Геттопаразит

Разве эта сладость так плоха…?

Тромсё, 2005 — Больно? — Нет, — врёт Тэхён, но в следующее мгновение зажмуривается и крепко цепляется за край кушетки. — Ты просто сука, Джуд. Безжалостная, прямо как моя мать. Лазер снова прожигает кожу, и Тэхён про себя посылает каждого человека на этой планете, начиная с самого себя, по пьяни набившего какую-то безвкусную и здоровенную, по его меркам, татуировку в области лопаток, и заканчивая Джуд, которая сейчас это творение сводит. Из-за положения животом вниз нельзя сказать точно, но Тэхён отчего-то уверен, что она снова серьёзна и сосредоточена, её тонкие брови сошлись на переносице, а губы привычно поджаты. По виду и характеру Джуд настоящая непробиваемая девушка, неприступная скала и черт знает что ещё, но что-то явно противоречащее и идущее наперекор установкам о милых добрых созданиях женского пола. — Руки женщин должны приносить удовольствие, твои же меня в могилу сведут, честное слово, — ворчит Тэхён в коротких секундных перерывах, прежде чем его снова прошивает болью. Никакого ответа не следует, и это развязывает язык ещё сильнее. Хочется провоцировать, найти ту точку, когда чужой контроль полетит к черту и хоть одно слово, не касающееся работы, слетит с чужих бледных напряжённых губ. — Ты всегда такая молчунья? Это уже наше четвёртое свидание, а ты почти ничего не говоришь. Джуд отрывается от работы и поднимает взгляд, Тэхён спиной это чувствует и даже готов поклясться, что мысленно его уже четвертовали. Он широко и нахально улыбается перед своей казнью, и, уже готовый принять что угодно, разочаровывается, когда ничего не происходит, а девушка возвращается к сведению партака. — Это сеанс, а не свидание. — А знаешь, почему пьяным я бью всё у Джо, а не у тебя? — у Тэхёна не слазит самодовольная улыбка с лица, когда ответа не следует. — Ты никогда не станешь набивать тот пиздец, что приходит мне на нетрезвую голову, потому что ты понимаешь, что именно тебе это сводить. — Поздравляю, теперь ты умеешь устанавливать причинно-следственные связи. Ещё чуть-чуть и будешь вылитым Шерлоком. — Нет, Шерлок это моя мать, — слегка вертит головой Тэхён, чтобы размять шею, после чего утыкается носом себе в согнутую руку. — Обшманает всё на предмет запрещенки, до любой зацепки доскребётся. Ей надо было в тюрьму надзирателем идти. — И зачем ты мне это рассказываешь? — Потому что ты слушаешь. И тебе вообще всё равно на меня. Ради этого сеанса пришлось ехать на другой конец города, что в условиях зимы и такого снегопада, тяжело, а в совокупности с тем фактом, что в Тромсё практически всегда холодно — казалось, ничто не заставит Тэхёна покинуть свою теплую кровать и променять её на неудобную кожаную кушетку. Но вот, он всё же здесь. Есть в этом месте своеобразная магия, ведь зайдя по-случайности однажды сюда с просьбой свести старую татуировку, набитую по глупости в подростковые годы чернилами от ручки, Тэхён понял, что здесь он останется надолго. На пороге в тот день стояла миниатюрная девушка с кудрявыми светлыми волосами — «ходячий одуванчик» подумалось сразу же. Вот только одуванчик очень быстро ретировался в кактус, как только совершенно беспристрастно сказал, что с пьяными клиентами не работает. — Да ладно тебе. Во мне всего лишь пара глотков сливочного ликера. Я в адеквате. — Я работать с вами не буду. Приходите в другой раз, когда будете без пары глотков сливочного ликера,— возразила она, уже уходя. — Я заплачу в два раза больше, — успел ухватить её за рукав куртки Тэхён в дверном проёме. — Моё решение не покупается. Всего хорошего. И она, с виду сантиметров сто шестьдесят дай бог, быстрым движением вытащила свою руку из захвата и захлопнула дверь перед носом озадаченного и явно сконфуженного от подобной ситуации Тэхёна. Он насупился и решил, что обязательно вернётся, ведь не было ни одного человека, который вот так вот мог открыто дерзко и грубо сказать ему «нет» и оставить с носом. Тэхён вообще предпочитал делать вид, что для него отказов не существует. Ведь слово «нет» – это лишь очередная закрытая дверь, а куда проще жить, когда перед тобой все открыто нараспашку. В конечном итоге он здесь, в этой скромной обители искусства и одиночества. Джуд как всегда отстраненная и будто бы на другой планете. В помещении яркий искусственный свет от напольной лампы, если оглянуться по сторонам, глаза сразу зацепится за висящие повсюду эскизы, а также картины Мунка и Шиле. Джуд любит экспрессионизм, и это её увлечение всегда находит отголосок в том, что она набивает на коже своих клиентов. Тэхён отчего-то стал исключением, и, когда он попросил о крохотной и изящной акуле-молоте за ухом, она не возразила. По большому счету, это было не то, что радовало лично её глаза, но, закончив, она призналась: — Не понимаю, почему всегда берусь за такое с тобой. Рыба как рыба. Неинтересно. Но на тебе красиво. — Акула, а не рыба. — Да хоть краб. К Джуд и её одиночеству быстро привыкаешь: из них двоих она самодовольная, хмурая и удивительно преданная себе и своим интересам, а оно глухое, незыблемое и тоскливое. Так и живут. И Тэхён рад коротать часы с ними. Вне этих стен — весь мир давит на него своим весом, тем, как каждая муха велит ему что делать, куда идти и как жить. А здесь он сам по себе. Никто и звать его никак — всего лишь тело, большое полотно для мастера, украшающего его вечными рисунками. — Как думаешь, можно повторить Мунка в татуировке? В смысле, одну из его картин набить, — от скуки спрашивает Тэхён всё, что приходит в голову. — Первое, Мунка нельзя повторить. Второе, как хочешь. С тебя кожа и желание, с меня эскиз и работа. — Боюсь, моя девушка не оценит. А мать и вовсе вышвырнет из дома. Тихий смешок слышится позади. Тэхён замирает, впервые слышит что-то явно не похожее на привычное холодное безразличие со стороны «одуванчика с татуировками». — Несчастный ты человек, раз власть над твоим телом в руках кого угодно, кроме тебя. Губы сами собой поджались, а мышцы напряглись — они среагировали гораздо раньше, чем сам Тэхён осознал, что это его задело. По большому счету это постыдная и горькая правда. Весь он целиком принадлежит кому угодно, но не себе. Он ничего не решает, он лишь послушно ждёт чужого решения. А в руках своей матери он субстанция из глины, песка, металла и гипса, из которой она, как самый настоящий мастер, со знанием дела лепит особенную скульптуру. Вот только в их случае к искусству это имеет лишь косвенное отношение. В конце-концов, с термином «бизнес» Тэхён, к своему сожалению, уже знаком и своё положение в этой цепочке более чем осознаёт.

***

Едва ли в Виоле Васкерсон есть что-то примечательное. Будучи единственной отрадой Софи и Матиаса Васкерсон, она всегда прикладывает все свои усилия, чтобы оставаться тем ребенком, которым они бы гордились. Хотя со стороны кажется, будто ей и вовсе любое дело дается с необычайной легкостью, Тэхён слишком хорошо её изучил за все годы их общения, чтобы наверняка знать, что это неправда. Она никогда не выделялась среди толпы других норвежек, точнее сказать, её светлые и мягкие черты лица, нос кнопкой, не слишком длинные, переливающиеся на солнце волосы жемчужного оттенка и среднестатистический рост сделали её потерявшейся на фоне сотен таких же. Но, тем не менее, среди этой толпы одинаковых девушек, Тэхён всегда замечает лишь её. Даже сейчас он внимательно наблюдает за тем, как Виола, словно потерявшийся ребенок, нервно озирается по сторонам посреди забитой учениками старших классов столовой в поисках кого-нибудь, а затем, как её невинное и нежное лицо, принимает совершенно иной вид и источает вселенскую радость, как только замечает Тэхёна, одиноко жующего сэндвич. В своей простоте и искренности, в том, как она чуть ли не вприпрыжку, расталкивая других учеников и тут же бормоча им неловкое: «сорэ-э, экскьюз ми, беклагерь, энтшульдигунг, ми скузи», она с её чистой, порой даже детской душой невообразимо бесподобна. — Э-э-й, Вилу, — улыбается ей Тэхён, вставая в знак приветствия и раскрывая руки для объятий. Тепло лениво скользит по венам и распространяется сразу же по всему телу, стоит только почувствовать родной запах духов, которыми Виола пользуется ещё с начала средней школы. Этот аромат цветочной свежести, чего-то спелого и яркого, настолько отпечатался в памяти, что теперь это прямая ассоциация только с этим человеком, похожим уж скорее на солнечный зайчик, настолько уж Виола прыткая, неуловимая и светлая. Находясь в том возрасте, когда все ставишь под сомнение, Тэхён всячески отрицает существование каких-либо родственных душ, кармических партнеров и прочей фантастики, в которую верит его закадычный друг Эитри. Но Виола с этой её лучезарной улыбкой, лишенная задорного нрава, и вместо этого наполненная безграничным сочувствием ко всем, идеальное попадание в самую душу Тэхёну.Кто если не она создана для него? Эта девушка поражает тем, какой она может быть. Сильная духом и нежная душой. Из тех, кого чертовки сильно боишься потерять. А сейчас стоит Виоле только подойти и пробормотать: «ка-мус-та, Тэ», как Тэхён тут же мягко чмокает её в губы и окольцовывает своими руками. — Как отдохнула? — интересуется он. — Всё, съезжаем отсюда и иммигрируем на Филиппины. — О нет. — О да-а, — протягивает она игриво в ответ и улыбается во все тридцать два. — Там хорошо, это ты просто вредный и из Норвегии не выезжаешь. — Мне и здесь прекрасно. Виола слегка шлепает Тэхена по руке, на что тот разыгрывает комичную сцену, будто бы этот удар принес ему чудовищную боль, но на самом деле он глубоко рад их воссоединению и готов терпеть, даже если бы она действительно причинила бы ему боль. — Зато я поняла, какого это по-настоящему скучать по тебе. Это как проснуться от кошмара и понять, что ты не проснулся на самом деле а опять в другом кошмаре. Понимаешь, да? В то мгновение тебе страшно и одиноко, — шепчет она на ухо и нежно, едва слышно добавляет. — Не хочу это больше чувствовать. Тэхён ей кивает, безмолвно донося: «я тоже не хочу это почувствовать ещё раз». Месяцы тянулись бесконечно медленно, пока она, переживающая утрату горячо любимого дедушки, проводила время с родителями на Филиппинах. К большому облегчению, обратно Виола вернулась не растеряв ни грамма солнца, которым она была наполнена. Если бы Тэхен не был бы в курсе произошедшего, он бы и вовсе решил, что ничего плохого у неё и не случалось. Такая уж особенность семьи Васкерсон. Такая уж Виола. — Даббл-Ви, какими судьбами? — внезапно в поле зрения виднеется светлая шевелюра Арне, ещё одного лучшего друга Тэхёна. — Я уж было думал, что всё, сердце Тэ свободно, и я могу претендовать на него, раз уж его кобры нет поблизости. — За кобру я тебе башку откручу. — Пардон. Тогда точно не кобра. Самка богомола больше подходит. Тэхён посмеивается и наблюдает за тем, как Виола пинает Арне в колено и обещает ему, что следующий удар придется выше, если он не угомонится. В столовой, кишащей учениками, они втроём под колпаком их собственной микровселенной, и как же Тэхён истосковался по этому чувству. Безусловно, с Арне и Эитри было также весело и легко, но Виола это уже что-то неотъемлемое, всегда нужное и родное. «Стадность. У тебя привычка такая — окружать себя людьми. Не потому что ты боишься быть один, а потому что ты знаешь, что тебя защитят другие, вместо тебя возьмут на себя вину и ответственность.» — сразу же вспыхивают слова матери в голове. С предыдущей ссоры Тэхён так и не отошёл, и его мутит от осознания, что сегодняшнюю тренировку он сможет избежать только под предлогом смерти. И то, если его удастся вернуть к жизни, с операционного стола он сразу же поедет в зал. Всю неделю ему удавалось слоняться самому по себе, есть что вздумается, спать до обеда, бессовестно прогуливать школу и в общем и целом, наконец, нормально жить. А всё это произошло лишь потому, что Ким Фригг, главный тренер норвежской сборной по фигурному катанию, женщина-динамит, от которой тебя порой может разорвать на куски, и по совместительству мама Тэхёна, находилась в Великобритании. Но сегодня уже через пару часов она будет на своем рабочем месте, суровая и чужая, она заставит первым делом своего сына взвесится, и будет потом отчитывать его за каждый набранный грамм. Эта схема слишком давно изучена. — Эй, — мягкая рука ложится на плечо. И в следующее мгновение Тэхёна крепко обнимают. — Что за кислая мина? — шепчет Виола на ухо. — Устал, — обхватывает её руками в ответ Тэхён и кладёт голову на ей на плечо. — Мама опять, да? Тэхён слегка отстраняется и кивает. На душе так тошно и мерзко, но пока он с друзьями, он чувствует себя лучше. Для Фригг это лишь стадность, но на самом деле это та поддержка и забота, в которой каждый нуждается. — Ой, ну вас к черту с вашими перешептываниями! — устало бормочет Арне и уходит. — Чудак такой, — улыбается ему вслед Виола, — Но, знаешь, я так по вам всем скучала. Передавай Эитри привет! В столовой пустеет, как только слышится протяжный звонок, знаменующий начало урока. Тэхён с сожалением отступает, ведь следующий час ему придется провести с биологией, а не любимой девушкой. — Придешь на вечернюю тренировку? — он сразу же уточняет, перед тем как они окончательно разойдутся по классам. — Твоя мама меня съест и даже не подавится, если я не приду, — улыбается напоследок Виола, прежде чем скрывается за большими дверьми, ведущими в коридор. В столовой Тэхён остаётся один.

***

Привычка привязываться делает из нас тех, кем мы меньше всего хотели бы быть. Это чувство страшит по своей силе. Оно часто водит человека за нос, делает его слабым или вовсе сводит с ума. Однако, все люди так устроены, что нет-нет, но находят что-то, что обязательно своими нитями обвязывает их сердца крепко, надежно. Ещё одна странность привязанности в том, что она похожа на тесто. Прекрасно прилипает, но не поддается ни в какую, когда пытаешься его отлепить от кожи. И ты, ухватившись за что-то или за кого-то, навечно становишься пленником или рабом своей привычки. В классификации Тэхёна привязанность к людям не существенна. Как минимум, потому что он сам не падок на то, чтобы держаться какого-то конкретного человека, любить до посинения его одного и быть верным ему одному. Тэхёну приятно быть с друзьями, но он никогда не думал о том, что это именно те люди, с которым он готов пройти до конца жизни. Он любил их, но не был привязан к ним настолько, чтобы не видеть кого-либо ещё. По его мнению, привязанность к любимому делу стоит гораздо выше. Ему было четыре, когда Ким Фригг привела его на лёд. Она не надела тогда ему коньки, не заставила делать разминку, даже не разговаривала. В зале была тишина, разбиваемая лишь касанием лезвий коньков о лед. Ким Фригг совершила тогда что-то гораздо внушительнее — дала своему сыну увидеть, какого это гореть чем-то, привязаться к делу настолько сильно, что не видеть никого вокруг. И перед ним, четырехлетним малышом, распахнулся удивительный и безмолвный мир, не имеющий ничего общего с профессиональной отрешенностью, а представляющим из себя акт чистой любви людей и их замысловатых движений. — Хочешь так? — уже на улице, украдкой закуривая сигарету, она спросила у Тэхёна. — Хочу. — Тогда я куплю тебе коньки, но, когда ты встанешь на них, обратного пути не будет. Не потому что мне жалко потраченных денег, а потому что я хочу, чтобы ты отнесся к этому серьёзно, понимаешь? Падай, плачь, разбей себе нос о лед, делай что угодно, лишь бы это имело результат. Без результатов в нашей жизни мы никто. Тэхён хлопал глазами, пытаясь вникнуть в сказанное. Но он, ещё совсем неокрепший и глупый щенок, различал лишь тон голоса. Ему было не понятно, почему мама так говорит и почему её голос похож на сталь, а вид такой строгий, будто бы она ругает его за что-то. — Мне понравилось как катаются, — тихо сказал Тэхён, не уверенный правильный ли это ответ. — Тогда сделай так, чтобы твоё катание понравилось мне. Оказалось, идея была заведомо провалена. В тот же год Тэхён впервые надел коньки, ему казалось что, в мгновение ока он будет крутиться как все те люди, которых он видел с мамой, он сольется с ними и будет частью этого большого прекрасного механизма, дышащего, яркого, живого… Однако на ледовой арене было пусто. Трибуны не были освещены и единственный участок, на который падал яркий, режущий глаза, свет, был лед. Такой бескрайний, прямо как поле цветов у бабушки в деревне на западе Норвегии. Тэхён первым делом помчался к нему и сразу же приложил ладошку к холодной поверхности. Фригг никак на это не реагировала, она давала время освоиться и привыкнуть. Надевая сыну коньки, она невзначай пробормотала: «должно быть туго», хотя Тэхён даже не жаловался, он промолчал даже на её слова: «тебе часто придется падать». Ким Фригг учила сына привыкать к боли, какая бы она не была, но он конечно тогда не понимал этого. Фригг держала его за руку, когда Тэхён в первый раз ступил на лед. Его всего трясло, и тело, непослушное заваливалось то в одну, то в другую сторону, словно соломинка на ветру. Крошечный и беспомощный в этом безликом пространстве среди льда, ему хотелось чтобы мама держала его за руку как можно дольше. Но она внезапно его отпустила. Тэхён вцепился в бортик и непонимающе уставился на мать. Её лицо в свете прожекторов было зловещим, будто хищник смотрит перед нападением на жертву. — Обратного пути уже нет, — торжествующе, с неведомо откуда взявшимся предвкушением в голосе, произнесла она. Каждый раз когда пятилетний Тэхён ходил в зал на разминку и растяжку, он плакал. Он ненавидел это всей душой, но ещё больше его выводил взгляд матери: суровый и предупреждающий, такой, каким дома на него она никогда не смотрела. На льду мамы не было, была лишь требовательная Ким Фригг, которую волновал прогресс. И лишь когда первая медаль за соревнование среди нескольких коммун среди мальчиков пяти и шести лет, была завоевана, она снисходительно потрепала своего сына по голове и сказала с легкой улыбкой: «хорошо, теперь я горжусь». Когда Тэхёну было шесть, он упал на лед и громко вопил, что никогда больше не поднимется, что он устал и не собирается надевать коньки. Маска напускного спокойствия Фригг в тот момент разрушилась, женщина подлетела к нему и хорошенько вздёрнула за край флисовой кофты, после чего злобно прошипела: — Некоторые дети в твоём возрасте делают аксель в два оборота. Вставай. Я кому сказала! Живо поднялся! Когда Тэхён упрямо завертел головой, она резко толкнула его. В носу закололо тут же резкой пульсирующей болью, следом добавилась боль в скуле. Тэхён заплакал и сжался, ожидая следующего подлого удара, однако руки Фригг в следующее мгновение сгребли его в охапку. — Сынок, прости меня… Ты меня разозлил. Я не хотела делать тебе больно. Слышишь? Давай мама посмотрит ушиб? Тэхён не дался. Он вырывался как мог, крутился и стучал по ней кулаками. Эта женщина, кто бы она не была, не его мама. В другие дни она ему часто говорила: «На работе семьи нет. А это сейчас – именно твоя работа. Здесь я для тебя только тренер.» И в это мгновение Тэхён осознал, что ему никто не поможет, что в этом холодном и жестоком мире сражений за медали он совсем один. Через год он начал тренироваться с другими мальчиками и девочками, возраста постарше. Это было не то что ново, а скорее дико для такой семилетки, как он, видеть, на что способны тела других детей и понимать, что ты почему-то какой-то деревянный по сравнению с ними. Тот период запомнился небывалым разочарованием в себе и своих силах, но также тем, как чувство зависти укрепило его характер. К десятому году своей жизни тренировок стало настолько много, что Тэхён не мог ни с кем дружить, он даже в школу толком не мог ходить, как все. «Исключительному фигуристу, исключительное отношение.» — сказала об этом Фригг. «Исключительному фигуристу исключительно строгая мать» — подумал об этом Тэхен. А в одиннадцать с половиной к этому предложению добавилось: «и исключительное отсутствие свободы. И жизни. И любви.» А, когда ему стукнуло двенадцать, он уже окончательно устал. Тогда Тэхён и открыл для себя новый мир, познакомившись с братьями Арне и Эитри Хансен.Тренировки отошли на второй план, Тэхён все чаще сбегал, набирал нежелательные килограммы питаясь всем вредным, что ему было запрещено до этого. Отношения с матерью скатились в банальные крики друг на друга или бесцветные «доброе утро», «спокойной ночи». Освободившись из всех её оков, Тэхён должен был ощутить облегчение, что-то сродни тому, когда в знойный день ты разбегаешься и прыгаешь в холодные воды фьорда. Он жил с мыслью: «ещё чуть-чуть, и я почувствую это, мне станет лучше». И лишь потом он понял какая все-таки горькая это вещь, привязанность. Совсем не получилось в знойный день прыгнуть во фьорд, Тэхёна скорее окатили холодной водой в минус двадцать. На каток он приехал сам, к тому моменту он там не был уже порядка трёх с половиной месяцев. На часах была практически полночь, и поскольку вся ледовая арена принадлежала его матери, ключ-карта и доступ к помещению для него был предоставлен всегда. Сгорбленный и одинокий силуэт Фригг, сидящей на первом ряду трибун он заметил издалека. В тусклом свете от дальнего прожектора, она выглядела так одиноко. Неприятное чувство застало Тэхёна врасплох. Несколько месяцев он вынашивал в себе идею о том, как сильно он не любит свою мать, как ему глубоко плевать на неё и тут, просто смотря на неё, как может испытывать это? Она оборачивается и в её ярких глазах плещется кричащая надежда и горечь, что Тэхён боится пошевелиться – настолько его взглядом пригвоздили к месту. — Я, кажется, опоздал на тренировку, — виновато говорит он, смотря под ноги. Она встает с места. Её взгляд теплеет. — Никогда не поздно, сынок.

***

Вернуться в такой спорт, как фигурное катание, после значительного перерыва сродни пытке. День Тэхёна расписан по минутам, если не секундам. Икры после очередной тренировки слегка ноют, но это приятная боль. Такая боль несёт победы. После восстановления и возвращения в режим Тэхён стал ставить цели. Главная — Олимпиада. Но до неё ещё куча промежуточных этапов, мелких и более крупных соревнований. Азарт вернулся в двукратном размере. Тэхён хотел большего, поэтому тренировался сутками напролет, не замечая ничего вокруг, слушая лишь строгий голос своей матери. Он подчинялся безоговорочно, хотя порой испытывал жгучий стыд, когда мама орала на него, в то время как Виола сидела за трибунами и молча с ошарашенным видом за ним наблюдала. Со временем всё вошло привычку. Виола больше не удивлялась крикам на льду — наоборот, ситуация изменилась и, поскольку единственная дочь четы Васкерсон также присоединилась к сборной Ким Фригг, орали на неё точно также за каждый промах. Но она стоически всё выдерживала, и Тэхён гордился ею. Получение второго места подкосило его сильно. Три дня беспрерывного плача в подушку, злость на весь мир, в том числе и на себя, крики, разбросанные по комнате в порыве злости вещи — весь букет который достался несостоявшемуся фигуристу. Он говорил: «да никогда, ни за что я не вернусь», но каждый вечер с упорством маньяка зашнуровывал коньки. Тренировка, учёба, тренировка, Виола, тренировка, Эитри, тренировка, тренировка и где-то между всем этим некрепкий сон. Так было ровно до того момента, пока Тэхёну не исполнилось восемнадцать.

***

Обо всех вечеринках в крошечном (по оценке Тэхёна) Тромсё известно всегда заранее. Братья Маккензи, Итан и Уильям, устраивают лучшие из всех возможных. Как минимум всякий сброд никогда не сможет туда попасть. Если на дверь их коттеджа повесить табличку с правилами посещения, то самими основными будут явно: никаких иммигрантов, малолеток, некрасивых девушек, феминисток, борцов за справедливость, нищих и отстойных. — Ты же понимаешь, что по их мнению полмира вовсе не люди? Они никого ни во что не ставят, — ебучая совесть в голове всегда звучит голосом Виолы. — Если ты ходишь туда, значит, ты это поддерживаешь. — У них хорошая выпивка. Ульям Маккензи знал толк в алкоголе. Он не стеснялся доставать из семейной коллекции всё самое лучшее и угощать этим гостей. Конечно, не всех. Слишком уж он был избирательным. Братья Маккензи любили чужой статус, что откровенно злило Виолу до трясучки. — У них самих ничего нет! Все принадлежит их матери и отцу. И ищут эти два придурка таких же мажоров, чтобы создать свою секту… то есть «членство» или как там говорят типичные парни из Америки, думая, что это очень круто. У них есть Винтэдж Порт, Бургунди, Амарула и куча всего запредельно вкусного, уносящего к седьмому небу, если не выше. Быть в кругу Маккензи значило лишь пробовать то, чего едва ли он бы смог попробовать где-либо ещё. На остальное было плевать. Семья Тэхёна была далека от по-настоящему состоятельных людей в Норвегии. Ким Фригг принадлежала ледовая арена за чертой города и несколько десятков подопечных, которых она тренировала, её мужу — кипа документов в паршивой юридической конторе. Слава пришла к женщине с первыми медалями Тэхёна, а окончательно закрепилась после статьи в местной газете о том, что Виола Васкерсон, дочь крупного нефтяного магната, перешла к ней под крыло. Тем не менее, этого все равно не хватало, чтобы иметь настолько высокий статус, чтобы побывать у Маккензи. Тэхён испытал непередаваемое удивление, когда его пригласили в первый раз. Он ни разу не был на подобных мероприятиях, по неопытности боялся и пить и курить, держался поодаль и скорее наблюдал, чем разговаривал с кем-либо. Во второй раз он умудрился выпить около четырех коктейлей и двух стопок водки. В третий раз он даже не сумел посчитать. — Я звал его, потому что думал, что с ним придешь ты, — мерзко заулыбался Итан, заметив вошедшую Виолу. — Я рад встретится и лично познакоми… — Где он? — Да брось, — оглядывается он по сторонам и сам среди толпы не видит Тэхёна, — Ему весело. Теперь и твоя очередь повеселиться. Я могу показать тебе дом. Виола ничего не отвечает. Она протискивается среди пьющих и танцующих и крутит головой во все стороны в надежде отыскать. Среди обкуренных, угорелых и явно берущих от жизни всё, она выглядит в своем скромном платье и жакете как желтая заплатка на чёрной ткани. Её глаза сужаются, когда она замечает родную джинсовку, на которой она лично рисовала красками причудливые узоры. Тэхён сидит на диване в окружении других пьяных парней и девушек. Он запрокидывает голову, смеясь так заливисто, что если бы музыка не долбила по ушам, любой другой отметил бы, какой прекрасный у него смех. Взгляд Виолы падает на бутылку в его руке. Она хмурится, ведь не помнит ни разу, чтобы он выпивал при ней. — Вот видишь. Он даже не думает о тебе, — слышится за спиной. — Зато я думаю о нём, — твердо отвечает Виола, и затем направляется в сторону Тэхена.

***

В самом начале это не выглядело как что-то, что перерастет в проблему. После той самой вечеринки у Маккензи была ещё одна, и затем другая, третья, пятая, десятая. И после каждой из них Тэхён оказывался в гораздо худшем состоянии, чем был до этого. Когда Виола или Эитри забирали его, он обязательно говорил гадости, о которых потом даже не вспоминал. Два раза его стошнило прямо в машине Виолы, и один раз он от злости сломал боковое зеркало у старенького Ниссана Эитри. Тэхён так долго бежал от своих проблем, что не видел ничего лучше, чем выпивка. Быстро. Легко. Приятно. Никаких забот. В начале каждой недели он клялся, что это первый и последний раз и в конце каждой недели он вновь оказывался у Маккензи. Забирать его в одиночку становилось все более небезопасно. В пьяном угаре Тэхён подрался с Эитри и едва не сломал тому руку. Виола с ужасом представляла, что было бы, будь она на его месте. Но сразу же гнала эти мысли прочь. Спокойнее было думать, что это лишь временная трудность, Тэхён обязательно одумается. Но спустя четыре с половиной месяца ситуация лишь ухудшилась. Позвонить Ким Фригг и поговорить с ней стало крайне заманчивым предложением. Уже в пятницу, пока Тэхён в очередной раз топил себя в своем же безумии, была назначена их первая встреча. — Надо забрать у него машину. До школы подвожу я и отвожу потом обратно до дома, — настаивал Эитри. Он был как никогда серьёзен. Виола и раньше не считала его открытым и веселым парнем, но сейчас он казался в некоторой степени пугающим из-за своей непоколебимости. — Я думала о том, чтобы положить его в диспансер. Моя сестра заведует больницей в Осло. Договориться не будет проблемой, — предлагала Фригг. — Я сто раз завязывала с ним диалог об этом, но он ни в какую. Давно надо было насильно его увезти. Они перекидывались идеями порядка двух часов, даже отец Тэхена, Джунг, присоединился к дискуссии. Виола чувствовала себя бесполезным комнатным цветком, ведь несмотря на огромные числа на счетах родителей, она ничего предложить не могла, и ей было стыдно за свою беспомощность. Она кивала, слушала, снова кивала и в конечном итоге думала о том, что все происходящее кажется нелепым сном. Ещё чуть-чуть и она проснётся в реальном мире, где все что беспокоит Тэхёна — медали и тренировки, а не алкоголь. Но в реальном мире Тэхён уже падает куда-то глубоко, в яму, дна которой не видно. Он завороженно смотрит на пакетик с чем-то белым у Уильяма в руках. Порошок не кажется таким манящим, как что-то из выпивки, но он определенно интересен. — Эта штука заставит тебя улететь в стратосферу, — подначивает какой-то парень слева, чьего имени Тэхен даже и не знает. — Братишка, ноль сомнений. Мы не наркоманы, мы не колемся, — Уильям закатывает рукав своей кофты и демонстрирует чистые вены. — Это так, баловство. Настоящие наркоманы жить без дозы не могут. А эта вещь даже привыкания не вызывает. Тэхён качает головой. Он пьян в хлам, но даже в таком состоянии соображает, что есть вещи, к которым лучше никогда не притрагиваться. Он бредет куда-то вглубь комнаты и чувствует, как внутри все переворачивается и трясется. Его бросило в холодный пот буквально от одного вида наркотика и от осознания, как он был близок попробовать из интереса. Голова идет кругом, но затормаживает свой ход, стоит только заметить Виолу. Она его ещё не видит: лишь проходит внутрь гостинной, где скопилось больше всего народу и ищет как обычно там. Тэхён не идёт к ней. Он так устал, что садится прямо на пол у лестницы и прикрывает глаза. Сколько времени проходит – ему не известно, но где-то неподалеку слышится звонкий голос Виолы и Итана – придурок наверняка к ней пристает. Но Тэхёну так все равно, ему хочется просто остаться в этом состоянии полудремы и жить в нём вечно. Он даже не чувствует, как его приподнимают. — Я бы хотел себе такую девушку, как ты. Вот чтоб приезжала и забирала меня с вечеринок, волокла на себе до машины а потом и до дома, укладывала спать, — продолжает нести чушь Итан. — Ещё больше хочу – чтобы целовала на ночь, а лучше… — А я хочу сломать тебе нос. Давай помолчим о наших желаниях? — огрызается Виола и, приложив все усилия, тащит еле передвигающегося Тэхена в машину. Она садится рядом на пассажирское сиденье, хлопает себя по щекам и несколько минут просто сидит молча, не в состоянии ехать. Каждый из них… она, Фригг, Джунг, Эитри, Арне – все переживают этот период по-разному, но всем им по-своему больно. И сейчас, смотря на то, как человек, которого она любит, убивает себя – невыносимо. Именно в этот момент она наконец осознает, что с каждым днём ситуация становится хуже, и Виола снова бессильна. — Если с тобой что-то случится, я сразу же умру, слышишь? — едва слышно бормочет она, но позже уже громче продолжает. — Я не смогу без тебя. То, что ты делаешь… Я, наверное, понимаю почему так. Но мне тяжело смотреть. Тяжело сюда таскаться. У тебя же все было… Ты рушишь свою жизнь, мою жизнь, жизнь твоей мамы и далее по списку просто потому, что тебе скучно. Ты идиот. Я прямо сейчас так тебя ненавижу, но я опять здесь, везу тебя, потому что очень сильно люблю. Я так сильно тебя люблю… Она поворачивает голову к Тэхёну, чтобы посмотреть, не пришел ли он в себя. Но его, похоже ничего не беспокоит, он спит и едва ли что-либо услышал. Виола тяжело вздыхает и смаргивает непрошенные слезы.

***

К началу турнира по всей Норвегии Тэхён возвращается к тренировкам. Точнее, его возвращают. В первых числах месяца он неделю провел в психоневрологическом диспансере, куда его силком затолкала мать. После этого с притупленными чувствами, напичканный лишь таблетками (слава богу, не мыслями), Виола притащила его на первую разминку. И впервые Тэхён почувствовал, настолько его талант ничтожен перед стараниями, которых он долгое время не прикладывал от слова совсем. Он был бревном, которое невозможно сдвинуть и разогнуть. От обиды на себя Тэхён позорно разревелся, утыкаясь Вилле в плечо, которая нежно гладила его по плечу и внимательно наблюдала на стоящей перед ними Ким Фригг. Женщина ей ласково улыбнулась и кивнула, и только слепой не заметил бы какой у неё грустный взгляд был, когда она смотрела на своего сына. Но спустя пять минут она всё же погнала Тэхёна продолжать растяжку. И вот сейчас очередь Эитри контролировать его и везти в зал. — Останови здесь. Хочу зайти в магазин, — отстегивая ремень безопасности как бы между прочим говорит Тэхён. — Что ты собираешь купить? Пристегнись обратно, мы ещё не остановились, — даже не смотря на своего пассажира твёрдо и уверенно звучит в ответ от Эитри. — Пиво. Эитри усмехается, но это одна из горьких усмешек, когда хочется скорее орать, нежели смеяться. Он находит в себе силы лишь ответить: — Тогда мы едем дальше. — Меня заколебала ваша забота! Это нельзя, то нельзя, иди туда, иди сюда, иди нахуй, иди в пизду… — агрессивно начинает возмущаться Тэхён. Он вспыхивает как спичка за секунду, и проклятия так и продолжают литься из его ядовитого рта. — Что ещё мне сделать? Я не ребенок. Вы все меня заебали! Останови, и я зайду в гребенный магазин. — Как раз ты – ребенок. — Иногда мне жаль, что у меня такие дерьмовые друзья. Подавитесь своей заботой! Вы меня бесите! Почему вы, блять, не можете отвалить от меня?! Это же все о чем я прошу! — Закрой свой поганый рот, посчитай до десяти и успокойся. После тренировки заедем в бар. — Хорошо, — Тэхён затихает мгновенно. Бар это хорошо. Бар это невероятно хорошо. Он откидывается на спинку кресла и прикрывает глаза в томном ожидании. — Если ты ещё раз скажешь что-то подобное, что ты кричал только что, — неодобрительно начинает Эитри. У Тэхёна бегут мурашки от его сурового тона, — я, не останавливая машину, на ходу выкину тебя из салона. А если ты скажешь что-то подобное своей матери или Виоле, я клянусь тебе, я выбью из тебя всю дурь. И мне даже жаль тебя не будет. В этой ситуации мне лишь будет жаль людей, которые искренне любят тебя и терпят такое дерьмо, как ты. Ни в какой бар они не едут. Ведь каждый раз этот фокус играет с Тэхёном злую шутку. В начале недели Виола обещала после тренировки выпить с Тэхёном пару шотов текилы, в ту пятницу отец сказал, что после того, как Тэхён вернётся из зала, они всей семьей пойдут в ресторан, где Тэхёну обязательно нальют вина. Так или иначе ни капли спиртного на последние недели в его рот не попало. Он изматывался настолько, что всё, о чем он мог думать, как бы добраться до кровати и отрубиться поскорее. Ему было все равно на то, что его обманывают, но его не оставляла ни на мгновение мысль, что все они в большом сговоре. Тэхён стал параноить и бредить на ровном месте. Его трясло от того, насколько сильно он разрывался между своими главными зависимостями: спортом и алкоголем. И его нервировало то, что одна зависимость мешала другой. В конце марта начинаются сборы на юго-востоке в довольно крупном городке (по меркам Норвегии) Хамаре. Тэхён впервые испытывает скользкий страх перед соревнованиями. Его нервы потихоньку начинают сдавать, и он в очередном бегстве от своих проблем обыскивает весь дом в поисках чего-нибудь, способного снять стресс. Когда Ким Джунг заходит в полностью разгромленную кухню, он ничуть не удивляется. Лишь быстро осматривает раскрытые кухонных шкафчики, из которых вся посуда вытащена и частично разбита, полностью раскрытые ящики со столовыми приборами, даже мусор, и тот вытащен, и раскидан. Его взгляд сразу же падает на Тэхёна, сидящего на холодном кафеле и смотрящим апатично перед собой. Джунг присаживается рядом. — Я могу сказать, когда тебе станет легче, — спокойно начинает он. — Когда? — В тот же миг, когда кто-то из тех, кого ты любишь, пострадает из-за твоего алкоголизма, ты поймёшь насколько низка и ничтожна была эта зависимость. Она не перестанет тебя держать, ты сам перестанешь за неё держаться. Станет легче, да, но в то же время это причинит большую боль, с которой ты и будешь жить. — Мне итак всегда больно, — кривит губы Тэхён. Джунг не озвучивает, хотя в его голове крутится как заведённая мысль: «ты ещё даже не знаешь, что такое — боль.»

***

Эитри докуривает сигарету, когда замечает приближающихся брата и Виолу. Он кивает им в качестве приветствия и тут же спрашивает то, что интересует его больше всего: — Как он? Арне на это лишь устало трет лицо. — Стараемся концентрировать его на соревнованиях, но его это только нервирует, — пожимает плечами Виола. Вся ситуация с Тэхёном сделала её серьезнее и взрослее. Она уже не та наивная девочка, какой была три с половиной года назад в день их знакомства. Эитри испытывает подобие гордости, видя, как Виола не попадает ни под одно клише о типичных богатеньких детях. Она могла сто раз уйти и никто бы не стал за ней гнаться и умолять вернуться к Тэхёну. Вместо это она все ещё с ним и борется за него, как будто это первая степень важности в её жизни. А смог бы сам Тэхён сделать нечто подобное для неё? Пожалуй, это главное отличие. Тэхён умеет бороться лишь за свои медали. — Я и Фригг не сможем присматривать за ним в Хамаре всё время, — вновь говорит Виола, хмурясь и чем-то своём задумываясь. Конечно не смогут. Виола точно также как и Тэхён принимает участие, а Фригг сутками пропадает со своими учениками в зале и на льду. — Мы тоже поедем, — твердо встревает Арне. — После сборов будет большая вечеринка. Тэхён наверняка сделает все, чтобы оказаться там. — Тогда мы будем быстрее и перехватим его раньше, вернем домой и дело с концом, — Эитри выкидывает окурок, и идет в направлении известному ему одному. По пути он размышляет о том, почему сам так привязан к Тэхёну, от которого лишь проблемы. Эитри не может дать четкий ответ: слишком много причин. Он лишь знает, что должен остаться с ним. Даже несмотря на тот случай с Александром, даже несмотря на алкоголизм и даже не смотря на то, что Тэхён никогда не сможет полюбить его так же в ответ. Нужно. Просто. Быть. Рядом. С. Ним.

***

По приезде в Хамар Тэхён чувствует себя лучше. Страх медленно расщепляется внутри и оставляет после себя лишь желание быть первым, выиграть несмотря ни на что. Он даёт несколько интервью местным газетам и даже общается с представителями NRK. Это чувство славы пьянит ничуть не хуже любого алкоголя. Тэхёну нравится быть в центре внимания, чувствовать на себе чужие взгляды, дерзить, широко улыбаться и медленно плавиться в лучах всемирной известности. По своим собственным меркам он лучший. По меркам матери — нестабильный. Она заставляет его тренироваться около семи часов подряд, если не больше. — Я так устал, — растягивается Тэхён на льду. — Ты даже не старался, чтобы устать, — парирует мать. — Я старался. — Не забудь сказать это судьям, которые выставят тебе дерьмовые оценки. — Так им и передам! За час до выхода на лёд Тэхён прячется в личной раздевалке, не желая никого туда впускать. Он разглядывает свой чёрный костюм, расшитый темными пайетками, которые переливаются на свету. Красивый. Сегодня он в нём будет как черный лебедь. Фригг всегда лично подбирает ему наряды для выступлений, её чувство красоты трудно оспаривать. К тому же, она часто говорит о том, какое большое значение наряд имеет, точно также как и музыка во время самого проката. В фигурном катании всё должно работать как единый механизм: никаких лишних шестеренок, никаких лишних болтиков. Ему всегда талдычили одно и то же. Но никто не сказал, что делать, если сам Тэхён порой чувствует себя лишним.

***

Откатывает программу Тэхён более чем хорошо. Он улыбается зрителям, камерам и его разрывает от переполняющего чувства гордости за самого себя. С торта под названием «слава» он как обычно откусывает самый большой кусок, забирая золотую медаль. Тэхён ликует сам и наслаждается вспышками камер и обещает себе, что будет работать так усердно, чтобы это продлилось всю жизнь, чего бы это ни стоило. Он пересекается взглядом с Фригг и видит, как кончик её губы дергается в скромной улыбке. Она аплодирует, без слов говоря ему: «ты молодец». Тэхён оглядывается по сторонам: все сидящие на трибунах продолжают скандировать его имя. Ему дарят цветы, игрушки, он держит их в руках и показушно широко улыбается всем вокруг, начиная от поклонников и заканчивая журналистами. Его все любят. Сейчас он так счастлив. Тэхён успевает скрыться прежде, чем его нагоняет Виола или кто бы то ни был. Сразу после переодевания он доходит от своей раздевалки до противоположного конца коридора и спускается по запасной лестнице. Всё внутри теплеет от манящего предвкушения. Тэхён бежит достаточно быстро: переживает, что его преследуют, но когда он садится в машину к Акселю, одному парню, катающемуся только в паре, он торжествует и наконец выдыхает. Никто и подумать не сможет, как именно он это провернул. — Готов отпраздновать? — улыбается ему Аксель, заводя мотор. — Готов праздновать, как в последний раз. Вечеринка в гостевом доме в самой глуши Хамара совсем не похожа на те, к которым так привык Тэхен, бывая у Маккензи. К моменту, когда они доезжают до коттеджа, Тэхён едва ли не засыпает. Аксель чертова ходячая машина по вырабатыванию самых тупых тем, на которые только можно поговорить. Тэхён злится до тех пор, пока не видит знакомые лица на парковке. Он приветствует всех, обменивается с ними парочкой фраз, но делает это неохотно. У него внутри всё скребется от того, как сильно он уже хочет чего-нибудь спиртного. Он влетает в дом и быстро оглядывается. Его зрачки расширяются, когда он видит Арне и Эитри, стоящих у лестницы в противоположном углу комнаты прямо рядом со столом с выпивкой. Сердце пропускает удар. Нет. Нет. Нет. Они оба приехали, чтобы испортить Тэхёну весь праздник. Эти два придурка всё никак не могут успокоиться и отстать от него. Быстро пересекая коридор в противоположную часть дома, Тэхён движется в направлении ванной: там, как и ожидалось, группа мало знакомых парней раскуривают джоинты. — Дружище, — встает один из них, укуренный так сильно, что слегка пошатывается, — Хочешь отведать Синди? — демонстрирует он свою самокрутку. С Синдереллой 99 Тэхён знаком лишь в общих чертах. Курить табак для него привычнее, хотя не то чтобы Тэхён разбирается. Ему плевать на глупые аксессуары, вроде фильтра или бумаги. Табак, если он хороший, очень сложно испортить. Однако трава — это что-то звучащее на другом уровне. Тэхён без заминки раскуривает чужую самокрутку. Где-то на корке сознания он слышит громкие одобрительные возгласы. — Это хорошо, — расслабляется Тэхён. Он чувствует, как тяжесть спадает с плеч, и приходит долгожданная легкость. — Чертовски хорошо. Он больше не злится на Эитри и Арне. Ему глубоко плевать, он готов простить им все свои обиды. Готов делать что они хотят. — Первый раз, да? — спрашивает какой-то парень. Тэхён умиротворенно прикрывает глаза, опираясь на стену сзади, он никого не видит и ориентируется лишь на голоса. Он слушает их, различает тоны и интонации и ему кажется, что все они, громкие и тихие, низкие и высокие, хороши и прекрасны. — Чувак, только не циклись ни на чем. Иначе унесёт и поминай лихом. Тэхён уверен, что до этого не дойдёт. Он спускается на первый этаж, разглядывая обои и поражаясь тому, какого насыщенного кремового цвета они. Такой благородный оттенок. Ему нравится. Хотя вообще-то его любимые цвета: патина и черный. Но кремовый тоже неплох. — Стой, — звучит в самое ухо и тяжелая рука опускается на плечо, сжимая. Тон этого голоса не сулит ничего хорошего. Такой голос Тэхёну не нравится. Ему вообще не доставляет никакого удовольствия, когда с ним грубо разговаривают. — Суки, — выплевывает Тэхён, смотря на Эитри и Арне перед собой. — Мы едем домой, Тэ. Пати из овэр, — сразу же предупреждает его Арне, толкая немного вперед к выходу. Тело Тэхёна живёт своей жизнью, его ноги вообще ни капельки не сопротивляются и послушно идут туда, куда их направляют. — Поедем в арендованную квартиру, по пути заберем Виолу, потом тихо отпразднуем твою медаль с чаем и тортом, — мягко успокаивает его по пути на парковку Эитри, придерживая за спину, якобы подбадривая, но Тэхён знает, что они все боятся, что он убежит. Арне вторит ему и несёт какую-то чушь про то, что они уже всем закупались к празднику, что поднимает волну раздражения в Тэхёне. — Нахуй чай и нахуй ваш торт. И меня бесит Виола. И вы оба тоже. И нахуй медаль. На эту грубость никто не обращает никакого внимания. Все уже давно привыкшие, обладающие кожей из стали, под которую ничто не способно пробраться. Они перекроили себя под Тэхена, зная, что он никогда не сделает такого ни для кого. Чем сильнее зависимости охватывали его, тем меньше шансов было, что он сможет выбраться из этого болота в одиночку. Все понимали это, и все были готовы тонуть в этом болоте с ним, хотя вслух никто ничего подобного никогда не озвучивал. Тэхён даже сейчас думает лишь о себе. Не привыкший ни к ответственности, ни к последствиям, он бесцеремонно дёргает ручку автомобиля Эитри и садится за руль. Задняя дверь открывается следом за ним — в машину садится Арне. — Пересаживайся на пассажирское сиденье, Тэхён. Ты выпил, тебе нельзя за руль, — упертый Эитри встаёт у окна водительской двери. — Да ты что! Вы оба, как два сраных коршуна, кружили возле выпивки. Ни черта мне досталось! — раздраженно отвечает Тэхён, даже не думая садиться куда-либо ещё. Ему хочется ветра, скорости, контроля. Его итак практически насильно везут домой, так какого черта он должен даже в этом уступать. Тэхён не понимает, почему именно он тот, кому все так и норовят указать как и что нужно делать. — Точно не пил? — обойдя машину и присаживаясь на пассажирское сидение с опаской уточняет Эитри. — Мне дыхнуть на тебя или что? Давай лучше поцелуемся, сам лично и наверняка убедишься. — Захлопни свою помойку. И поехали уже, — сдается он и пристегивается. Тэхён опускает ручник, заводит машину, включает фары, а затем и музыку, он намеренно делает громкость выше, чтобы не слышать ни одно слово от своих пассажиров. Он намерен получать кайф от поездки. Мыслями он уже давно не здесь, он в пустынном нигде, ведущее в никуда. Даже текст песни плывет куда-то мимо него. Вакуум вокруг него приятно вибрирует, Тэхён мягко выжимает педаль газа, и стрелка спидометра быстро с сорока летит к восьмидесяти. Эитри не выдерживает и выключает музыку. — Ты что глухой? Не получив ответа, он решает, что Тэхён назло его игнорирует, однако же тот даже ничего не замечает вокруг себя. Они едут по лесополосе и Тэхён лениво скользит взглядом вокруг. Все деревья размываются в большое темно-зеленое пятно, контрастирующее с ночным небом. Звёзд нет, зато яркий полумесяц нависает над всем пейзажем. Тэхён немного отмирает, когда понимает, что Эитри говорит с кем-то по телефону. Музыка в салоне уже не играет, но даже так до него доносятся лишь обрывки фраз: «…скоро подъедем…», «…около семи минут…», «…хорошо… да…окей», «…жди». — Надо будет забрать Виолу, её машина перестала заводиться, и ей пришлось идти пешком до какой-то богом забытой остановки. Мы её проезжали, когда ехали сюда, это не так далеко. Тэхён, какого черта ты не отвечал ей на звонки? Твоя девушка находится одна ночью рядом с лесом, а тебе, похоже, плевать. Эитри не получает никакой реакции на свои слова. Тэхён тупо смотрит перед собой, находясь в прострации. Стрелка спидометра немного за восемьдесят. — Сбрось скорость. Мы можем проехать остановку, — где-то сзади слышится от Арне. Стрелка не падает ни на миллиметр. — Я проявлю терпение и подожду минуту. Если спустя это время, ты не сбросишь скорость, мы останавливаем машину, и я сажусь за руль, ты понял? — угрожает Эитри. Деревья проносятся быстрее, ничем не освященные, они уже сливаются с черным небом. Месяц, как неправильный нимб, завис над этой бездной. В кромешной темноте виден лишь он, Тэхён несколько раз проходится по нему взглядом. Его мысли скачут из стороны в сторону. Ему кажется, что если ехать быстрее, можно рано или поздно догнать этот нимб. — Ты чертов идиот! Останови машину! — громко, практически крича, просит Эитри. Его рука сжимает плечо Тэхёна. Стрелка перескакивает значение за сто. Рука сильнее вцепляется в плечо, и это уже ощутимо больно. Арне что-то орёт. — Пусти меня! — не выдерживает Тэхён и сам повышает тон, едва не срывая голос. — Не прикасайся ко мне! Я сам всё могу! — он убирает руки с руля, поворачиваясь корпусом к Эитри. — Отвали со своей заботой! Месяц перестает маячить над головой. Кромка леса, он и небо — теперь одно целое. Калейдоскоп из черно-белых оттенков. Крика больше нет или, кажется, он уже звучит настолько высоко, что уши не воспринимают этот звук. Тэхён теряется и нажимает на все педали подряд. Машину заносит в сторону ещё до того, как он успевает положить руки на руль. Резкий толчок и темнота. А затем звучащий громче игравшей до этого на всю катушку музыки глухой звук. Какой-то треск. Тэхён на мгновение успевает уловить мысль, что это его сердце вибрирует и трещит по швам. А потом оно почему-то останавливается.

***

— Окей, тема для обсуждения: я некрасивая, — со всей серьезностью выдаёт Виола, сидящая напротив. Они в её просторной светлой комнате. Здесь всё по-прежнему: кактус по имени Сови на подоконнике, за которым Виола ухаживает, её полки с книгами (преимущественно фантастика), белая, отполированная мебель, на которую ни одна пылинка не смеет садиться, приклеенные к стене на скотч плакаты с какими-то цитатами и фотографиями. — И с чего ты это решила? Никаких оснований для этого нет, — отвечает ей Тэхён, хмурясь, ведь по его мнению Виола эталон прекрасных девушек. — Мне так сказали. — Кто? — Не важно. — И ты вот так вот и поверила? — Нет. Я пришла к тебе, чтобы спросить так ли это на самом деле. Тэхён качает головой. Он рассматривает внимательнее её бледную кожу, поле родинок и похожие на две планеты, на которых живет лишь вода, яркие, широко распахнутые глаза. Внешняя красота Виолы приятна, но ничто не сможет сравниться с тем, что у неё внутри – она с её детским нравом, очарованием и упертостью барана прекрасна. Иногда Тэхёну даже понятно, почему её отец готов выстроить вокруг неё портативный забор, который двигался бы вместе с тем, когда она ходила. Таких людей надо защищать, потому что сами они этого не умеют. — Передай тому человеку, который тебе это сказал, что я лично считаю некрасивым здесь только его, — находится сразу Тэхён с ответом. — Я согласна с ним в чем-то. У меня, например, маленькая грудь. Это минус, — слегка поджимает губы Виола и задумывается, наверняка прикидывает, что ещё в ней есть «уродливого». Тэхён решает зарубить на корню эти её глупые, нездоровые мысли: — И что? С чего это минус? — Ну никто не любит маленькую грудь. — Окей. Ты считаешь меня красивым? — Я говорю тебе об этом каждый день. — Ну и вот, — Тэхён комично делает выражение лица в духе «это же очевидно», — У меня маленькая грудь тоже, но я же красавчик. Он хихикает, когда эмоции Виолы с явного непонимания сменяются на удивление, когда до неё доходит, что Тэхён просто шутит. — Ты дурак! — она слегка толкает его. — Конечно у тебя грудь маленькая! Ты же парень! — Да, парень, которому чертовски нравится одна ничего не смыслящая в теме истиной красоты девушка, — Тэхён перехватывает её руки и тянет на себя, заключая в объятья. — Это девушка с маленькой грудью, да? — Меня всё устраивает. — Ты сам сказал, что она глупая и без сисек. Брось её, — губы Тэхёна опаляет чужое дыхание и слова, которые они произносят. — О-о, — протягивает медленно он, немного приближаясь, практически целуя Виолу. — Ни за что её не брошу. Губы тут же обжигает. … тёплая струйка крови ровной линией катится от верхней губы к нижней, минуя их, она продолжает свой путь через подбородок, а затем падает куда-то вниз. Её маршрут закончен. Тэхён медленно открывает глаза. Вокруг всё плывёт, вертится, дрожит и никак не хочет приходить в норму. Он трет лицо рукой, но ничего не меняется. Лишь спустя несколько секунд, появляется небольшая четкость, и первое, что Тэхён видит — огромная трещина на лобовом стекле прямо перед ним. Мелкие картинки, как кусочки пазла, сначала проносятся перед глазами, а затем собираются в единую картину. Хоть голова и налита свинцом, приходится сделать над собой усилие и выпрямится. Постепенно боль начинает просыпаться и первые её отголоски звучат в районе шеи, груди и талии. Там, где держался ремень безопасности, наверняка уже созревают синяки от того, как же сильно он впился в кожу. Тэхёну плевать. — Ты как, порядок? — звучит справа. Голова по инерции движется в сторону звука. За пассажирским сиденьем уже отстегивается от ремня Эитри. У него идёт кровь из носа и лба, но он также как и Тэхён растерянно стирает её, зачем-то рассматривая на своих пальцах. Эитри быстрее берет себя в руки и оборачивается, проверяя брата. Он надеется, что Арне в отключке, ведь тот не подаёт никаких признаков жизни. Молниеносно Эитри тянется через весь салон, чтобы похлопать его по щекам. И Тэхён уверен, что слышит выдох облегчения, когда Арне медленно разлепляет глаза. — Ничего не болит? Не сломано? — уточняет у него Эитри. Арне непонимающе кивает, он ещё не до конца пришел в себя, чтобы понять, что именно от него хотят. Тэхён замирает в немом шоке. Он соображает медленно, даже боль не воспринимает сразу. Ему кажется все наваждением. Такого не могло произойти с ним. Это всё дурацкая трава, приносящая галлюцинации. Глаза бегают по всему салону и боятся разглядывать то, что за лобовым стеклом. Однако Тэхён всё же замечает в боковом зеркале край чего-то деревянного, что по всей видимости является остановкой, которую они проехали. Сердце вздрагивает, по спине и рукам ползут неприятные мурашки. Где Виола? Тэхён за секунду отстегивается и выпрыгивает из машины. На негнущихся ногах он преодолевает несколько метров до остановки. Небольшая деревянная конструкция оказывается сильно поврежденной: одна из её стен валяется рядом, из-за чего крыша заваливается набок. Повсюду валяются доски, а когда Тэхён замечает на некоторых из них кровь, он ощущает, как что-то внутри него неприятно переворачивается. Он прослеживает весь кровавый след, растянувшийся на несколько метров и следующий прямо в направлении к... Тэхен сразу же находит глазами Эитри и Арне, которые уже успели вылезти из машины и стоят рядом с ней. Их взгляды идентичны и то, что читается в них, заставляет ещё больше верить в то, что это просто сон. Самый настоящий кошмар. Что-то внутри надсадно кричит и просит не подходить ближе. Однако Тэхён идёт, он уже знает всё, что там увидит, и его глаза заранее наливаются слезами, такими же, какими сейчас наполнены глаза Эитри и Арне. Виола в неестественной позе лежит чуть поодаль машины. На ней всё та же одежда, что и была сегодня днём: синий свитер с рыбками, который она всегда надевала в день соревнований Тэхена, веря, что он приносит удачу, джинсы клеш и кеды. Даже в темноте заметно, как вся ткань пропиталась кровью, её светлые волосы спутались и также приобрели бордовый оттенок. Лица Виолы Тэхён разглядеть не может, пелена слёз застилает ему глаза. Последнее, что он ясно успевает увидеть — как худые сильные ноги, благодаря которым Виола Васкерсон ворвалась в фигурное катание, вывернуты, на одной ноге кожа и мясо содраны так, что выпирает кость. Тэхёна выворачивает на том же месте, где он и стоит. Слёзы не удаётся контролировать, и они градом катятся, смешиваясь с кровью на лице. Даже очистив желудок, чувство тошноты не проходит. Подняться не получается – ноги банально не держат. Краем уха слышны всхлипы Арне, он также беззастенчиво рыдает. Тэхён упрямо качает головой, не веря, что это происходит с ним. Он прячет лицо в ладонях и боится ещё раз посмотреть на то, что стало с тем человеком, которого он любил. Внутри оно надрывно орёт, бьётся об другие органы и лихорадочно дрожит. Тэхён не знает что такое это оно. Он лишь чувствует этот ком, который сжимается сильнее и растёт. Скоро оно станет таким большим, что Тэхёна просто разорвет. — Эй, — тихо слышится рядом. — Тэ. — Посмотри на меня. Влажные руки обхватывают его щёки, и Тэхён делает усилие, чтобы открыть глаза. Перед ним искаженное гримасой боли и отчаяния лицо Эитри. Тэхён уверен, у него самого такое же. — Надо решить, что делать с телом, слышишь? — серьезно, практически по слогам, как маленькому ребенку говорит Эитри. Тэхён качает головой. Слово «тело» приносит новую волну истерики. Слезы продолжают течь, а всхлипы становятся такими громкими, что едва ли удается дышать. Хлёсткая пощёчина обжигает кожу, от боли Тэхён вскрикивает, тут же хватаясь за ушибленное место. — Послушай меня, — перехватывая чужие запястья запястья и крепко их сжимая, вновь пытается начать разговор Эитри, — Сейчас надо решить, что мы делаем дальше. — Я не смогу без неё… Ещё одной пощёчиной прожигает щёку. — Поехали домой, — всхлипывая и смотря на Эитри затравленно, едва слышно открывает рот Тэхён. — Я понял, — хмуро отзывается на это Эитри, встает и отходит. Тэхён не знает, сколько он вот так просидел на холодной земле. Истерика потихоньку рассасывается, оставляя после себя икоту. В кромешной тишине, Тэхён слышит лишь себя. Он поднимается и избегая взглядом «тело»,высматривает, что делает Эитри. Тот не замечает ничего вокруг себя, спиртовыми салфетками оттирает салон со стороны водителя. — Что делать? — охрипшим голосом едва слышно спрашивает у него Тэхён. Он замечает Арне, сидящего на противоположном конце дороги, закрывшим лицо руками. Его плача не слышно, но даже издалека видно, как подрагивают его плечи. — Ты садишься на пассажирское сиденье. В полицейском участке говоришь всем, что ты не был за рулем. Я был в эту ночь водителем. Арне сидел сзади. Тэхён как болванчик кивает на каждое слово, хотя ни черта не понимает из сказанного. — Мы оставим её? — гулко доносится от Арне, подавшего наконец голос. — Нас посадят, — размышляет вслух Тэхён. — Меня посадят. Его вновь пробивает лихорадкой. Он послушно садится на пассажирское сиденье, зажмуривается и запрещает себе смотреть перед собой до тех пор, пока они не отъезжают на большое расстояние. Остановившись у одиноко стоящей телефонной будки, Эитри выходит из машины и звонит в службу спасения, вызывая скорую. Едут они в гробовом молчании. Арне, никем не утешаемый, задушенно продолжает плакать, а Тэхён в сотый раз прогоняет мысль о том, что его будут судить по всей строгости. Ночь ещё держит их в своих ладонях и всю дорогу до Осло не выпускает из своих цепких рук. Месяц, продолжающий висеть высоко в небе, перестает быть похожим на нимб. Теперь это ухмылка, как у свидетеля, на чьих глазах только что произошло преступление.

***

Тэхён нисколько не удивляется, когда машина останавливается в старом районе Осло, в бездушной маленькой квартирке, которую снял Эитри для того чтобы после соревнований на пару дней задержаться здесь, а не ехать сразу в Тромсё. Столько приятных воспоминаний могло произойти здесь, если бы Виола была с ними и приехала сюда, где они бы отпраздновали все вместе. «Не думай. Не думай. Не думай.» — мысленно умоляет себя Тэхён. Так теперь всегда будет? Это чувство никогда не пройдёт…? В отличие от Арне, который не может всю ночь сомкнуть глаз, Тэхён отрубается тут же, как только его голова касается подушки. Спит без кошмаров. Кошмары все наяву. Утро не приносит ни облегчения, ни желания жить. Особенно когда в квартиру заявляется Фригг. Тэхён смотрит в пол и боится поднять на неё глаза. — Я хочу, чтобы это не Эитри мне по телефону сказал, а ты лично. Что произошло этой ночью? — без всяких расшаркиваний спрашивает она. Её проницательные глаза бегают по лицу Тэхёна, сканируя засохшую кровь, ссадины, опухшую и покрасневшую от пощёчин левую щёку и основание шеи, изуродованное лиловыми синяками от ремня безопасности. Она хмурится, но ничего не говорит, лишь ждёт ответ. «Виолу переехала машина. А за рулем был я» — даже в голове это звучит бредово. Тэхён прикусывает губу, показательно молчит, чувствуя потряхивание от одного лишь взгляда матери, направленного в его сторону. — Сегодня всё утро по всем каналам крутят, что, попавшая в аварию Виола Васкерсон была найдена в ужасном состоянии у выезда из Хамара, и сейчас она в реанимации. Я ещё раз спрашиваю, что произошло? — Ты сама всё озвучила. — Это ты был за рулем? — Да. — Ты выпивал прежде чем сесть за руль? — Нет. Я выкурил косяк. — Какой косяк? — Это была марихуана, — едва слышно, одними губами признается Тэхён, зажмуриваясь.

***

В полицейский участок они приезжают к полудню. Первым дает показания Эитри. Его допрашивают порядка сорока минут, после чего идёт Арне. Тэхён перестает следить за минутной стрелкой, и пытается сконцентрироваться на своих ответах. Фригг и Эитри всё просчитали. Они создали идеальный план, благодаря которому Тэхён будет вовлечен в скандал минимально, ведь самое главное — сохранить репутацию: на горизонте маячит Олимпиада. Выслушав все наставления, Тэхён отвечает всё по заученному сценарию для полицейских. Он говорит спокойно и четко, стараясь не давать ни одного повода для сомнения в своих словах. Однако в середине допроса он опять ощущает это, нарастающее внутри, похожее на тугой комок из паники, страха и боли. Прошибает осознанием. Эитри собирается взять всю вину на себя. Тэхён не может в это поверить. Он пытается выдохнуть, но чувствует лишь один большой спазм в горле. — Вам плохо? — мужчина, допрашивающий его, замечает неладное. Ощущение внутри нельзя назвать «плохо». Это будет самым настоящим оскорблением. «Плохо» – слишком лёгкая форма для этого сложного чувства. — Со мной все в порядке. Быстро их домой никто не отпускает. Им всем приходится сдать анализы, что пугает Тэхена до чертиков. Он понятия не имеет, сколько марихуана держится в организме, но он точно знает, что она не могла за такое маленькое количество времени выветриться. С ним никто не говорит, и он чувствует себя прокаженным. Однако, когда они все выходят из здания полиции, перед ними выстраивается целая очередь из папарацци и журналистов. Тэхён молча следует за широкой спиной Эитри к такси. В салоне чужого автомобиля становится спокойнее. Фригг делает кучу телефонных звонков. Тэхён уже знает: она звонит всем знакомым из СМИ, чтобы предложить им кучу денег за отсутствие имени Тэхёна в их газетах, журналах и передачах. Она пойдёт на всё, ради того, чтобы защитить сына и его репутацию. Эитри привычно спокоен. Он выглядит так, будто держит ситуацию за горло, и ничто не способно заставить его бояться. Он из тех людей, которые, в отличие от Тэхёна, не дрожат как осиновые листы понапрасну. Собранный, расчетливый Эитри меньше всего походит на того человека, которого Тэхён встретил несколько лет назад. Тогда он был простым, скромно улыбающимся пареньком, который только и хотел – заботиться о брате и защищать его, ведь кроме друг друга в этом мире у них никого близкого не было. После смерти сначала отца, а потом матери, их тётка забрала обоих братьев к себе в Тромсё. С ней они никогда не были близки, скорее наоборот – они бежали от неё к бескрайнему миру, который, казалось, протянул им руки для объятий. Тэхён и Эитри были похожи во многом. Жизнь сделала каждого из них жестче и злее. Они оба ненавидели иммигрантов, хотя оба по разным причинам. Эитри опасался их, потому что они формировали всякий сброд, и ни одна потасовка в Осло никогда не была организована норвежцами, это всегда были только приезжие. Тэхён же, любящий Норвегию всей любовью, что только могла уместиться в нём, всегда считал опасным, что однажды в Тромсё или Осло, точно также как и в Лондоне, иммигрантов, темнокожих, больных на всю голову станет больше, чем коренных жителей. И тогда это уже перестанет быть тем местом, которое он так любит. Арне и Виола никогда не поддерживали этого. Они двое были скорее из тех, кто каждый листик на дереве готов жалеть. Виола в этих вопросах непробиваема, она могла спорить до крови из носу и отстаивать свою позицию до конца. Не обладающий такими твердыми убеждениями, Арне просто оставался тем, кто говорил что-то в духе: «делайте, что хотите, но только давайте не причинять друг другу вред.». Во многом Арне учился у Эитри и Тэхёна, ведь они были единственными близкими ему людьми, которые старше, чем он. Порой Арне и сам задумывался, прогонял по сто раз мысль о ненависти к иммигрантам, гомосексуалам и прочим. Он находил это диким, но затем он переводил свой взгляд на двух своих уверенных и взрослых братьев, и ему казалось, что именно такие мысли и убеждения сделали их такими сильными.

***

Оставшись с матерью наедине, Тэхён не ожидал, что ему станет настолько плохо, что он будет готов лезть на стенку. Несколько дней они пытались завязать тщетные диалоги, но в основном на те вопросы, которые задавала Фригг, ответов не было. Даже отец приезжал из Тромсё для «серьёзного разговора», но и с ним ничего не увенчалось успехом. Выпуски газет с громким заголовком и большой фотографией выходящего из полицейского участка Тэхёна стали выходить чуть ли не сразу. Однако в статьях никто не обвинял самого Тэхёна, для всей общественности за рулем был Эитри Хансен. Тэхён за последние дни стал постоянным членом клуба боли. Он не может сконцентрироваться ни на чем, кроме как ненависти к себе. Совсем дурно ему становится от мыслей: «вот если бы…» . Он быстро себя одергивает, ведь знает, никаких «если» для него уже не существует. Когда его мать в первый раз сообщила, что Виола не мертва, а в реанимации, чудовищной силы облегчение захлестнуло его. Но сегодня по всем новостям крутят лишь одно: «Виола Васкерсон пришла себя…», но это не приносит Тэхёну никакой радости, ведь услышав дальнейшее: «…врачи делают неутешительные прогнозы. Неизвестно не то, что молодая фигуристка встанет на лед, под сомнением даже то, будет ли она вообще ходить». Если выражение «кровь стынет в жилах», означает ту самую оторопь и незаметно подкравшийся и ударивший со своей силы ужас, то Тэхён не сомневается, что он почувствовал именно это. В голове не остаётся никаких мыслей насчет будущего. Без Виолы оно туманно и совсем не нужно. Всё, на что способна память Тэхёна — это услужливо показывать ему раз за разом моменты безграничного счастья, чтобы в очередной раз взять разум за руку и подвести его лишь к одной мысли: «этого больше не будет из-за тебя». Слез к третьему дню не остаётся. Мысли то отсутствуют, то растут в геометрической прогрессии. К вечеру в комнату к Тэхёну заходит Фригг. Она больше не выглядит взвинченной, её выражение лица передаёт пустоту. Наверняка всё дело в пачке успокоительных, которая всегда находится в её сумке. Тэхён не знает, сколько таблеток она выпила, чтобы казаться на вид настолько оторванной от мира, но ему хочется также. Просить таблетки он всё же боится, поэтому сидит на своей кровати в немом ожидании. Фригг сообщает о дате предстоящего суда. Тэхён поднимает на неё испуганный взгляд. — Для тебя это ничего не значит. Я всё уладила. Тебя и твою карьеру это не затронет. Судить будут Эитри, — успокаивает она. — Мне нужно к Виоле, — поражаясь своей решимости, внезапно озвучивает уже давно зреющую мысль. — Не нужно. — Я прямо сейчас поеду, — слыша лишь белый шум в ушах, Тэхён быстро поднимается и лихорадочно встряхивает из шкафа всю одежду. Он бросает вешалки на пол, не рассматривая ничего. И только когда шкаф остаётся пуст, Тэхён замечает свои дрожащие руки. Он пытается совладать с ними, вытирая их о штаны, но ничего не помогает. — Что со мной…? — спрашивает он у Фригг, наблюдавшей за всей картиной с порога. — Это нервы. Ложись в кровать, завтра поедем в больницу. Мои таблетки уже закончились. — Нет. Мне нужно к Виоле. Фригг проходит внутрь комнаты и садится на край кровать, рукой она хлопает по пустому месту рядом. — Присядь на минутку. Тэхён почему-то подчиняется. Он всё ещё пытается унять дрожащие пальцы и чувствует как тошнота вновь зарождается где-то внутри, хотя за последние дни он съел разве что одно яблоко. — Я понимаю, что это будет тяжело и болезненно для тебя, но сейчас ты должен отпустить её. Как раньше уже никогда не будет. Представь, вы останетесь вместе. Ты будешь смотреть на неё и всегда вспоминать что натворил. Тэхён поднимает на неё мокрые печальные глаза, без слов спрашивая: «это заняло семь лет чтобы понять, что без неё я не смогу жить, а теперь за один день мне нужно её забыть?» Фригг несколько раз кивает и что-то в этот момент мелкой крошкой осыпается внутри Тэхёна и внутри неё самой. Она собирается уйти, как внезапно всё же находится вопрос, способный её немного задержать в проходе: — Почему ты защищаешь меня? Она оборачивается, на её лице наконец появляется эмоция. Это глубокое смирение и сожаление: — Любая мать, любящая своего ребенка по-настоящему сильно, будет биться за него до последнего. Каким бы человеком её ребенок не был. Что бы он ни сделал. Если понадобиться, пойду ради тебя по головам, сяду в тюрьму вместе с Эитри, продам всё, что у меня есть. Мне всё равно встанешь ты на лед или нет. Теперь уже всё равно. Просто живи дальше, и я буду считать, что мы с Эитри поступили правильно. Люди не готовы иногда терять деньги, власть и любовь. Я же никогда не буду готова потерять тебя.

***

Сестра Фригг, Вертэнди, в памяти Тэхёна была эксцентричной женщиной, любящей отдавать приказы и требующей от всех подчинения. Даже её муж, дядя Барри, всюду таскался за ней, дабы удовлетворять любую прихоть. Тем не менее, обладая сложными характерами, обе сестры имели также одну схожую черту – они прекрасно умели добиваться поставленных целей. Пока Фригг шла к тому, чтобы присвоить себе имя главного тренера Норвегии по фигурному катанию, Вертэнди продвигалась по карьерной лестнице и стала заведующей главной больницы Осло. Вертэнди ничуть не удивляется звонку Тэхёна, она будто бы заранее уже знала, зачем племянник звонит ей. Несмотря на то, что близкими они вовсе не являются, а их отношения едва ли можно назвать теплыми, если вообще существующими, она радушно разрешает Тэхёну приехать в больницу, чтобы навестить одного человека. Такси приезжает на удивление быстро. Обычно в такое позднее время, приходится долго ждать. Но Тэхён даже рад тому, что ему не приходится много времени вновь проводить одному. Об этой поездке Фригг не знает, она сама пару часов назад собралась и куда-то уехала. Тэхён надеется вернуться до её возвращения. Он садится в салон, и на протяжении всего маршрута не может оторвать взгляда от окна. Пейзаж утешает его. За всю свою жизнь ему удалось побывать во многих местах зНорвегии, поэтому то, что сейчас по ту сторону стекла, кажется чем-то бесцветным, однообразным и неинтересным. Однако любой уголок этой страны способен на крохотное исцеление Тэхёна. Пока он едет и разглядывает все подряд, он ни о чем не думает. И ему впервые за последние дни становится лучше. Они заезжают в цветочный магазин, а затем поездка снова продолжается. В одно мгновение всё становится серым и размытым, стоит только подъехать к больнице. Мышцы на автомате напрягаются, а сердце бьётся через раз. Преодолевая внутренний страх, Тэхён все же медленно плетется внутрь. Дежурная медсестра его приветствует и улыбается так, будто она администратор пятизвездочного отеля, а перед ней сейчас президент. Она называет Тэхёну палату, и он в гордом одиночестве бредет по коридору. В голове трезвонящая тишина, долгожданная, но не несущая успокоения. Перед Тэхёном дверь, за которой находится искалеченная Виола. Он знает, что никто не позволит ему туда зайти. Посидеть перед палатой без шума – таковы были условия его пребывания здесь. Он пытается собраться с мыслями, но они, словно песок, проскальзывают меж пальцев и рассыпаются. — Мне очень жаль, что в нашу последнюю встречу я не могу увидеть тебя. И мне ещё больше жаль, что я едва ли хочу тебя на самом деле видеть, — тихо проговаривает Тэхён, пялясь на белую стену перед собой. Он присаживается прямо на пол и старается сконцентрироваться на том, что у него на душе. — Я не хочу оправдывать себя тем, что в тот день был не в себе. Ведь прошлое не вернуть и спасти тебя не удастся. Я подумал о том, что хотел бы исправить хотя бы будущее. Остальным кажется, что пять для в завязке это ерунда, не показатель, пустяк. Но какими были эти пять дней… Мне так плохо, будто я сейчас расколюсь на части или уже раскололся, а меня потом меня как листок бумаги смяли. У меня какие-то странные галлюцинации, я не сплю, меня постоянно рвёт, но я даже ничего не ем. И каждый раз, когда всё накатывает заново, я думаю, что этого всегда будет недостаточно по сравнению с тем, что переживаешь сейчас ты, — щёки становятся мокрыми так быстро. Тэхён испытывает удивление: ему казалось, что слёз больше не осталось. — Я, — громкий всхлип режет тишину, — Я так дорожил тобой. И такого человека в моей жизни уже не будет. Мне кажется, никто меня больше не полюбит, и я никого не полюблю. И это будет справедливо. Я делаю всех несчастными, и моё место в какой-нибудь пустыне, где нет никого, кому я бы мог причинить боль. Но мне так страшно остаться одному, поэтому я не смогу. Я ничего вообще не могу! Я просто урод! Такое чудовище! Ненавижу себя! — на мгновение Тэхён замирает. Немой крик застревает у него в глотке, и он делает над собой титаническое усилие, чтобы не проронить ни звука. Несколько секунд ему требуется, чтобы прийти в себя и вновь собраться с мыслями. — Ты как-то сказала, когда я прихлопнул жука учебником, напугавшего тебя, что я храбрый. Но нет. Это всего лишь жук… Храбрым я никогда не был. И сейчас всё, что я делаю – это дрожу от страха. Быть может, даже схожу с ума. Мне жаль, что я столького не успел тебе сказать. Например, что твоя та юбка оливкового цвета, мне нравилась, хотя ты надевала её один раз. Или, что я нарочно в детстве прикидывался, что знаю датский, чтобы тебя впечатлить. А ещё у меня какое-то проклятье, и я чисто катался только когда ты смотрела или все дело было в том твоем свитере. И мне в самом деле было интересно, когда ты учила меня разбираться в цветах. Эти все значения, оттенки всяких бутонов и чувства, которые они выражают… Ты никогда не любила букеты, но я принёс тебе первый и, — слова на секунду путаются где-то внутри плотным вибрирующим комом из букв, звуков, значений и боли, — последний. Я люблю тебя, даже если мы никогда об этом не говорили вслух. Два шага отделяют его от двери в палату, за который находится человек, ради которого впору жизнь отдать, вместо того, чтобы бездействовать и сожалеть. Тэхён встает и уходит прочь. Разве он что-то может?… На стойке регистрации он просит медсестру передать простенький, завернутый неумело и на скорую руку букет из белых тюльпанов и акации для Виолы Васкерсон.

***

От него осталась безликая оболочка, одиноко ходящая по земле. Если это состояние можно назвать крахом личности, то для Тэхена оно оказывается в действительности разрушительным. Он породнился с нескончаемой пустотой внутри, которую теперь уже вряд ли что-то способно исправить. Тэхён не появляется на суде. Он не знает даже срока, к которому приговорили Эитри. Все проноситься мимо него рядом картинок, на которых он практически не фигурирует. Неделю назад, кажется, это был Вторник, они разговаривали с Эитри. По большей части говорил сам Эитри. Он давал наставления, успокаивал и выглядел менее убито. Хотя в тюрьму посадят именно его. Тэхён не помнит как так получилось, но в один момент он просто поддался и позволил себя поцеловать. За несколько часов до этого он впервые за долгое время напился и к своему ужасу обнаружил, что теперь алкоголь больше не действует на него как раньше. Спокойствия нигде не было. Тэхёна обжигали чужие теплые губы, а перед глазами у него было обезображенное тело Виолы. То ли дело в алкоголе, то ли что-то окончательно внутри перестало работать, но Тэхён не сопротивлялся. Ему ни до чего не было дела. Он позволял делать с собой, что угодно и в крепких руках был безвольной куклой. Даже если бы Эитри предложил ему секс, Тэхён бы наверняка неоднозначно пожал бы плечами, не осознавая на самом деле, что происходит. После суда прошёл месяц, и когда очередь перед Эитри закончилось, ему пришлось сесть за решетку в небольшой колонии в соседнем городе. А затем объявился Арне. Он пришел к Тэхёну и просил не оставлять его одного, ведь кроме брата, Тэхёна и каких-то дальних родственников у него никого не было, даже друзей. Он одиноко стоял и трясся перед чужой дверью, ища помощи и защиты. Тэхён прогнал его. В глубине души он и сам искал утешения в ком-то, но оба братья Хансен стали для него триггером, относящим прямиком в тот самый день. Ему просто не хотелось никого видеть. Себя — особенно. Ким Фригг многозначительно покачала головой, понимая, что последнего своего друга, Тэхён просто выставил за дверь. — Однажды всё всем вернётся бумерангом. И то, что ты творишь…. Тебе же самому потом будет больнее, — лишь сказала она. В ноябре того же года Тэхён попадает в больницу. Поток истерик, крик на медсестр, таблетки и убийственная от своей многозначительности тишина – не приносят должного исцеления. А когда к нему в палату входит высокий бородатый мужчина-врач, и с сожалеющим видом сообщает о сахарном диабете, планета вокруг Тэхёна вертится так быстро, что его тошнит. «Счастливым и здоровым я пришел к тебе, бесплотной тенью покидаю тебя» — ещё никогда не звучала так громко. Совсем недавно Виола бежала к нему навстречу, и Тэхён, обнимая её, запыхвшуюся и родную, чувствовал себя живее всех живых. Совсем недавно Фригг заставляла его раз за разом откатывать программу, и Тэхён, неподдерживаемый ни одним законом физики, буквально парил в воздухе, чувствуя в это самое мгновение, что он может что угодно на свете. Сейчас он связан по рукам и ногам тяжестью поступков, которые он сам совершил. Тэхён понимает что заслужил всё это, и иногда он молится, веря, что если и есть что-то в самом деле высшее, оно увидит как он, крохотный человек в бескрайнем мире, так сильно устал и запутался. И ему в самом деле нужен хоть кто-нибудь, способный утешить. Но Тэхён гнал эту постыдную мысль прочь, ведь он угроза для всех кого любит. И больше нельзя сближаться ни с кем. Никогда. И ни за что. Дни сменяются ночами, но какое ему дело, когда внутри всё одно и то же. В больницу он попал из-за компании каких-то агрессивных мужчин, решивших, что Тэхён один из иммигрантских паразитов, населяющих страну. Истеричный смех пробрал его, когда он вдруг понял, что сам когда-то терпеть не мог этих людей, а теперь сам стал объектом ненависти. Ему кажется, что так даже лучше. Жаль, что не добили, потому что Тэхён вновь остаётся наедине со своими мыслями. И с каждым разом это становится невыносимее. А потом влетает она. Ошалелая от своих же действий, с горящими щеками, распахнутыми ясными глазами и чёрным платком, покрывающим волосы. Она первая стала приходить к Тэхёну и не испугалась, когда её прогнали прочь. Она настойчивая, дробящая каждый стереотип о мусульманках на кусочки и бросающая остатки к ногам Тэхёна. Она – что-то новое, отголосками напоминающая Виолу и в то же время не похожая на неё совсем. «Иман» — запоминается сразу, хотя Тэхён нарочно делает вид, что это не так. Это простенькое имя оказывается невероятно прилипчивым и въедается в черепную коробку. Иман не боится убитого вида Тэхёна. Иман пропускает мимо ушей все грубые слова. Иман нежно улыбается и сидит рядом. Иман приносит еду из столовой и понятия не имеет о том, что Тэхён отказывается от всего принесенного не из-за дурного характера, а из-за банального страха перед диабетом. Несмотря на кучу памяток и ежедневные разговоры с медсестрами и докторами боязнь еды поселяется в Тэхёне глубоко. И страх прогрессирует со временем настолько, что Тэхён начинает параноить, ведь большая часть продуктов способна его убить, если он вовремя не скорректирует показатели сахара. Тэхён повержен моральной болью, а его организм добавляет к ней и физическую. И настоящий апогей происходит тогда, когда ему сообщают о смерти матери. В течение всех дней, проведенных в больнице, злость ярким пламенем колыхалась в Тэхёне из-за того, что ни Фригг, ни отец не навещали его. А теперь его вдруг ошарашивают тем, что его мамы, которая пару часов назад говорила с ним по телефону, больше нет. «Это просто тромб» — звучат слова врача. Тэхён ждёт, что его разорвет тут же. Но этого не происходит. Ничего вообще не происходит, но по ощущением он попадает в черную дыру, в которой его расщепляет. Смерть Фригг становится тем толчком к пропасти, когда Тэхён раскрывает свои глаза и понимает, что до этого в его руках была вся жизнь, а сейчас он лишь летит в нечто и совсем скоро разобьётся. Все люди в этом мире продолжают жить: кто-то сегодня заводит себе собаку, кто-то идёт на свидание с человеком, с которым проведет всю оставшуюся жизнь, у кого-то рождается ребенок, а Тэхён бесконечно падает и не понимает, почему в его жизни не может произойти ничего по-настоящему счастливого. Дни идут, страхи усиливаются, Иман приходит. Её уже давно выписали, а она всё ещё никак не угомонится и появляется почти каждый день. В день выписки на улице, у самых ступенек перед главным входом, появляется не она одна, а ещё в довесок трое незнакомцев: молодой парень, женщина, в похожем платке, что и у Иман и средних лет мужчина. Запаниковав, Тэхён хочет было, незаметно прошмыгнуть мимо, но его быстро замечают, и деваться некуда: приходится все же подойти. Иман знакомит его со своей семьей, по очереди представляя каждого. Тэхён кивает и скромно улыбается. В глубине души почему-то боится им не понравится. Ясмина и Равиль кажутся на первый взгляд самыми образцовыми родителями, готовыми на что угодно ради своих детей. Тэхён надеется, что так оно и есть, ведь по его мнению, в мире осталось не так уж и много такого типа людей. Вот только Искандер не приветлив. Одинокой скалой он стоит где-то позади и с опаской поглядывает на Тэхёна. С хмурым видом он принимает то, что теперь друг её сестры ещё и приглашен на ужин. И весь вечер за столом сидит, прожигая в нём дыру. Его напрягает в Тэхене все: внешность, высокомерное поведение, ведь что за гость, который отказывается от еды и из вежливости ковыряется в тарелке, но самое подозрительное это то, какой спектр чувств Иман к нему испытывает. Она помешалась на Тэхёне. И каждый день его имя неизменно слетает с её губ. Она не может не говорить о нём, она молится за него, она знакомит его с родителями… Искандер не может во все это поверить. Это может сделать кто угодно, но не Иман, которая снимает хиджаб наверняка только в ванной. Искандер подлавливает Тэхена в коридоре, когда тот отходит в туалет. — Только попробуй обидеть мою сестру. Я клянусь тебе, что разберусь с тобой похуже тех парней из переулка, — сразу же агрессивно наступает он. Тэхён как-то грустно ухмыляется, отвечая: — Если я обижу твою сестру и ты разьерешься со мной похуже тех парней из переулка, я пожму тебе руку за это.

***

Казалось, ничто их не сблизит. Для Тэхена ужин с семьей Авин был всего навсего своеобразной взаимной благодарностью, которая никак не смогла бы перетечь в нечто большее. Но на следующий день он был снова приглашен. И через день тоже. Тэхён приходил потому что каждый раз выдумывал нелепейшую причину, чтобы присутвовать. Ему отчаянно не хотелось признавать, как сильно одиночество в его крохотной студии в центре Осло сжирало его. Из бесстрашного молодого фигуриста, подающего надежды, он превратился в смазанную кляксу из страхов и сожалений. В последние дни он особенно много размышляет о матери, о том, каким он сам был сыном, о том, сколько всего они не успели сказать друг другу. Сожаления лишь падают в бесконечную копилку. На лед вставать больше не получается. Сама мысль о том, что сейчас Тэхён будет делать всё привычное, но уже без мамы рядом, угнетает его. Он парализован своими страхами и руки не поднимаются банально зашнуровать коньки. Хотя даже их Тэхён аккуратно иногда ощупывает, мягко проходясь пальцами, чтобы ощутить мягкость кожи и вспомнить светлое воспоминание, как Фригг сама ему эти коньки и дарила совсем недавно. Мир без этой грубой, властной, но ошеломительно сильно любящей свою семью и свое дело, женщины ничуть не изменился. Но мир Тэхёна без неё не просто опустел, а разрушился до основания. Всякий раз, когда Ясмина Авин упоминает о том, как она делала что-либо со своими детьми вместе, будь то совместная готовка, просмотр фильма, обсуждение книги, что-то внутри Тэхёна крепко сжимается, настолько он отчаянно хочет, чтобы так кто-то рассказал с таким же воодушевлением о совместном досуге с ним. Он приходит в дом к Иман, не испытывая боли и грусти. Тэхён в самом деле счастлив, просто наблюдая за их бытом, слушая разговоры, подключаясь к обсуждениям. Он учится всему заново. С Искандером они сходятся на интересе к книгам, особенно к современным норвежским детективам. С Ясминой приятно обсуждать новости или слушать её рецепты, сидеть рядом с ней, пока она готовит. Иногда Тэхён нарочно притворяется, что не знает про тот или иной рецепт, чтобы послушать как эта женщина рассказывает о своей страсти к кулинарии. В какой-то момент он даже сознается ей в том, что у него диабет – настолько он желал опереться на чьё-то плечо и довериться кому-то опытному, как было раньше с матерью. Равиль оказался человеком с душой и мыслями нараспашку, не упускающим ни единого случая, чтобы в очередной раз поблагодарить за оплату лечения дочери. А Иман… …она просто была рядом. Как молчаливая тень, следовала за Техёном. Быть может когда-то, когда Тэхён был помешан на свободе и отстаивании своих границ, он бы нагрубил ей за то, какая она прилипчивая. Но он и сам, точно также как и она, сейчас испытывает острую нехватку человека, о котором нужно заботиться и который способен заботиться в ответ. Они никогда не сознавались друг другу в этом, но оба были уверены, в случае чего, каждый до последнего будет защищать другого, будет, и судьей, и адвокатом и всем, кем необходимо, дабы обеспечить безопасность. Тэхён полюбил эту семью гораздо позже, чем сам осознал что долгое время они уже его любили. В их доме Тэхён был своим. У него был свой стул, своя кружка с акулой, щётка и он уверен, что если бы ему понадобилось что-либо ещё, эти милые люди купили бы это. В них всех жила извечная благодарность, которую они не стыдились показывать открыто. Овощная лавка как нельзя кстати располагается в самом начале улицы. Тэхён всегда заезжает туда, набирает всего, на что только падает взгляд, затем сгружает кучу пакетов в машину и по привычке едет по одному и тому же адресу. Ясмина как обычно будет возражать, потому что Тэхён сам ничего не ест, зато продуктов накупает на месяц вперед. Долго она будет отнекиваться, но в конечном итоге мягко по-матерински поблагодарит, обняв. Паранойя Тэхёна распространяется на всё, но главным страхом становится то, что на самом деле он никому не нужен и скоро его пронят. Он был готов тратить все свои деньги, покупая им продукты, лишь бы ему позволили ещё чуть-чуть побыть с ними рядом и ощутить себя в безопасности. Летом этого года, когда Тэхён был в Тромсё и сделал окончательное заявление о спортивной паузе, он не почувствовал облегчения. Тяжесть всего мира свалилась ему на плечи, когда его стали преследовать журналисты. Один из них, по-видимому самый нахальный, осмелился упомянуть Ким Фригг, что сразу же вывело Тэхёна из себя. Он не смог вспомнить, как так получилось, но сознание вернулось к нему только тогда, когда он избивал мерзкого журналюгу, неумело пытающегося прикрыться. Новости разлетаются быстро. Ещё быстрее они разлетаются по такой крохотной стране, как Норвегия, где переход уток через дорогу – уже целое событие. Дабы избежать раздувания скандала, Тэхён идет на крайний шаг и связывается с Дэвидом Пинчером, платя тому кругленькую сумму. Всё, как учила мать. Следы подчищают, но вскоре Тэхёну приходит письмо о возбуждении уголовного дела. Ненавидя всей душой грязные и продажные медиа с их бестактными журналистами и репортерами, Тэхён выплачивает штраф за моральный ущерб, но в душе надеется, что найдется ещё кто-то, кто также набьет тому уроду морду. В очередной раз в Осло Тэхён возвращается убитым. И в очередной раз семья Иман принимает его с распростертыми объятиями, радушно и душевно, как умеют только они.

***

Напряженные отношения Тэхёна с едой не остаются незамеченными никем. Из-за нехватки витаминов, энергии не остаётся ни на что. Тэхён может часами лежать в своей комнате и бессмысленно считать квадратики на обоях, иногда проваливаясь в сон. Чувств ничего вокруг него не вызывает, однако он почувствовал жаркий стыд, когда не нашел в себе сил сидеть ровно и поесть суп, из-за чего Ясмина предложила покормить его с ложки. Уколы инсулина он делает лежа, понятия не имея, можно ли так вообще. Он не знает, сколько ещё этот кошмар будет длиться. Он так устал.

***

Утешение не приходит со временем. Хотя не чтобы Тэхён и старается обрести его. В глубине души он понимает, что должен страдать вечно, чтобы всегда помнить о том что он сделал. Когда раны начинают затягиваться, приходит тупая пустота взамен острой ненависти к себе. В последние дни Тэхён чувствует себя лучше. Он встает раньше на пробежки с Иман, подрабатывает в больнице, ходит на учебу и допоздна смотрит фильмы с Искандером, иногда заглядывает в небольшой парк рядом с домом, где сидит на одной и той же скамейке и как всегда о чем-то меланхолично размышляет. Небольшой план зрел в его голове уже давно и вот, наконец, сдав все экзамены, Тэхён садиться за руль и выезжает из Осло. Он не уверен, что едет по верному адресу, ведь был в Олессунне всего дважды: в первый раз на свой день рождения, когда Виола в качестве сюрприза повезла его в Атлантический парк на свидание, а во второй раз они гостили в загородном доме её родителей. Местность он запомнил более чем хорошо, а вот с нужным домом боится облажаться. Всю поездку он раз за разом прокручивает мысль, стоит ли приезжать. Он уверен, что его никто не ждёт, даже наоборот, ему будут не рады. Но это давящее чувство, будто булыжник пришитый к спине, не оставляет ни на минуту. Несколько раз Тэхён погружается в воспоминания о тех счастливых днях, когда они с Виолой в первый раз готовили вместе торт, а потом полночи мыли кухню, когда в нижнем белье на спор выбежали на мороз и неслись вниз по улице, за что тут же попали в полицейский участок и в заголовки местной газеты или когда отправились покорять язык тролля и после него ещё кучу вершин, когда Виола плакала из-за плохих оценок, прокалывала себе пупок, смеялась до упаду и когда впервые поцеловала Тэхена. Особенно греет душу их первая ночь, которую они провели в крохотной деревушке Харейд в домике откуда открывался вид на один из самых красивых фьордов. — Если ты сегодня решишь меня не поцеловать, а убить. На фоне такого я на все согласна. Зато красиво будет, — улыбнулась тогда она. — Не имею привычки портить людям жизни, особенно в таких красивых местах. Тэхён зажмуривается. Последнее воспоминание встаёт комом в горле, а грудь сильно стискивает, будто её как ткань зажевала швейная машинка. В голове всё начинает пульсировать – слишком много громких мыслей там. Виола никогда не говорила, что любит его, вместо этого она предпочитала: нежное: «ты дорог мне», полное эйфории: «с тобой я бы могла поехать даже в Антарктиду», звенящее в любой тишине: «что бы ни было, я буду рядом». Она ведь знала, как будет эта дурацкая фраза из трех слов на дюжине языков, если не больше, так почему не сказала…? — Когда у тебя вообще вот эта штука появилась? — спросил как-то Эитри, подразумевавший под «штукой» привычку Виолы учить разные предложения и слова сразу в нескольких переводах. — Я не знаю. Это просто забавно, и меня успокаивает, что если я буду лететь над джунглями, и наш вертолет внезапно потерпит крушение, а я спасусь, то я смогу попросить о помощь даже в Зимбабве. — Звучит очень реалистично. — Звучит нормально, не придирайся. Тэхён пытается выровнять дыхание, но внутри все содрогается. Виола ни разу не сказала ему слова о любви. Почему они важны? Почему они важны сейчас? Её образ с выразительными, смеющимися глазами сменяется на картину того самого вечера: запутанные в крови волосы, безжизненной взгляд, неестественное положение ног, которые вывернули будто кукле. Машину дёргает в сторону, её колеса резко выворачивает, и она съезжает на обочину. Все вокруг плывёт, покрывается чёрными кляксами и вибрирует. Как остановить это, происходящее с ним, Тэхён не знает. Его как катушку ниток резко отматывает назад, обнажая до самого основания. Он падает в тот самый день, когда все началось, и его взгляд впервые упал на Виолу. Сколько им тогда было? Пять? Шесть? Он помнит лишь два симметричных хвостика с резинками-бантиками, фиолетовое платье с Микки Маусом и самую широкую улыбку, которую он когда-либо видел. А ещё то, что Виола была очень стеснительной и редко играла с кем-либо из детей. Ей нравилось сидеть в стороне и рисовать нечто странное и понятное только ей одной. Она была так увлечена, что порой даже не замечала, что её кто-то зовёт. Она была мечтательницей, которая если плакала, то громче всех, а если смеялась, то так заливисто, что невольно хотелось подхватить это и хохотать вместе. Тэхён не говорил с ней ни в детском саду, ни в первых классах школы. Но он всегда точно знал, что Виола носила рюкзак с динозаврами, он отличался от всех других, поскольку был настолько большим, что был толще, чем сама она. В нём она таскала кучу фломастеров и разноцветных ручек, два толстых альбома, даже краски. Ей вовсе не нравилось рисовать настолько, чтобы думать о том, что можно было бы стать однажды художником. Виоле было по душе скорее жить в своих мирах, куда простым смертным вход воспрещён. Она изображала на бумаге леса, где деревья летают, людей, которые ходят по воде и плавают по суше, огромные горы, перевернутые вверх тормашками… А потом мальчик с противным именем, как казалось Тэхёну, Кевин вырвал из альбома её рисунок. И тогда стало понятно, что Виола, живущая по своим законам и в своих сказках, совершенно не готова к столкновению со злым и жестоким реальным миром. Она абсолютно не умела защищать себя, будто бы такой механизм в ней полностью отсутствовал. Виола беспомощно вертела головой в поисках кого-нибудь, кто мог бы ей помочь. И тогда их с Тэхёном взгляды впервые встретились. Даже издалека видно было, как два бездонных океана начинают терять капли, которые тут же скатывались по её щекам, пока Кевин и его друзья смеялись над её чудаковатыми рисунками. Она не просила, она безмолвно умоляла защитить её хрупкий мир от чужих взглядов и комментариев. Но Тэхён прошел мимо и даже не обернулся – боялся вновь посмотреть в эти глаза полные надежды, которая потихоньку сменялась громким разочарованием. Много раз он задавался вопросами, что сподвигло его так поступить. Он ведь мог сделать хоть что-нибудь для неё. И когда подвернулся шанс, первое, что Тэхён для себя решил, что в любом случае поможет Виоле. Ким Фригг уже наверняка забыла ту историю, когда её девятилетний сын принёс домой скомканный листок со странным рисунком. Он попросил разгладить его утюгом и так аккуратно, словно от сохранности этой бумажки зависела не меньше чем, его жизнь. — Где ты вообще это нашёл? — В мусорном ведре. Да какая вообще разница? Ты сможешь его выправить? И уже как новенький лист начал очень скоро мозолить глаза. Тэхён не знал, как его вернуть и весь вечер ломал над этим голову. Подходить и напрямую отдавать – слишком неловко, да и стыдно. Оставлять на видном месте не вариант – кто-то другой вроде Кевина может забрать его. Идея положить листок в шкафчик Виолы пришла позже, но казалась самой рациональной. Тэхён достал карандаш из пенала и аккуратно, выводя каждую букву, написал на задней стороне листа: «Мне нравятся твои рисунки. Не обращай ни на кого внимания.». И утром того же дня листок уже находился в руках своей законной обладательницы. Во время обеденной перемены Виола первая подошла к столику, за которым одиноко сидел Тэхён. — Тебе правда нравятся мои рисунки? — быстро выпалила она, будто бы минута замешательства способна была сбить её настрой, и она не смогла бы произнести это вслух. Видя непонимающий взгляд Тэхена, она уточнила. — Я видела, как ты клал в мой шкафчик мой же рисунок. — Ну ты же читать умеешь. Я итак уже все написал. — А вслух что сказать это не можешь? — Я не попугай. Её до этого светлое лицо вмиг стало кислым и надутым, а в глазах так и читалась растерянность и обида. Она развернулась, чтобы уйти, как внезапно Тэхён все же добавил: — Хочешь сесть со мной? И она заняла место рядом не сомневаясь ни на секунду. И на следующий день, и через день Виола сидела на соседнем стуле. Она оказалась болтливой и шумной, но ни капли не стесняющейся этого. В шестом классе Тэхён подарил ей ланчбокс с утятами. Со временем краска на нём стерлась, многие картинки превратились в пятна, и вполне было ожидаемо, что рано или поздно Виола купит себе что-то более красивое, новое. Но она носила его с собой все школьные годы, даже когда ей было шестнадцать и многие девочки смеялись над ней из-за этого. Виола всегда заслуживала отдельного внимания. Не только со стороны Тэхёна, но и со стороны других людей. Её талант кататься на коньках так грациозно и чувственно, со всей нежной любовью на которую хватало её душу родители заметили давно, и практически четыре года к ней лично был приставлен тренер из Осло. Когда же отношения Тэхёна и Виолы перестали быть секретом, уж настолько очевидными они были, произошло знакомство Ким Фригг и Матиаса Васкерсон, которое в свою очередь не оказалось безрезультатным. И уже зимой Виола перешла под крыло матери Тэхёна. Однако, обсуждая перспективы развития, сам Матиас настоял на том, чтобы его дочь перешла в парное катание. Эта новость повергла Тэхёна в шок и подняла какую-то неизвестную ему самому волну горячей злости. — Я тогда тоже уйду в парное катание, — сообщил он матери. — Ты будешь там, где ты сейчас. Дальнейшая беседа на эту тему бесполезна. — Значит, не буду кататься вообще! Фригг приподняла бровь, будто ситуация её забавляла. Тэхён же только сильнее начал закипать, как же сильно в тот момент он мечтал о том, чтобы его мать не была его же тренером. — Ты ничего с этого не выиграешь. Злись сколько хочешь. Кричи, не разговаривай со мной, устраивай истерики… Но я тебя знаю настолько хорошо, что могу заранее тебе сказать, что, перейдя в парное катание, ты взвоешь. Тот, кто за себя не умеет нести ответственность, не работает в паре или команде. Начни с себя, а там я посмотрю. Остыв Тэхён постепенно начал понимать смысл её слов. Особенно они дошли, когда он видел Виолу на льду с её партнером. В первые разы все чувства смешались в одну большую ревность. Это Тэхён должен был держать Виолу, попадать с ней в один ритм и давать ей чувство защиты и осознание, что она в правильных, нужных руках, и никто её не уронит. А потом он вдруг прозрел. Чувство ревности в тот момент ушло на второй план, да и вообще любые чувства к Виоле также испарились. Тэхён испугался, потому что ему показалось, будто на мгновение он влез в кожу матери и стал думать как она, видеть её глазами, и, если бы он начал разговорить, то это был бы её неизменный суровый тон. Виола не была идеальна на льду, её ошибки бросались так явно, что хотелось ей крикнуть, чтобы она ушла к черту с катка и пошла в зал дальше разогревать свои деревянные мышцы. Тэхёну не нравилось её катание, и он упорно боялся признаться себе в этом, не говоря о том, чтобы сказать это вслух кому-либо ещё. Когда Виола заканчивала тренировки и неслась к трибунам, чтобы улыбаясь спросить: «как тебе?», Тэхён ощущал себя предателем выдавая лживое: «ты как всегда бесподобна». Есть что-то в этом мучительно болезненное — сознательно делать больно человеку, который тебе дорог. В такие моменты кажется, что сладкая ложь лучше горькой правды, вот только озвучивая это, терпкий привкус с языка никуда не уходит, а лишь становится острее. Можно быть сотню раз правым и гордиться этим, отстаивать своё мнение с пеной у рта до победного, а можно ради кого-то признать себя пораженным и молча остаться при своем, точно также выйдя по итогу победителем. Для Виолы это были пустяки, она бы даже не обижалась долго, расскажи ей всю правду. Но сама мысль, что на мгновение она смутиться и испытает хоть каплю боли из-за Тэхена, страшила и взывала к глубокому стыду за самого себя. В конце-концов, жить со своим мнением засунутым куда подальше Тэхен умел, а вот без Виолы — нет.

***

Стемнело. В этот раз как-то быстро скрылось солнце, и небо украсило звездами, точно ванильной крошкой посыпали. Впрочем никакого смысла удивляться нет – вот-вот наступит зима и темнота будет её неизбежной спутницей большую часть дня. Тэхён разлепляет склеенные от слез ресницы и вытирает руками распухшее лицо и чувствует, как поясницу ломит. Спина ужасно затекла – он уснул опираясь на руль. Несколько минут Тэхён приводит себя в порядок. За это время он ещё раз перебирает в голове варианты уехать и вновь откреститься от Виолы или же вдавить педаль в пол и рвануть к ней со всех сил. Он заводит машину и ощущает, как перепутье, на котором он оказался начинает давить сильнее. С дырой в сердце он выворачивает руль, и машина выезжает на шоссе. Ночь становится темнее, мыслей больше, но лишь одна из них двигает его вперед — время платить по счетам. Дом семьи васкерсон никак не изменился, по крайней мере в воспоминаниях тэхена он идентичен. Взгляд автоматически падает на окно комнаты Виолы. На душе становится неприятно даже от банального факта, что свет горит везде, кроме этого окна. Тэхён вздыхает. Всего один разговор. Им нужен всего лишь чертов один разговор. Он нажимает на кнопку звонка и вместе с приближающимися шагами по ту сторону слышит лихорадочный стук своего сердца. Дверь ему открывает Матиас Васкерсон. И он, также как и этот дом, нисколько не изменился с последнего раза, когда они с Тэхёном виделись. Разве только что морщин в области глаз прибавилось и появилась легкая седина. Матиас, увидев на своего пороге такого гостя, лишь неоднозначно усмехнулся и приоткрыл дверь, пропуская внутрь. — Чем обязан? — Я…— слова застревают где-то поперек горла. Тэхён нервно осматривается, в надежде увидеть хоть краем глаза Виолу. Но в доме, кажется, пусто. — Я приехал поговорить, — наконец на выдохе произносит и, замечая удивленный взгляд Матиаса добавляет, — не с вами. — Проходи, Тэхён. Чувствуй себя как дома, — усмехаясь и растягивая слова Матиас приоткрывает дверь в свой кабинет, находящийся прямо напротив коридора. Внутри всё кажется более помпезным, чем выглядит снаружи. Дорогой паркет из красного дерева, громоздкие люстры на потолке, заливающие комнату приятным мягким светом, огромные портреты в позолоченных рамах с причудливыми узорами висят вдоль стен. Тэхёна прошибает крохотным горьким воспоминанием. Это было окончание средней школы, семнадцатое мая. В тот вечер Тэхён, Арне и Эитри заехали за Виолой перед вечеринкой. Это был второй раз, когда Тэхён оказался в загородном доме в Олессунне. Он стоял в коридоре и выжидающе смотрел на лестницу, ведущую на второй этаж. Все ждали лишь одного человека. — Мы опоздаем из-за неё, — возмущался Арне. — Она прихорашивается, — слегка на это улыбнулась Софи Васкерсон, мать Виолы. Из памяти почему-то выветрилось, как она выглядит. Но тогда Тэхён почему-то запомнил, каким тёплым взглядом она его одарила, когда он негромко озвучил: — Мы будем ждать её, даже если она будет готова только к концу вечера. И спустя несколько минут Виола всё же появилась на лестнице. На ней была белая блузка с пышными рукавами и поверх неё излюбленный синий бюнад, вручную расшитый цветами. Тэхён запомнил эту картинку настолько чётко, что казалось – присмотрись к своим воспоминаниям он внимательнее – он мог бы сосчитать сколько именно цветов на её платье было. — О боже, вылитая Гермиона Грейнджер спускается к нам, — улыбнулся ей Эитри в шутку низко поклонившись. — Тебя трое мужчин ждут вот уже полчаса, — заворчал Арне, нервно поглядывая на часы. — Трое? — фальшиво удивилась Виола, — Я вижу лишь двоих мужчин и одного мальчика. Арне хотел было сказать что-то в ответ, но Виола опередила его, игриво потрепав тому шевелюру. — Может быть сделаем фото? — вслух задала она вопрос, впрочем тут же сама на него и ответила. — Мам, принеси камеру, пожалуйста! — Зачем нам фото? — удивился Тэхён, — просто поехали уже. — Как зачем? Это память. Повешу снимок… — она огляделась по сторонам, и, наверное, в эту самую секунду поняла, что среди величественных портретов её семьи маленькая фотография с друзьями будет выглядеть нелепо. — Да прямо тут и повешу! — указала она на стену. — И пусть только кто-то посмеет снять! — Он будет тут как жопа кролика прилепленная к слону, — закатил глаза Тэхён. — Ах жопа кролика! Да знаешь что? Однажды у нас будут дети, и они захотят узнать, какими мы были в молодости. И что я им покажу? Видео с твоих прокатов? Да их полно везде, дети сами их и найдут. А это память. Личная. Такое нигде не найти: только в наших головах и вот, на камере. Тэхён не стал продолжать дискуссию. Раз для Виолы дурацкая фотография важна, то он не может ей перечить. Он тогда даже не понял, насколько ей было это важно. Ведь она на самом деле повесила потом фото на стену. Снимок в простенькой рамочке и впрямь смотрелся неестественно. Но проще стены подвинуть, чем заставить Виолу поменять своё решение. Сейчас фотографии на прежнем месте нет. И для Тэхена это смачный удар поддых. Он немного мешкается и продолжает неловко озираться по сторонам. Ему стоит титанических усилий сделать несколько шагов, чтобы пересечь коридор и войти в небольшой рабочий кабинет. Внутри все совсем не так, как показывают в фильмах. Вместо огромного шкафа с кучей книг — небольшой стеллаж с кипой папок, под ногами темно зеленый ковролин, на стенах несколько неброских картин, и лишь массивный деревянный стол подчеркивает статус его владельца. — Виски? — уточняет Маттиас, когда его гость присаживается в кресло напротив. Он достает из нижнего ящика стеллажа бутылку и два стакана. Звук, с которым он ставит их на стол, гулом проносится через всего Тэхена, который крепко сжимает руки в кулаки, а затем начинает выворачивать свои пальцы в попытке отрезвить себя болью. Не помогает. Ничего не помогает. Манящий звук откручивания крышки пробуждает организм, ещё до того, как ему сказали четкое «нет». И сейчас в голове пустые и бесконечные: «Да. Да. Да. Пожалуйста, да». Оно оседает на языке. Внутри, снаружи все такое жаркое, сухое. Будто бы перед странником шедшим через пустыню, перед Тэхёном долгожданный оазис. Хватит всего капли и зуд пройдёт. Да, именно. Глоток и, он обретет покой в мыслях. Точно. Стакан и боли не станет. Сто процентов. Бутылка и всё сотрется из памяти. Аминь. На душе расползается скользкое и приятное чувство предвкушения. Какое же оно родное, дурманящее. Все месяца Тэхён лишь мучился душевными терзаниями, а теперь антидот перед ним. Его личный источник сил и большая мотивация двигаться дальше, жить, быть счастливым, забыть Виолу. Виолу. Внутри всё расходится по швам, будто там появилась крохотная черная дыра, засасывающая в себя все: органы, чувства, мысли. Виола. Фиолетовое платье с Микки маусом. Чудаковый рисунок. Ланчбокс с утятами. Первый поцелуй. Ночь в Харейд. Фото на семнадцатое мая. «Это как проснуться от кошмара и понять, что ты не проснулся на самом деле, а опять в другом кошмаре.» «Не хочу чувствовать это вновь.» Противный визг шин. Скрип тормозов. Белый шум. Темнота. Тэхёну кажется, что его сейчас раздавит этим чувством. Сердце не стучит так сильно у обычных людей, их не выворачивает вот так от обычных эмоций. В помещении жарко. Слишком жарко, чтобы нормально соображать. — Я откажусь, — едва слышно выдыхает Тэхён, вжимаясь в спинку стула. Он умоляет Матиаса не переспрашивать, ведь в следующий раз сказать «нет» будет гораздо сложнее, если вообще возможно. — Так о чем ты хотел поговорить с моей дочерью? — он отпивает со своего стакана и усаживается напротив. — В том то и дело что я хотел поговорить с ней, а не с вами, — стараясь даже не смотреть на бутылку и чужой стакан, Тэхён опускает глаза вниз. — Она не в Норвегии и неизвестно когда сюда вернётся, — Матиас нарочно говорит снисходительным тоном и растягивает слова. — Тогда мне здесь делать нечего, — Тэхён встает со своего место и движется к выходу. Дурацкая была затея. — Я знаю, что ты сделал, — неожиданно громче нужного, как-то по-особенному эмоционально говорит Матиас, а затем уже на тон ниже добавляет, — она знает тоже. — Тогда почему вы впустили меня? Почему я вообще всё ещё стою здесь? — Только придурки действуют сходу и в открытую. Я умею ждать, чтобы потом забирать больше. И я также терпеливо жду, когда у тебя будет нечто равноценное тому, что ты забрал у нашей семьи. Ах, да, ты ведь кое-чего не знаешь. Маленькой такой детальки. Как хорошо, что ты заехал всё-таки. Матиас в мгновение оказывается рядом и говорит тихо и четко, так, чтобы его гость каждое слово услышал, чтобы понял всю степень своей ошибки, чтобы ему стало хуже. Тэхён отшатывается. На негнущихся ногах, он пулей выскакивает из чужого дома. Душащая рука боли вновь обхватывает его за горло.

***

В Тромсё все по-прежнему. Это последняя остановка перед возвращением в Осло. Тэхён докуривает сигарету – сначала его ошарашил разговор с отцом Виолы, а теперь ещё пришлось увидеться и со своим отцом, которую большую часть его жизни был где-то на фоне. А после смерти любимой жены теперь живет в скромной студии и напивается каждый день. Тэхён не может с ним долго находиться. Адрес знакомого подвального помещения он помнит наизусть. Знакомый одуванчик поднимает голову, как только слышит звон колокольчика от открытия двери. Она поднимает голову и слегка улыбается, видя своего давнего клиента. Никакие «привет», «как ты» им не нужны. Джуд спрашивает об эскизе, на скорую руку отрисовывает на трафарете и получив утвердительный кивок, принимается к работе. — Больно? — уточняет она, зная, как тяжело клиенты переносят татуировки на этой части тела. — Нет, — очередное вранье слетает с губ Тэхёна.

***

Он заканчивает свой рассказ, и всё внутри Чонгука замирает, он напрягается, ощущая, что это лишь затишье перед бурей внутри него. Ему становится дурно. Где-то на межклеточном уровне он чувствует, что не в состоянии это терзающее чувство вынести, но тем не менее, сидит не сдвинувшись на миллиметр, бездумно смотря в окно. Кислая грусть наполняет весь его дух, а безлюдный сумрачный Тромсё, будто бы понимая это состояние, сам опустошен и безлюден. И оба они безликие и немые в этом хаосе жизни. На кухне светлеет, оно и понятно, проговорив всю ночь, теперь остаётся разве что встречать рассвет вместе. Небо в этой части Норвегии совсем другое, даже утром оно угрюмое, оставляющее желание лишь молиться, чтобы вот-вот не пошёл снег или не ливануло. Здесь не пробиваются лучи солнца сквозь окно, как обычно происходит в Осло. Здесь раскатистая грусть встречает глухое спокойствие. — Самое ужасное было то, что она правда была хорошим человеком. Невнятное «м-м» – весь ответ, с которым находится Чонгук, хотя последние слова его особенно добивают. Не получается выдавить из себя ничего, ведь гулкое эхом падающее сердце – все, что слышится в этом клубке мыслей и чувств. Этот свистящий звук не уходит. Он будет теперь преследовать Чонгука вечно. Настойчивый, резкий, болезненный, – он превращается в вибрацию, проходящую по всему телу. Чонгука знобит. Как червь прогрызает дыру сквозь яблоко, так и крохотное чувство недоверия поселяется где-то внутри. Никто не говорил, что узнавать другого человека бывает больно. — Ты как? — тихо, почти что шепотом, серьезно уточняет Тэхён. — Мне… — теряется где-то. Нехорошо. Тяжело. Тошно. — Дать тебе воды? Или пойдёшь поспишь? Чонгук качает головой и трет уставшие глаза. Ему правда нехорошо. Какое-то цепкое чувство пустоты охватывает его и не отпускает, и ему кажется, что оно закончится лишь тогда, когда Тэхёна не будет рядом. — Хочу побыть один, — спустя несколько секунд он отвечает, наконец собравшись с мыслями. И кого он обманывает? Разве можно привести в порядок весь тот хаос в его голове? Разве можно делать вид, будто ничего не было? Как смотреть на Тэхена не вспоминая о том, что он сделал? Разве можно чувствовать к нему то, что было до этого? Всё становится чудовищно больным, похожим на бесконечный сон. Чонгук слегка вздрагивает, стоит только Тэхёну взять его за руку. — Хорошо, — его пальцы слегка отлаживают запястье, а затем обхватывают ладонь, гладя большим пальцем косточки. — Чтобы ты не решил, я буду тебя поддерживать. Если твоё решение держаться от меня подальше, я согласен. — Не трогай меня, — резко отвечает Чонгук и тут же высвобождает руку, но, когда он видит напротив распахнутые глаза, полные смятения, сбавляет тон. — Сейчас не трогай. Я хочу подумать. Сам. Один… Я не знаю, как мне теперь с этим жить дальше. Поэтому просто оставь меня. Мне нужно время. Чонгук встает и вместо уверенности в своём решении, чувствует лишь, как его ноги подкашиваются. Перед тем как выйти, он оборачивается, мельком окидывает взглядом Тэхена, застрявшего в своих мыслях и бесцельно разглядывающего стол, и спрашивает: — Я похож чем-то на неё, да? Я напоминаю тебе о ней, — его самого пригвоздило к полу этим осознанием, не говоря уже о Тэхёне, который выглядит так, будто его застали врасплох. Буквы и звуки уверенно не хотят складываться в слова и предложения. Иначе другой причины, почему Тэхён не отвечает так долго нет. — Какого черта ты молчишь!? — не выдерживает Чонгук. Ему плевать, что их могут услышать. У него сердце по швам расходится, когда он раз за разом продолжает в голове прокручивать то, что он всего лишь замена. Он чувствовал столько всего к Тэхёну до этого, а сейчас всё смешивается, и остаётся обжигающая обида и злость. — Я не знаю. Правда, я не думал об этом, — спокойно и тихо звучит ответ. Чонгук усмехается. Он нервно облизывает губы в попытке унять собственную истерику. Он так сильно ненавидит Тэхёна, что его самого бросает в холодный пот от этого дробящего чувства. Виолу Васкерсон, которая боролась с монстрами Тэхёна, оставили истекать кровью на обочине лесополосы. И сейчас Чонгук чувствует, что он и сам кровоточит изнутри, но его также никто не спасает. Скорее он сам готов спасаться бегством. — Я понял, — продолжая болезненно усмехаться, выдавливает из себя Чонгук. — Что сказал тебе отец Виолы? — Но ответа не следует. Тэхён как чертова улитка прячется в свою раковину, и молчит, опустив низко голову, что невероятно нервирует. Чонгук не может ждать. У него нет ни времени, ни терпения. Он закипает, и чувствует, как этот жар обжигает его самого. В мгновение он пересекает кухню и вцепляется рукой в свитер Тэхёна, крепко сжимая его воротник. Чонгук практически шипит и по кускам выплевывает ядовитое. — Тэхён. Что. Блять. Он. Сказал. Тебе? Несколько секунд молчания оказывается почти способны свести человека с ума. Ещё мгновение и Чонгук решится на удар. Ни к чему хорошему это не приведет, он знает. Он слишком взрослый, чтобы решать что-либо силой. Но сейчас ему так плохо, что ему плевать на все свои моральные принципы. — Отвечай, — он дёргает мягкую ткань на себя. Очередная секунда падает в бесконечный ящик тишины. А затем Тэхён поднимает голову, он кажется настолько несчастным, растерянным, что Чонгуку становится на мгновение стыдно за свою несдержанность и грубость. Они смотрят друг на друга несколько мгновений – оба на грани истерики, оба не в состоянии выдержать горькой правды, которую Тэхён хотел оставить за кулисами. Но он озвучивает её, подводя все к самому концу. — Виола была беременна, — едва слышно говорит он. И после ещё тише добавляет. — Ребенка спасти не удалось. Чонгук отпускает свитер и отшатывается назад. Как рыба выброшенная на сушу, все на что он способен – это открывать и закрывать рот, не находя ни слов ни голоса, чтобы завопить от чувства ужаса, охватившего его в этот самый момент.

***

Прохладный воздух приносит лёгкое покалывание по всему телу, стоит только северному ветру коснуться открытых участков кожи. Становится зябко, но Чонгук решает не возвращаться назад. Сейчас находиться рядом с Тэхёном все равно что собственноручно закрыться в каком-нибудь доме и устроить внутри пожар. Хочется небольшого перерыва, утешения и желательно кого-то, кто мог бы что-нибудь посоветовать. Чонгук в глубине души так сильно скучает по Чимину, который всегда слушал его истории, делился мнением и делал все возможное, чтобы помочь. Особенно сейчас. Уж он бы точно в этой ситуации сказал, что нужно делать. На глазах наворачиваются слёзы, то ли это навеянные воспоминания о друге, то ли просто эмоции копились ещё с того момента, как Тэхён начал рассказывать о своем прошлом. Чонгук быстро утирает их, но они нескончаемыми крупными каплями продолжают скатываться по щекам. На губах ощущается их соленый привкус, но даже он не в силах перебить ту горечь, что уже давно осела на языке. За столько лет пора бы уже перестать так сильно цепляться за первых встречных. Но вот он Чонгук, двадцатилетний парень, не знающий, где ему место в этом мире и не желающий верить в то, что судьба в очередной раз над ним посмеялась, доказав, что никого близкого в его жизни, кроме брата и не может быть. Когда мысли сводятся к Хосоку, Чонгук принимается себя корить, ведь из него никудышный родитель, раз он так легко отдал его на попечение пусть даже и таким хорошим людям, а сам рванул туда, куда вело сердце. Ему, этому самому, сердцу давно пора угомониться и запомнить для кого оно продолжает биться, а не сбиваться с ритма каждый раз и долбиться о грудную клетку ради человека, который и вполовину ничего похожего не чувствует. Мысли о Хосоке плавно сменяются на разного рода размышления. Прежде всего, ему приходит на ум то, что в жизни каждого есть то, за что нужно просить прощение. Прощение у самого себя, прощение у родителей, друзей, братьев, сестёр… Люди – это скопление вины и совести. И тот, кто не обладает ими, вероятно бездушен и пуст. И до тех пор, пока Тэхён сожалеет, до тех пор пока он вымаливает своё прощение у самого себя, у Бога, у Виолы – он может рассчитывать на то, чтобы быть счастливым, а не рушить себя дальше. Он совершил чудовищную ошибку, и он, как и любой человек, оказался слабым и беспомощным в момент, когда нужно было быть сильным. Есть сотни вещей, делающим его плохим, и такое количество вещей можно найти в нём, доказывающие, что он достоин смотреть вперед, не оглядываясь на прошлое, в котором он погряз, как в болоте. И он сам понятия не имеет как ему жить. Тэхён нашел Иман, Искандера, Мишель, но все ещё болен сжирающим чувством самокопания, которое он взрастил в себе. Ненависть к нему так быстро сменяется на громкое сожаление, что у Чонгука стоит от этого кома в горле. Он бредет вдоль незнакомых улиц, затем поворачивает обратно и также медленно плетется назад. Хлесткий ветер ни на шутку разыгрывается и бьёт в спину, подталкивая быстрее идти вперед. Чонгуку сначала кажется, что какая-то бусина с неба падает ему прямо на голову, но затем появляется ещё одна и ещё, и они жемчугом рассыпаются у его ног и также быстро испаряются. Требуется порядка десяти секунд, чтобы понять, что начинается град. Чонгук натягивает капюшон и придерживает его рукой, пока мчится домой. Тучи сгущаются сильнее и вместе с градом начинает лить сильный дождь, заставляющий тонкую ветровку Чонгука намокнуть очень быстро. Он вваливается в дом и сразу же поражается тому, что света нет, хотя все наверняка должны были проснуться. — Мы ищем свечи! Электричество вырубило, — сразу же оповещает его Мишель и поднимается на второй этаж, светя перед собой зажигалкой. Чонгук замечает сидящих на диване Тэхёна и Искандера, который явно чем-то недоволен. — Что случилось? — уточняет Чонгук, подходя ближе. — Из-за чертового урагана, теперь мы не можем уехать домой. А мы только собрали сумки! — устало трет руками лицо Искандер и откидывается на подушки, жалобно бормоча что-то или опять жалуясь. Тэхён окидывает промокшего насквозь Чонгука нечитаемым взглядом. — Ебаная Норвегия! Двадцать первый век – а света нихуя нет, — орёт со второго этажа Мишель. — Мы что, древние люди, чтобы пользоваться свечами?! На верху что-то падает. — Я все выкину из твоего чертового дома, Ким Тэхён! Такой бардак! Искандер смеется над ней, и Тэхён точно также слегка хихикает. Чонгук наблюдает за этой картиной и поверить не может, что ещё несколько часов назад он слушал то, что Тэхён не мог представить, как ему жить дальше, а сейчас сидит на диване, расплываясь в улыбке. Иман выходит с кухни и сообщает, что нашла лишь четыре свечи, две из которых чайные. Тэхён протягивает ей зажигалку и как только огонёк соприкасается с фитилем, комната озаряется тусклым светом. Чонгук поднимается наверх, чтобы переодеться в сухую одежду. На лестнице он сталкивается с разъяренной Мишель, которая явно недовольно тем, что у Тэхена в доме черт ногу сломит. Хотя её поиски все же увенчались успехом: в её руках несколько свечей. Уже в комнате Чонгук скидывает мокрые вещи, и достает из своей сумки кофту, свободные шорты и трусы, после чего переодевается. Он валится на кровать и прикрывает глаза, чувствуя себя полностью выжатым. Как проваливается в сон сам не помнит, но просыпается уже в полной темноте, чувствуя, что соседняя половина матраса продавливаться под тяжестью чужого тела. Чонгук несколько раз открывает и закрывает глаза, чтобы окончательно прийти в себя. Раскат грома и последующая вспышка слегка пугают его своей неожиданностью, ведь Чонгук думал, что дождь закончился, но, судя по звукам, буря в самом разгаре. Он поворачивается и замечает лежащего на соседней половине кровати Тэхёна. Тот также внимательно скользит взглядом по лицу Чонгука. — Разбудил тебя, да? — едва слышно спрашивает он. — Я проснулся из-за дождя. Сколько я спал? — Одиннадцать часов. Чонгук не может поверить, что устал настолько сильно, что проспал почти половину суток. Он всё ещё чувствует себя неважно. — Хочешь поговорить? — вновь начинает Тэхён. Он кажется сейчас таким умиротворенным, что невозможно поверить в то, что когда-то он был алкозависимым и курил марихуану. — Это нормально, что мне сейчас больно? Вновь это ощущение безвылазной грусти и откуда-то взявшееся сожаление. Рядом с Тэхеном тяжело и непонятно, но без него ещё хуже. Чонгук пододвигается ближе, чтобы поделиться одеялом. Он талдычит про себя, что раз у него есть гордость, ему не следует так делать, но его сердце ни с чем не согласно. В конечном итоге Чонгук утыкается холодным носом в шею Тэхёна. И чувствует себя гораздо лучше. — Это пройдёт, — звучит над ухом. Длинные пальцы вплетаются в волосы и расчесывают их, пропуская через себя. Слышится ещё один раскат грома. Чонгук летит в спасительную темноту.

***

За завтраком Мишель вспоминает, что совсем скоро, когда тепло в северной стране устаканится и наконец одолеет эту пронзительную мерзлоту, можно будет сходить в горы. Искандер очень быстро находится с ответом и сразу же озвучивает, что лучше всего посетить «Член Тролля». За что получает в ответ явное неодобрение со стороны сестры, её закатанные глаза и смех всех остальных в комнате. Тэхён не завтракает, он спускается только попить, а дальше вновь идёт спать в их комнату. Чонгук провожает его печальным взглядом. Есть в этом что-то ранящее: испытывать это большое пугающее нечто к человеку и понимать, что вам лучше избегать друг друга. Ворох мыслей не отпускает нигде, поэтому голова уже тяжелая и уставшая, не прекращает болеть. В полдень Иман даёт Чонгуку обезболивающее, спустя час он берет его сам и выпивает ещё разом две таблетки. Не помогает. Ничего не помогает избавиться от этого гнетущего и выворачивающего чувства. Но всё же Чонгук подключается к их распорядку дня: помогает Мишель накрывать на стол, моет с Искандером посуду, а после идёт в гостиную, чтобы сыграть с Иман в скрэббл. Оказывается, у Тэхёна целый шкаф забит всякими настолками. Ближе к вечеру к играм подключаются все. Особенно запоминается Чонгуку мафия: каждый раз, когда Мишель выпадала карта убийцы, она сразу же убивала в первую ночь Искандера, на что тот постоянно кричал, из-за того, что нормально поиграть не может. — Чонгук, представляешь, Тэхён пытался вылечить тебя два круга подряд! — жалуется Мишель после такого как очередная партия с ней в роли ведущей была сыграна. — Нам нужно больше игроков, чтобы было веселее, — вклинивается в разговор Иман. Однако Чонгуку всё по душе. Он и не подозревал, что вечер при свечах, с весёлой компанией в домике на окраине Тромсё – будет тем, ради чего, он захочет найти особенное место в своей памяти. Он улыбается и смеется вместе с этими четырьмя удивительными людьми, а про себя раз за разом прокручивает: «Запоминай. Запоминай детально. Ведь когда тебе будет плохо, а тебе обязательно будет, ты должен иметь что-то, что будет греть твою душу.» В комнату они с Тэхёном возвращаются ближе к часу ночи. — У меня есть условие, — неожиданно для себя озвучивает Чонгук, сразу как только закрывает дверь. — Слушаю. Чонгук набирает побольше воздуха и на выдохе озвучивает: — Я думаю, что могу жить с этим. Я справлюсь и просто буду идти дальше рядом с тобой, — секунда, и он теряется, подбирает слова и кажется крайне напряженным, — но если ты выпьешь, — Чонгук нервно жует нижнюю губу и подвисает, но быстро приходит себя и, смотря своим глубоким взглядом Тэхёну в самую душу, договаривает, — всего один глоток, одна капля…. мне плевать, что это будет… Если ты снова прикоснешься к алкоголю, я это терпеть не стану. Я уйду, слышишь? Два больших и бездонных блюдца уставились прямо на Чонгука с небывалой тревогой и толикой отчаяния. Тэхён растерян. — Не уходи. — его слух зацепился лишь за эту часть, а губы были в состоянии лишь найти такой ответ. — Я озвучил свои условия. Тэхён несколько раз кивает и про себя протягивает: «всего капля…». Вот его цена за новую жизнь. И теперь уже нет другого варианта. Убеждать себя в этом не требуется. Он знает наверняка. Так или никак иначе. — Тогда мне остаётся их только принять.

***

— Завтра в полдень уже поедем назад, — за завтраком предупреждает Искандер. Непогода, бушевавшая два дня подряд, навела много беспорядков на улице. Но Чонгук эгоистично хочет, чтобы это время здесь ещё чуть-чуть продлилось. Тромсё стал для него островком отдыха от привычной «Ословской» суеты. Тэхён, Иман, Искандер, Чонгук и Мишель, прожившие бок о бок пять дней, за это время успели привыкнуть к друг другу ещё сильнее. И это чувство их единение, на самом деле называющееся «дружбой», поселяет в Чонгуке ощущение того, что его жизнь налаживается. Весь шкаф с настольными играми опробован, сегодня дня днём они уже играют в фанты. Чонгук уже не так активно участвует в игре, он то и дело подвисает, думая о том, что ждёт его после возвращения в Осло. Брат, университет, работа, счета. Есть ли в этой цепочке место для Тэхёна. Если есть, то сколько его, этого самого места…? — Земля вызывает Чонгука! — громко зовёт его Искандер. — Да, да, я слушаю. — Ты хоть задание своё понял? Чонгук качает головой, смотрит на Искандера виновато, чувствуя себя при этом растерянно и неуютно. — Окей, выбери одного человека из круга. Чужое имя срывается с его губ сразу же, без каких либо раздумий. — Ну тогда отныне и до конца дня ты и Тэхён зовете друг друга «мистер Чон» и «мистер Ким». Чонгук округляет глаза, и думает, что так могло «повезти» только ему. Более того, весь день Искандер и Мишель преследуют его и каждый раз, когда он забывает условие, напоминают: «он для тебя не Тэхён сегодня». Остаётся только вздыхать и улыбаться на их подколы. Ближе к вечеру они садятся смотреть Стюарта Литтла. Иман приносят закуски, Мишель с Искандером снова спорят по поводу того, что раз Мишель вышла за тридцать минут два раза в туалет – это явные признаки недержания. — Тэхён, ты же врач, скажи ей, что это нездоровая фигня! — Это ты нездоровая фигня. У меня всегда такой организм, — кидается в него подушкой Мишель. — Вы когда-нибудь угомонитесь? — вздыхает Иман и включает фильм. Не успевает пройти и десяти минут, как мягкий низкий шепот касается уха Чонгука. — Давай прямо сейчас сбежим от них на вечер? Сердце пропускает удар, а затем в дурном припадке истерично бьётся, устраивая внутри дискотеку. Сидящий на ковре Чонгук поднимает голову и смотрит снизу вверх на Тэхёна, который расположился, точно также как и Иман с Мишель на диване. Получив в ответ легкий кивок, Тэхён встает со своего места. — Мы гулять, — озвучивает он для всех. Чонгук также встает с пола. — Фильм же только начался! — не понимает Мишель. — Мы сто раз уже его видели, а больше в этом доме фильмов нет. А кабельное не проведено, — врет Тэхён. Его лжи верят все, кроме Иман. Она лично видела целую коробку, заполненную дисками сегодня днём.

***

Некоторое время они идут молча, не находя тем для обсуждения. Они пересекают все жилые улочки и выходят в берегу, какое-то время бредут по нему, о чем-то незначительном переговариваются, пока не доходят до раскидистого моста. Когда они оказываются на другом берегу, Тэхён кутается в куртку сильнее, весь продрогший он чувствует внезапную тягучую радость от того, что Чонгук рядом, остался несмотря ни на что, стоит в полуметре, завороженный не примечательной набережной. В Норвегии столько красивых мест, а Чонгуку приглянусь именно это. Ему бы показать горы, множество водопадов, ледники… Пара шагов вперед — и вот они уже стоят бок о бок. — Я обещал, что приму всё, что бы ни случилось, — нервно усмехается Чонгук, чувствуя, как уши краснеют. — Это сложно, но давай попробуем, и просто будем двигаться дальше вместе, если ты хочешь. Тэхён аккуратно и неуверенно берет его за руку и встает напротив, так близко, что его дыхание опаляет Чонгуку губы. И даже от того, как он просто держит ладонь – Чонгук внутренне надувается как большой воздушный шар, готовый вот-вот лопнуть от переизбытка чувств. — Спасибо. Больше всего на свете, я хочу согласиться, но, — улыбается Тэхён, мягко поглаживая его холодные пальцы, — Мистер Чон, вы разве не из тех людей, кто боится плохого конца? Должен признать, что со мной вас ждёт именно это. Чонгук нервно облизывает губы, его слегка потряхивает от близости и осознания того, что тот разрушающий шторм вот-вот вновь повторится. Сладкое предвкушение, волнение и прохладный норвежский ветер — его коктейль на сегодня. Не думая, он шагает в импровизированный, придуманный лишь в его голове, обрыв, в руки к этому чувству. Ему не страшно. Он ощущает, как по его щеке ласково и игриво проводят носом и вместе тем, как изнуренное жаждой сердце терзается от долгожданной нежности. Оно не просит, оно уже требует этого. — Из тех, кто примет любой конец истории, Мистер Ким. Каким бы он ни был. В этот раз Тэхён целует первым. Его губы на ощупь горячие, нужные. Сейчас не так, как было в скрипучем доме бабули Урд, сейчас ещё более одурманивающе, желаннее. Далёкий гул поездов, крики чаек — все они стихают. Они — ничто в сравнении с тем, какой ритм отбивают два сердца. Чонгук поддаётся, неумело целует в ответ, за что конечно же хочет сразу извиниться. Ему сложно подстроиться и в этой своей стеснительности, он кажется себе таким глупым. Тэхён не даёт их губам разойтись и мягко за шею притягивает Чонгука к себе. Он целует в этот раз более страстно и напористо, будто и сам так долго этого ждал, что теперь не в состоянии оторваться, а затем он внезапно мягко проводит языком по нижней губе Чонгука и едва слышно просит: «открой свой рот». На «пожалуйста» нет времени, на вдохи и выдохи – тоже. Внизу, у подножия ног, мягко шелестит вода, впереди виднеются крошечные норвежские поселения с яркими маленькими, точно нарисованными или вышедшими из детских книжек домиками, огоньками в окнах и северным мостом, соединяющим два берега. Но самое прекрасное – неизменные, преследующие каждого норвежского путника, скалистые и неприступные горы. Всё это, вся Норвегия с её ярко красным развевающимся на ветру флагом, с норвежцами, лишенными всякого снобизма, похожими на простых и приветливых работяг – всё, такое ничтожное и в подметки не годится тому чувству, когда тебя целует человек, в которого ты безнадежно влюблен. В это самое мгновение тебя сжевывает одним значимым осознанием. Ты – ещё совсем маленькая деревянная лодка в этом океане жизни. А он – мастер тебя построивший, паруса, несущие тебя вперед, твой серьёзный капитан, рисующий ваш маршрут, и скалы, о которые ты неизбежно однажды разобьешься.