась внутренняя рана — ничего нельзя было сделать». Убрав с безвольного тела одеяло, Вэнь Цин кладет ладонь на нижний даньтянь Цзян Ваньиня. Там пусто. Ей приходилось лечить обычных людей, но заклинатель, лишившийся золотого ядра — это что-то другое. Цзян Ваньинь будто не может вдохнуть до конца; его живот еле приподнимается на вдохе, а на выдохе проваливается как яма. «Или замешивать больше зверобоя и крапивы в отвары, — размышляет она. Укутывает Цзян Ваньиня и плотнее подбивает одеяло с боков, чтобы не надуло с окна. — Твоя кровь стала бы ленивой и медленной. Словно смола, она бы застыла в сосудах. Ты не двигаешься и даже не почувствовал бы онемения щеки, или что пальцы больше не слушаются. Никто бы не почувствовал. Внезапная смерть по неизвестной причине». Вэнь Цин поправляет иглу, не позволяющую Цзян Ваньиню проснуться. Свечи колеблются от движения — и тени на стене искажаются в страшной картинке, в которой Вэнь Цин не целитель, а палач. «Но это расстроит его», — вздыхает она и выходит из комнаты. Вэй Ин дремлет на полу, нелепо поджав под себя ноги. От мягкого хлопка дверей он вздрагивает и открывает покрасневшие глаза. — Как он? — Не спрашивает — требует. Ни с кем так грубо не говорит, а Вэнь Цин особенная, наверное. — Спит. И тебе надо отдохнуть. У него серое от усталости лицо, опухшие веки и сухие губы. Вэнь Цин хочет поцеловать его, обнять. Снять часть упавшей на его плечи ноши. Было бы позволено… Вэй Ин отмахивается от ее беспокойства, словно это ничто. Лезет в рукав и вытаскивает кипу бумаг — Вэнь Цин их уже ненавидит. Да и себя тоже. Надо было их сжечь, а лучше — не писать вообще. Вот только сейчас уже поздно, глаза Вэй Ина горят болезненным возбуждением, он разворачивает один из листов и сует Вэнь Цин под нос. — Я не совсем понял здесь — как ты соединишь поврежденные меридианы с новым золотым ядром? Вэнь Цин сглатывает ответ, что никак, что это невозможно. У глупого клана Вэй Ина глупый девиз: «Стремись достичь невозможного». Если Вэнь Цин откажется помогать, Вэй Ин найдет другой способ и точно убьет себя. — Ядро сделает это самостоятельно, — она роется в бумагах и вытаскивает лист с рисунком. — Если оно не разрушится в процессе извлечения… — Не разрушится. — Ты не знаешь. — Знаю. Улыбка Вэй Ина беспечная и оттого страшная. Вэнь Цин отказывается понимать его счастье. Что хорошего в безрассудной жертвенности? В такой дикой преданности? Вывернуть себя наизнанку ради… А ради кого? Вэнь Цин, быть может, слепа и предвзята, но не видит в Цзян Ваньине ничего, что стоило бы такой любви. А Вэй Ин нашел. Только любит неправильно: выбирает не тех людей. И Вэнь Цин хочется — до боли в сердце хочется, — чтобы он так же безрассудно выбрал ее. Наплевав на вражду кланов, на надвигающуюся войну — полюбил. — Разве тебе неинтересно? — Вэй Ин трясет бумагами у нее перед лицом. А у самого глаза горят нехорошим возбуждением. — Это же такой шанс попробовать теорию на практике. Она впивается зубами в губу, пока не отрезвляющая боль не прогонит безумное: «Да». Потому что Вэнь Цин интересно. И будь на месте Вэй Ина кто-то другой, она бы не колебалась ни минуты. Но это Вэй Ин. И Вэнь Цин глотает горькую слюну и бросает яростно: — Нет! Это глупо. Это не сработает. — Пять из десяти, что сработает, — возражает Вэй Ин. — А я везучий. А ты — лучший целитель поколения, я тебе доверяю. — Ты можешь умереть… Вэй Ин молчит. И обреченная улыбка на губах лучше любых слов. А Вэнь Цин вдруг охватывает горячее чувство. Вэй Ин молчит, а ей хочется кричать. Не обычно язвительно, а истерично и судорожно. Вырвать из рук Вэй Ина записи, ударить его самого, и объяснить неразумному, что жертва его глупа и никому лучше не сделает. Ему в первую очередь. Да разве послушает? Цзян Ваньиня бы послушал, дорогую шицзе — тоже. А в Вэнь Цин он видит лишь средство для достижения цели, острый нож и умелую целительницу, способную совершить пересадку ядра. Будто у нее не может быть чувств. А у нее есть. Полная грудь любви: нежная — за то, что хорошо отнесся к Вэнь Нину; восхищенная — как красивому молодому господину клана Цзян; смешливая — за все подаренные шутки и поддразнивания. Не хватает только главной — взаимной. Вэй Ин вздыхает, трет глаза кулаком, зевает широко. — Я знаю, что прошу о многом. Но это важно. Цзян Чэн — важен. — он поднимается, бережно прижимая к груди бумаги. — Если согласишься, то исполню любое желание, — дразнит, совсем не понимая, что творит. — Поговорим завтра. — Вэнь Цин встает следом. — Понимаю, — Вэй Ин подмигивает и опять зевает. — Надо желание придумать? Вэнь Цин фыркает и отворачивается, чтоб не заметил горящих щек. — Иди спать. И никаких желаний. — И все-таки, подумай! Она уже подумала. Но никогда не станет просить поцелуй у человека, который ничего к ней не чувствует. *** Через неделю Вэнь Цин достает ядро Вэй Ина и передает его Цзян Ваньиню. Еще через неделю узнает, что Вэнь Чао сбросил Вэй Ина на Погребальные холмы. И может быть (только может быть), попросить поцелуй было хорошим желанием…