Геттопаразит

«Я могу для тебя отдать Всё, что есть у меня и будет. Я могу за тебя принять Горечь злейших на свете судеб.» — Эдуард Асадов.

— Ты взвинчен, — спокойно комментирует Линн, наблюдая за тем, как её муж вот уже в сотый раз пересчитывает, сколько пар носков и трусов он берет с собой в трехдневную поездку. Его нервозность будто бы передаётся воздушно-капельным путём, и приходится сделать усилие над собой, чтобы не поддаться чужой панике, а сохранить ясность мыслей. — Неправда. — Да я тебя насквозь же вижу. Искандер устало вздыхает и поднимает взгляд. Линн так и замерла в дверном проеме со скрещенными на груди руками. Если её не знать настолько хорошо, то можно сперва решить, что ей и дела до всего нет. Её лицо выражает крайнюю степень безучастности и равнодушия, лишь глаза слегка прищурены и выжидающе смотрят в самую душу. Но Искандер знает, что за всей этой «собранностью» скрывается такое же волнение, быть может, разве что уступающее в своей силе. Его жена вообще самый эмоциональный человек в мире, просто её накопленные чувства проявляются не в привычном для всех виде. Хорошо, что Искандер всё понимает. Ему требуется доля секунды, чтобы придумать то, что разрядит обстановку: — Я всего лишь ухожу к любовнице. Мне не о чем переживать. И в следующее мгновение эти манящие тонкие губы, на которые сразу же падает его взгляд, образуют лёгкую скептическую ухмылку. В комнате тут же становится на несколько градусов ниже. Искандер не уверен наверняка, но, кажется, будто лишь любимая женщина таким беззаботным, едва уловимым движением может завести сердце, разжечь душу и позволить телу плавиться в тлеющей истоме. — Тогда, быть может, ты и со мной её номерком поделишься? — этот тихий и вкрадчивый голос всегда так контрастирует с тем, что она говорит. Будто это не невинный флирт, а отчёт о проделанной работе перед начальником. Но Искандеру нравится. Ему вообще кажется, что голос Линн необычайно музыкален и приятен. Он сам начинает улыбаться и лужей готов разлиться у её ног, стоит только ей что-нибудь сказать. — Будет у нас всё пополам: траты на ребёнка, оплата счетов, кровать и любовница. Сердце трепетно сокращается на каждое слово и не думает успокаиваться. Не желать свою женщину после родов? Кто это вообще сказал и даже мог допустить такую мысль? «Или она или никто» — на задворках где-то сейчас мелькает у Искандера в голове. Такие мысли всегда появляются неожиданно, но с большой периодичностью. Когда Линн моет посуду и подпевает звучащей на кухне по радио очередной песне Фрэнка Синатры, слегка покачивая бедрами. Когда Линн читает на ночь сказку Астрид или рассказывает этому любопытному ребёнку о цветах, звёздах, да о любой вещи в этом необъятном мире. Когда Линн хмурится, чиркая в тетради очередной эскиз для тату. Когда она, глубоко счастливая, улыбается широко, не стесняясь слегка выпирающих передних зубов. Когда она сидит в полумраке на кухне с чашкой кофе и апатично разглядывает стену, не в силах собрать себя после очередного проигранного в суде дела. Когда она просто остаётся собой, такой, какой ни один человек в мире её не видел. И только Искандеру она открылась, только его частью она и стала. И он уверен, что в его жизни она несёт более важное значение, чем просто его жена и мать их дочери. Это что-то на языке возвышенном, значительно глубже, чем могут донести слова, и одно ясно наверняка: это родство и близость такого уровня, который возникает лишь раз в жизни, и, упустив который, всю жизнь живешь и мучаешься, находишься в поисках, чтобы ощутить что-то сродни этому, но никогда так и не находишь. — Люблю тебя, знаешь? — внезапно он говорит вслух, поглощённой этим чувством настолько, что, должно быть, любой рентген мира засечёт эту аномалию в его теле. Линн смущенно улыбается и слегка приподнимает игриво брови: — Любишь меня за то, что я готова поделить с тобой женщину? Искандер качает головой. «Люблю, когда ты с самым серьёзным видом застирываешь мои штаны, которые я извалял в какой-то луже, будто бы специально, но хорошо, что ты знаешь, какой я свиньей иногда могу быть и это совсем не нарочно. А когда у тебя не получается избавиться от злосчастных пятен, ты кидаешь проклятое мыло в меня и продолжаешь браниться. А потом мы стираем вместе, запихивая в стиральную машину накопившуюся за последние дни одежду. Я шучу, что твои трусы похожи на два склеенных треугольника, а ты - что мои впору носить только Шреку. Как же я люблю эти моменты нашего дурачества, когда мы оба чувствуем, что весь мир будет ждать нас, и всё равно никто за нами не угонится. Когда ты дразнишь меня в своей обыденной и излюбленной манере, а я ведусь. Я вообще на тебя целиком и полностью, в общем и целом без остатка ведусь. И люблю тебя и спешу тебе об этом говорить каждый день. И ты, излюбленная мною и избалованная моими признаниями в чувствах, смущенно пытаешься сменить тему. А я подыгрываю. Ты из тех, кому проще поступками, а не словами изъясняться. Свой ответ я в любом случае получил ещё два года назад. Сразу, как мне стукнуло восемнадцать. Я помню с детальной точностью, что ты, будто бы назло и в противовес многим устоям надела чёрное короткое платье, вместо пышного белого. Когда на регистрации нашей маленькой семьи были лишь мы, а все кресла позади пустовали. Ты с самым серьёзным видом посмотрела на меня, будто бы сомневалась, стоит ли игра свеч. Тебе задали вопрос, и громкое молчание едва не сломило меня пополам. А ты что-то упорно высматривала в моих глазах. И когда моего слуха коснулось твёрдое, без единого колебания «да.», я понял, что всё оставшееся в мире так ничтожно, по сравнению с тем, как я тебя люблю. Я был готов отречься от матери с отцом, от моей сестры и друзей, лишь бы тебя не бросать. Одни скажут, что мы лишь два идиота, не думающие о последствиях, которых связал ребёнок. На деле так оно и есть, тут бесспорно, если не считать того, что теперь со словом «семья» моя первая ассоциация ты и Астрид. И во всех аспектах моей жизни вы обе то, что стоит всегда в приоритете.» — Прости, что вынужден уехать. Это же Тэхён… я сто раз тебе говорил о его чудаковатой психике… Какой же он придурок, — Искандер смотрит себе под ноги и его мутит от того, как тошно говорить эти слова. Все как всегда идёт в противовес его мыслям. Разум говорит остаться с семьей, а сердце нервно дрожит, понимая, что Тэхёну скорее всего очень плохо. Ведь практически ничто не способно выкурить того из больницы, он уже прилип к этому делу, что все художественные книги вытесняют бесконечные энциклопедии, научные журналы, статьи и далее по списку. Искандер вздыхает. Сейчас самое главное не представлять заспанное лицо Астрид, которая по привычке после сна будет проситься к папе и не найдёт его. Как скукожится её выразительное личико и глаза в считанные мгновения заслезятся. Она же без папы ни шагу. Ведь папа это кто для неё? Правильно. Вселенная, Жизнь и Бог в одном лице. — Едь со спокойной душой. Не трепи перед поездкой ни мне, ни себе нервы. Мы взрослые люди, а не два созависимых подростка, на которых родители не обращали внимание полжизни, из-за чего выработалась потребность привязать к себе партнера и не отпускать ни на шаг, — твёрдо заканчивает разговор Линн. Искандер лишь откидывается на спинку дивана и устало потирает глаза. Не видит, но чувствует - место рядом занимает его жена. Она его даже не касается, но находится достаточно близко, чтобы дать почувствовать, что не оставит его. В начале отношений всё чего хочется - касаться, желать, целовать. Но, чем старше вы становитесь и растёте вместе, это перетекает лишь в беззвучную просьбу поддерживать друг друга. И затем вы оба, будучи уже достаточно спокойными, чтобы держать себя в штанах и руках, не бежите в кровать при любом удачном случае, а просто сидите вот так рядом, показывая тем незрелым себе, что можно быть близкими и без всех этих касаний и даже слов. Линн думает о том, что завтра утром нужно будет проснуться раньше, чтобы заплести дочери волосы, под громкую и продолжительную истерику постараться накормить её и отвезти на рисование и лепку, пока она будет на занятиях, как раз появится время на влажную уборку в квартире. В то время как Искандер размышляет над тем, что после возвращения домой, можно будет поставить вопрос о переезде в другой город или даже страну. Там, где ни одна душа их не найдёт, и, может, получится жить с чистого листа. Сердце сжимается при мысли, что там не будет остальных людей, которые ему дороги. Ведь как же мама с папой и Иман… как без Тэхена, Мишель, Чонгука и Хосока…? От чего или кого Искандер бежит? Он поворачивает голову и внимательно рассматривает утонченное лицо Линн. И, когда их глаза находят друг друга, всё вмиг становится понятным. На дне её зрачков он ясно может разглядеть болезненный и горький ответ: «От правды.» Она ведь такая штука, из-за которой кому-то, кого он любит, придётся отвернуться от него за всю ту ложь, за фальшивую жизнь и своеобразное «предательство» семьи. А терять он никого не готов. Проще будет поддерживать общение на расстоянии, говоря по телефону или встречаясь на нейтральной территории… А у них с Линн и Астрид тогда все обязательно будет хорошо. Можно даже будет задуматься над пополнением в семье… — Варг Авин, — воодушевленно и, внезапно расплываясь в улыбке, вслух озвучивает Искандер. — Спасибо, что не Стайн, хотя Варг тоже ужасное имя. — Эй! А чем тебе Варг не угодил? — Мы не будем называть ребёнка, которого даже ещё и в помине нет, волком. — Варг очень даже хорошое имя для мальчика, который будет похож на своего отца. — Ху-е-та, — по слогам произносит Линн, посмеиваясь и откидываясь спиной на подушки. Её широкая улыбка сносит Искандера наповал, вызывает в теле землетрясение, лавину и бог знает что ещё, причиняющее реальный вред для ментального здоровья. Вот какая красота убивает. — Никаких Варгов. Внезапный глухой шум в коридоре заставляет обоих чуть ли не подпрыгнуть от неожиданности. В дверном проеме появляется Астрид с красным пролежнем на щеке от подушки и безногой куклой в руках. Ковыряя указательным пальцем в носу и тут же его облизывая, она любопытно наклоняет голову вправо и совершенно непонимающе и со всем скопившемся удивлением спрашивает: — Какой Варг? И что такое «ху-е-та»?

***

Глаза моментально цепляются за строчку, обведённую карандашом несколько раз. И в то же мгновение зачем-то Арне отмечает, что нажим был таким сильным, что маленькая дырочка украсила страницу, хотя, правильнее было бы сказать: испортила её. Приходится прочесть несколько раз про себя и затем ещё раз вслух, чтобы окончательно понять смысл и своё отношение к написанному: «Смерть, если подойти к ней психологически правильно, есть не конец, а цель, и поэтому человек, перевалив за вершину жизни, начинает жить ради смерти.» Арне хмурится, откладывает книгу и его протряхивает от бесконечного неприятного звука. Телефон звонит уже, кажется, в сотый раз. Все звонки по традиции без ответа. Арне лишь сворачивается калачиком в кровати и прикрывает лицо подушкой, чтобы заглушить этот противный звон. Неделю он не находил в себе сил, чтобы сделать вид, что он часть социума. Всё, что ему удавалось: блевать и жалеть себя попеременно, иногда заходясь приступами ненависти и, давясь, выпивать воду, от которой желудок слегка успокаивался, но через мгновение ныл ещё сильнее. Кончилось тем, что Арне просто убедил себя, что очень скоро он обязательно умрёт. Страшнее была не сама эта мысль, а то, что она не пугала ни на грамм. Это лишь данность или ничего не значащий факт. Ну кто по нему будет скорбеть? Ни семьи, ни друзей нет. Он как одинокий астронавт в пугающе чёрном космосе, окружённый тишиной, вакуумом и собственными мыслями. И он очень устал. Холодный поток ветра то и дело касается обнаженной спины и тут к гадалке не ходи — на утро Арне едва ли соберёт себя по частям, ведь его слишком часто теперь продувает. А ведь ещё мгновение назад можно было улыбнуться и подумать о том, что Тэхён бы снова ворчал, ходил по всей квартире и закрывал окна, отрыл бы свой самый тёплый свитер и безвозмездно его бы отдал. — Убожество, — Арне поджимает губы в отвращении. — Какое же я убожество. Находясь в своём самом уязвимом состоянии, он зачем-то думает о том, каким Тэхён был хорошим парнем, пока они дружили. И этих приятных и счастливых моментов скопилось так много, что приходится несколько раз глубоко вдохнуть и шумно выдохнуть, чтобы прийти в себя, и не дать им выйти наружу. Время растягивается и чувствуется его отчёт только в колючей, отросшей щетине, в том, как мало еды остаётся в холодильнике, при том, что Арне ест крайне мало и редко. Темнеть тоже стало уже позже, из-за чего кажется, будто каждый день не кончится никогда. Ночь – единственное время, когда действительно можно ощутить благодать и спокойствие. Арне особенно полюбилось читать книги и затем самому себе их пересказывать. Ночью появлялись силы рисовать, смотреть телевизор и, в общем и целом, жить «хоть как-нибудь» и «зачем-нибудь». Глупо было бы умереть, не узнав, кто убил Джеки. С головой этой холодной безжалостной лавиной накрывает быстро и мощно, как только Арне осознаёт, что всё это: собрание сочинений Агаты Кристи, «Скотный двор», «Повелитель мух», «Не отпускай меня», пьесы Ибсена, философские книги, куча очерков и статей, какая-то потрепанная энциклопедия по биологии и особенно выделяющиеся яркие томики Гарри Поттера — всё до единого принадлежало Тэхёну. Он приносил их, потому что знал, что эта квартира его второй дом, где он может оставить всё самое ценное. Он так ничего и не забрал. А Арне, утопая в своей пронзающей душу тоске, чувствовал себя разбитой и пустой чашей, когда прочитал все от корки до корки, когда каждая рана на теле разошлась по швам от воспоминаний о хороших днях, и все ошибки с обидами всплыли наружу. Он сдался. Позволил себе по-настоящему ощутить всю горечь и боль, которые крупными каплями катились по щекам. Так навзрыд и едва находя в себе силы дышать он не плакал никогда. В эти слезах вымещалось не только чувство утраты, но и безутешная грусть по старому себе. — Прости, что мы такие, мам, — разочарованно он шепчет в пустоту единственному фантомному слушателю. В груди бездонная яма начинает лишь расширяться от мысли о родителях. Как же сильно к ним хочет Арне, как же он истосковался и измотался. Опуститься целиком в такого рода мысли в этот вечер мешает Томас, который наглым образом просто вваливается в окно, поднимая в воздух грязь и пыль с подоконника и оконной рамы. — Доброе, блять, утро, дружище. Ты ебанулся не отвечать на звонки и сидеть в таком холодильнике? У тебя тут холоднее, чем на улице, — ворчит он, отряхиваясь от всего грязного, что собрал, пока залезал. Арне непонимающе уставился на открывшуюся перед ним картину, даже испугаться не успел. — Ты как жил тут всё время? — ворчит Томас, оглядываясь по сторонам. — Ну и бардак. Позвал бы нас с парнями, мы бы помогли всё тут прибрать. — Пошёл нахуй отсюда, — не мешкая звучит твёрдо в ответ. Слишком мало уже сил на разговоры с кем-либо. Слишком мало сил уже осталось доверять людям, дружить с ними, отдавать им своё время и сердце. Слишком мало сил… Арне не смотрит в глаза Томасу, но тому не нужно даже это, он подходит в плотную, так словно пантера склоняется перед атакой на зебру. Секунда — и тонкая ткань в чужих руках трещит и вот-вот разойдётся по швам. И Арне вместе с ней. Томас крепко держит его за воротник толстовки и слегка встряхивает. — Послушай сюда, хуйло ты ебаное, — он рычит эти слова практически в лицо. Говорит тихо, но, кажется, будто орет как потерпевший. — Уясни одну вещь: всем на тебя похуй, — от него несёт пивом. И воздух сгущается. Неприятно. Душно. — Никто даже не озаботился предположить где ты, как ты, что с тобой. Ни одна душа. Кроме, мать её, меня. Я не очень-то уж и хороший человек, но я тащился сюда, в эту глушь, чтобы привести в чувства своего друга. А я вижу пиздецки какого странного и чужого мне человека. Завязывай с этой хуйней. Одевайся и поедем в центр, а по пути ты мне всё и расскажешь. От и до. И, сука, с чувством, толком и расстановкой. Усёк? Арне вздыхает. Не усёк. Не понял. И не хочет. Но Томас непреклонен. Он вообще не из тех, кого легко заставить изменить мнение. С самого начала их совместной с Арне учебы, он обладал такой твердостью убеждений, что профессора разводили руками, читая очередное радикальное эссе. В общем и целом, Томас был самым простым и на удивление даже душевным парнем. Низкорослый и щуплый, он не пользовался большой популярностью и вниманием, но, тем не менее, первым подсел к Арне за парту, первым вымученно прошептал, пока профессор Кьёлн читала лекцию: «доброе, блять, утро, дружище», и эта фраза стала своеобразным приветствием, чем-то общим и привычным. Да и сам Томас был незаметной тенью, с которой просто комфортно быть рядом. — Мне и здесь хорошо. — Где здесь? В этом бомжатнике, который ты развёл? Тут пахнет мусоркой. Арне даже не стыдно. Чтобы вынести все пакеты с отходами нужно встать с постели, одеться, обуться, выйти из квартиры, дойти до мусорных контейнеров, выбросить всё, вернуться, раздеться и только потом лечь. Слишком много действий. Слишком много ненужного. Слишком мало сил. — Уходи, — настаивает на своём, еле стоит на ногах и вообще держится духом. — Ебанутый, — уже даже не злится Томас. Он молча идёт на кухню, берёт первые четыре мешка с мусором и несёт их на улицу. Возвращается. Следующие четыре и так по кругу, пока пол на кухне полностью не освобождается. Из какого-то пакета что-то протекло, и Томас, ничего не спрашивая, обшаривает все шкафчики, пока не находит швабру. С полным безразличием этот дурак, по мнению Арне, начинает драить всё до блеска. Его запала хватает едва ли на сорок минут. Томас устало падает на стул и трёт глаза, бормоча что-то неразборчивое себе под нос: — … преподаватели недовольны твоим отсутствием. Тебя ждёт отработка и куча проектов и заданий. Пока я тут верчусь, садись и решай эту хероту, — уже громче и специально для Арне выделяет он. — Я больше туда не вернусь, — лёгкий ответ, без секунды колебаний. Лицо Томаса же перекашивает так, будто его кирпичом ударили: — Совсем мозгов лишился? — Я не хочу туда ходить. — Нам всем бывает тяжело, — задумчиво говорит Томас. Его тон значительно мягче, а глаза лучезарные и добрые. Именно сейчас почему-то хочется его слушать и слышать. — Но это не значит, что нужно разрушать всё к чертям. Ты дал себе отдохнуть, а теперь постарайся не дать себе совсем на дно опуститься. Нужна помощь — ты приходи. Говори. А ты же сейчас просто прикинулся ебаной черепахой в своём таком же ебаном панцире, и я не знаю, что с тобой делать. — У меня кое-что случилось. — неловко жмёт плечом Арне. — Слушаю. — Это долгая история. — Люблю быть долго у друзей. Арне смотрит с недоверием, будто бы чего-то опасается. А потом глубоко вздыхает, отодвигает стул, садится напротив и рассказывает всё с самого начала, с того, самого дня, когда всё пошло наперекосяк, когда Ким Тэхён и его брат совершили преступление. К концу своего повествования Арне чувствует легкость и лёгкое жжение в груди, за что готов крепко обнять своего друга, поскольку тот с самым внимательным видом слушал. — Ты же понимаешь, что так нельзя всё оставлять? — возмущается Томас, который от шока не может ничего более из себя выдавить. — Какое-то время мне было тяжело к этому возвращаться. Но я нашёл видеорегистратор, там есть всё от и до. Тэхёну грозит тюрьма, поэтому я просто жду удобного момента. — В чем проблема? Давай сейчас сообщим? Твой брат должен был давно выйти! Это несправедливо! Арне качает головой. Его план начал зреть ещё давно. — Сначала мы позвоним Тэхёну. — Не понял, — слегка хмурится Томас. — Сам свалит, а вдобавок и от двух ускоглазых Чонов избавимся. — Их разве два? — Да, два брата. Остаётся надеется лишь на сотрудничество Тэхена, но он знает, что у меня на руках всё. Своим приходом Томас придаёт сил и уверенности. Арне кажется, что ему станет легче, как только причинит боль Тэхёну, а значит хорошее самочувствие — лишь вопрос времени. Телефон лежащий на краю стола так и манит. — Позвонишь? — уточняет Томас, наблюдая за этими колебаниями друга. У Арне сохнут губы и ноет желудок. Внутри всё каменеет. Он позвонит?

***

Они молчат всю дорогу до дома родителей Искандера и Иман. Хосок дуется, Чонгук нервничает из-за Тэхёна. Оба на взводе. — Всё, не хочу больше идти, — одёргивает свою руку ребёнок. Он отходит на пару метров назад, а Чонгуку кажется, что между ними уже пропасть в несколько километров. — Пошли. Недолго уже. Итак ты собирался, как черепаха. Это становится отправной точкой. Хосок садится на корточки и уткнувшись себе в колени начинает плакать. Его уши в считанные мгновения краснеют и по звукам, которые он издаёт, складывается впечатление, будто его истерика с каждой секундой все сильнее. Чонгук хмурится. Когда его брат стал таким? Когда Хоби было четыре, и он упал на асфальт так сильно, что разодрал всю ногу, он и слезинки не проронил, даже стойко вытерпел обработку раны, лишь звонко ойкнув. Сейчас же он избирает для себя неведомую Чонгуку тактику манипулирования своими слезами, и он, ещё семилетний малыш, так умело и точно расковыривает своими рыданиями миллиметр за миллиметром рану на сердце своего старшего брата. Режет буквально без ножа и совершенно не по правилам. — Перестань. Вставай и пошли. Рыдания становятся громче и начинают привлекать внимание редких прохожих. Тогда Чонгук впервые испытывает невероятной силы злость и обиду за то, насколько этот ребёнок глупый. В считанные секунды он преодолевает между ними расстояние и обнимает его так крепко, чтобы те зеваки, которые конечно же решили, что ребёнка обижают и похищают, отложили идею звонить куда-либо и пошли по своим делам. — Кому говорю: успокойся. Ну же! — гладит он Хосока по спине. — Отстань от меня! Уходи! — упирается тот руками, отталкивая от себя, — Я сам домой пойду. Сам по себе буду жить! Я в школу буду ходить! Ты и так постоянно меня оставляешь! Ты меня не любишь! И я тогда тебя тоже не люблю! Через пару минут его отпускает, и он продолжает лишь икать. — Нам надо идти, — напоминает Чонгук. Хосок отчаянно мотает головой, но подчиняется. Идёт медленно, будто бы назло. Даже не позволяет держать себя за руку. Апогей злости Чонгука наступает тогда, когда его брат обиженно бормочет: — Я расскажу Ясмине о Линн и Астрид. В это мгновение будто бы земля останавливает вращение, а Чонгука укачивает. Ему кажется, что хуже уже быть не может, ведь всё то хорошее, что он вкладывал в этого ребёнка, испаряется, и сейчас рядом с ним уже совершенно другой человек. — Только рискни, и посмотришь, что будет, — предупреждает старший Чон. До дома семьи Авин доходят в молчании. Хосок не капризничает и ведёт себя спокойно и обыденно, когда здоровается с Ясминой и начинает разуваться. Чонгук чувствует жгучий стыд за то, что вновь оказывается в той ситуации, когда отдаёт брата под присмотр кому-то. Но Ясмина обаятельно улыбается и поглаживает его по плечу, произнося обнадеживающее: — Не переживай. Все будет хорошо. Чонгук кивает, но понимает, что хорошо уже не будет. Он не знает, во сколько точно он садится в машину к Искандеру. Отстранённо замечает лишь, что Мишель садится рядом, а Иман на пассажирское сиденье спереди. Какую-то часть пути он апатично наблюдает за проносящимся пейзажем и не может сконцентрироваться ни на чём, кроме как на собственных мыслях. Долгая дорога уматывает быстро и умело, у Чонгука затекают ноги и начинает ныть спина спустя уже полтора часа дороги. Искандер, которому тоже, по всей видимости, становится скучно решает включить радио, долго листает разные станции, пока не находит подходящую. — Ого! Это же любимая песня Тэхёна! — восклицает звонко он. И уже через секунду начинает подпевать: — Она из благополучной семьи. А то, что он деревенщина, они никогда не узнают. Чонгук не видит, но чувствует — как тот улыбается. И наверняка его улыбка дёргается сильнее, когда Мишель и Иман начинают подпевать куплет: «У него самый красивый Шевроле во всей долине. А сейчас он сидит пьяный за рулём. Он не должен был водить, ему следовало нанять водителя. И вот на дне этого озёра Находится самый красивый Шевроле во всей долине» Мир кажется нереальным в такие мгновения, будто кадр из фильма, это крохотное неверие в то, как люди могут быть сплочены чем-то в такой степени. И дело не столько в самой песне, сколько в идее проехать всю страну на машине ради одного человека. Едва ли ради Чонгука кто-то на это бы решился. Он чувствует себя лишним, потому что не знает так много о Тэхёне, потому что его чувства к нему немного другие. Они останавливаются на заправке посреди огромного поля. И Чонгук не может отвести от стекла взгляд, ему хочется подольше задержаться в этой местности. Норвегия кажется сейчас такой большой и необъятной, что хочется раскрыть навстречу ей руки и бежать куда-то вдаль, позволяя развиваться в воздухе одежде и волосам, а ногам тонуть в мягкой плодородной земле и оплетаться тонкими травинками и цветами. И затем, перепрыгивая трещины и камни, бежать в гору к самой вершине, чтобы протянуть руки к небу и всей грудью ощутить эту мощь природы в тяжелом воздухе и насыщенном запахе. Холодная, дикая, бескрайняя и уже по-своему родная страна. Чонгук задумывается о Корее и вдруг понимает, что не вызывает она у него тех чувств, что раньше, она не вызывает у него практически ничего. И сейчас не остаётся никаких причин возвращаться, ведь именно здесь, в Норвегии, его сердце. Он сконфужен этой новостью и ненадолго выпадает из разговора. — … если разобьём лагерь дальше, — заканчивает фразу Иман. — Да. Приготовим прямо как в армейские времена что-то на огне. Чонгук удивлённо хлопает глазами, оглядывая всех, пытаясь найти ещё кого-нибудь потрясённого этой новостью. Но все спокойны, будто знают это уже давным-давно: — Ты служил? — вырывается у него. — Да, — кивает Искандер. — Мы служили с Иман и Тэхёном. Вопросов становится только больше, хочется задавать их скопом, но Чонгук так и не решается заговорить об этом. — Я кстати так и не слышала, как вы все с Тэхёном познакомились, — неожиданно спрашивает Мишель. Искандер замечает нахмуренное лицо своей старшей сестры и тут же пытается спасти ситуацию: — Ладно тебе, это наши друзья. Я и сам целиком всю историю не знаю. Давай, будет о чем поговорить за обедом. Иман мнёт какую-то бумажку в руках и заметно нервничает. Её бросает то в жар, то в холод от осознания, что вновь надо будет вспомнить этот ужас, пережитый когда-то. Она так давно не погружалась в эти мысли, что наверняка много деталей уже не помнит… Да и ей не кажется этот рассказ интересным. Единственное, что заставляет чашу весов склониться в другую сторону — мысль, что возможно пора поделиться этим и окончательно отпустить, позволив себе двигаться дальше. Весомый аргумент. — Ладно. Но это довольно длинная история.

***

Сентябрь 2005, Осло Непогода началась ещё со вторника, тогда и поселилось где-то внутри липкое чувство, будто надвигается что-то неизбежное. Отделяя в своей тарелке морковь от картофеля и раскладывая их в небольшие кучки, Иман в сотый раз пытается понять, что же происходит с ней. — Ну и видок у тебя, — комментирует сидящий напротив младший брат. Вилка тут же протыкает картофелину, и с неприятным скрежещущим звуком её зубцы касаются тарелки. Злость внутри начинает медленно кипеть, но ни одной капли Иман не позволяет просочиться на своё лицо. Она смотрит на Искандера совершенно невозмутимо и беспристрастным тоном отвечает ему: — Сам себе не пробовал это сказать? И вообще… Появление Ясмины на кухне вынуждает Иман прикрыть рот и проглотить все невысказанные грубые слова. Чтобы успокоиться приходится медленно повторять про себя: «хорошая мусульманка не наносит вреда другим ни словами, ни руками». А потом ещё и добавить: «мама и папа тоже промолчали бы». Что бы Искандер ни говорил, но белой вороной в их семье был всегда один лишь он. Дикий, необузданный ребёнок, нарушающий все правила, какие только существуют. Как же он порой раздражал этим глупым непокорством. Иман твёрдо убеждена, что жизнь ломает всех упрямых. И её младший брат не станет исключением, он тоже однажды склонит голову и будет подчиняться. Но в моменты таких размышлений сестринская любовь загорается внутри слабеньким огоньком, и отчасти хочется, чтобы Искандеру никто не причинял боли. Выращенный в чистой материнской любви, избалованный всеобщим вниманием и расположением, он не в состоянии будет вынести некоторые вещи. Как бы он не храбрился, он всё равно ещё ребёнок, за которым нужно присматривать. И Иман постарается его от всего защитить. Точно так же, как и в детстве порой ей приходилось вытаскивать этого непутевого человека с желе вместо мозгов из драк и тащить после на себе его, грязного и всего в крови. А потом, стиснув зубы, Иман всегда молчала перед родителями, не выдавая того, что именно Искандер был зачинщиком. Мама часто говорила: — Я так горжусь тем, что вы есть друг у друга. Моё сердце не болит, ведь я знаю, что вы никогда друг друга не оставите. Это были те слова, которые невероятным образом проникли так глубоко в сердце, что ничем их оттуда уже не вытащить. Слова родителей запоминаются по-особенному. Даже если это что-то обидное, тогда они будут ранить гораздо сильнее, чем если бы их произносил кто-либо ещё. К счастью, Иман из тех, чьи родители стали ей друзьями. Даже если хорошо постарается, она не сможет вспомнить ни одного случая, когда с ней обращались плохо. Но несмотря на это, отношение к ней было всегда другим, совершенно не таким, как к Искандеру. Ребекка Сомильсен, сидящая через одну парту, как-то сказала в попытке ранить: «Мусульманки слишком тупые, раз не видят, что их религия будто создана мужиком для мужиков. Это же так удобно: выстроить кучу правил для женщин, а самим жить как вздумается». Иман хотела возразить и сказать, что это чистой воды ложь. И её папа не относится к маме так, будто она всё ему должна. Но Иман промолчала. Как и всегда. Возможно, внутри было много слов, которые она хотела бы сказать брату или стерве Сомильсен, но каждый раз едва ли получалось выдавить из себя всё то, что крутилось в голове. К такому молчанию всё равно рано или поздно привыкаешь. Искандер же не даёт проходу весь оставшийся день. Он следует за сестрой всюду и комментирует всё, что она делает: — Эй, зачем ты клеишь свои ботинки? — На улице осень, мне надо в чем-то ходить, — не отрываясь от занятия, ровным тоном объясняет Иман. — Не проще попросить у родителей денег на новые? — В этом сезоне уже купили обувь тебе. — Ну и тебе купят. Иман ощущает жгучую обиду. Она всегда в первую очередь думает о других, а Искандер такой эгоист, который заботится лишь о своём благополучии. Почему родители этого не видят? — Чтобы ты знал, денег в семье и так нет. Мне купят ботинки, если я попрошу, но тогда папе придётся неделю вставать раньше и идти через весь город пешком. Вполне вероятно, что денег на еду также практически не будет, мама будет недоедать, потому что всю свою порцию будет делить для тебя, меня и папы, чтобы мы не были голодны. Тебя устроил бы такой вариант? Меня — нет. Иман поднимается с пола, чтобы посмотреть своему бесстыжему брату в глаза в надежде увидеть в них хоть какое-нибудь сожаление, но на дне его зрачков плещется лишь громкое и ясное непонимание. — Да чего ты взбесилась? Я ничего не сказал даже. Не в состоянии больше это терпеть, Иман слегка толкает его плечом и выходит из комнаты. В прихожей быстро натягивает на себя куртку и обувается в летние, совершенно не по погоде, кроссовки. Со скоростью тайфуна выскакивает на улицу, и только там ощущает долгожданное уединение и спокойствие. Злость милосердно отпускает, и думать становится проще. Иман жадно втягивает в себя свежий воздух, и чувствует, как на лицо падают редкие холодные капли. Даже если пойдёт дождь, это будет всяко лучше, чем быть дома с братом. С одной стороны, они — всё, что есть друг у друга. Искандер такой же одинокий и к своим семнадцати годам до сих пор не обзавёлся друзьями. Иман лишь слышала про какого-то знакомого, к которому младший брат ходит иногда с ночёвкой. Но в лицо этого паренька, тем не менее, никогда не видела. С другой стороны, Искандер бесит практически во всём. Эти его простые взгляды на жизнь, то, как легко он относится к вере и любви. С его слов, можно вообще строить свою семью без расчёта на будущее. Иман этого не понимает. По её мнению, сначала очень долго нужно изучать своего партнера, притираться характерами, знакомить родителей и далее по миллионному списку. У Искандера же этот список состоит из одного пункта «любить друг-друга». — Ты понимаешь, что этого не достаточно, чтобы строить семью, а затем заводить детей? — спросила его как-то Иман. — Зато я был бы счастлив. Какой же всё-таки эгоист с головы до пят. Иман отгоняет это наваждение и бредёт вниз по улице. Едва ли она сможет заблудиться в крошечном Осло, но сегодня ей отчего-то отчаянно хочется потеряться среди этих улиц. Побыть какой-нибудь Фридой, у которой есть работа, квартира и собака. Фридой, которая живет сама по себе и по выходным навещает родных. Фридой, у которой есть друг или подруга, а не только родители и младший брат. Мысли так и лезут в голову. Иман идёт не разбирая дороги и даже не понимает, плачет ли она, или это дождь покрывает каплями её щеки. Быть может, она и правда разнервничалась из-за пустяка. Неожиданно она врезается во что-то твёрдое, и лишь отойдя на шаг назад, она замечает широкую и крепкую мужскую спину. И тут же этот незнакомец оборачивается. Такого рода оскалы запоминаются на всю жизнь, они въедливо проникают вглубь черепной коробки и остаются там навсегда, напоминая о себе в ночных кошмарах. — Ты потерялась, малышка? И прямо в тот момент внутри всё разлетается, словно карточный домик. — Нет. Я уже ухожу, — торопливо и со всей возможной серьёзность отчеканивает Иман. Она оглядывается по сторонам и к своему ужасу осознаёт, что забрела в самые дебри гетто-района. Здесь собирается всё самое плохое, что только есть в Норвегии: бомжи, нищие иммигранты, маргиналы, устраивающие пьянки и массовые драки. Кто угодно, не внушающий доверия. Сердце стремительно летит вниз, когда за здоровяком обнаруживаются ещё двое таких же крупных мужчин, стоящих чуть поодаль, и не обращающих на этот странный диалог никакого внимания. — Куда же ты? — незнакомец в одно мгновение хватает Иман за локоть и тянет на себя. — Смотрите, какой ценный гость к нам пожаловал! — общается он уже к оставшейся группе мужчин. Разносится заигрывающее присвистывание, но ощущается оно будто звук расходящийся под ногами земли. — Мне домой надо, — Иман пытается выдернуть свою руку из захвата. Ничего не удаётся, держат крепко. Паника тонкой рукой обхватывает горло и рвёт изнутри. — Я несовершеннолетняя. — А мы тоже дяди не старые. Опасные, но никак не старые. Не бойся, киса, подходи сюда. Мы тебе представление покажем, — улыбается бритый мужик с татуировкой змеи, обвеивающей шею. Кроме него, в этом небольшом переулке есть ещё один мужчина с большим шрамом, пересекающим всё лицо и бугристой кожей на правой щеке, словно когда-то он получил ожог. Из всех он кажется самым тихим, но его внешний вид даже с расстояния пугает. Слёзы застилают глаза и ноги не слушаются. Не получается заставить тело двигаться и отбиваться. Мужик, крепко вцепившийся в руку, насильно тащит тело поближе. Увиденное надолго останется в памяти. Едва ли находящийся в сознании, перепачканный кровью, тощий парень лежит в тонких штанах и одной лишь кофте в самом углу, куда едва ли доходит свет фонаря. Он хрипло и часто дышит. Мокрая и грязная челка не даёт рассмотреть его лицо, но парень кажется не норвежцем: его выдают темные-темные волосы и смуглая кожа. Парень обхватил себя руками и вжал голову в плечи — его били, и он продолжает прикрываться — думается Иман. Она тут же пытается вырваться, понимая, что схожая участь настигнет и её. — Знакомься, принцесса, это наш японский друг. Его лицо нам не понравилось, пришлось сделать ему небольшую безобидную пластику, — улыбается тот, что с татуировкой, — мы хотим его сделать похожим на Магнуса. — ржёт он и кивает в сторону мужчины с изуродованным лицом. Некто «Магнус» улыбается, обнажая, неровные желтые зубы и от его улыбки хочется бежать подальше. — Куда собралась? — руку стискивают сильнее. — Пустите! — громко кричит Иман и слёзы панического ужаса тут же начинают обжигать и душить. Крик влечёт за собой грубый пинок. Первая секунда приносит лишь дезориентирующий звон в ушах и ощущение грязи и лужи под собственным телом. И уже через некоторое время накрывает волной резкой боли. Иман не успевает ничего понять, как быстрым и точным ударом её прикладывают лицом о землю ещё раз. Во рту появляется металлический привкус. По губам и подбородку льётся горячая кровь. Сердце ошалело стучит. В голове пусто. — Ты, сука, не поняла, что ли? Будешь орать — я твой позвоночник достану. Руки сами шарят по земле в поисках чего-нибудь, что помогло бы отбиться. Но тут же новая резкая боль прошивает тело так, что громкий вскрик вырывается из самых недр. Руку обжигает, ведь чей-то ботинок грубо и неумолимо давит на неё, норовя сломать все пальцы. — Отпустите! Я не скажу ничего! Я не пойду в полицию! — слёзы катятся градом из глаз с новой силой. Кто-то бьет по ребру. — Заткнись, тварь. — Ну же, Оскар, ты слишком груб с нашей гостьей, — на голову ложится тяжелая рука, поглаживая. По тону голоса сразу становится понятно, что это тот мужик с татуировкой. — С девушками надо же быть ласковее. Тем более с такой милашкой. Иман жмурится. Про себя пытается помолиться, но внутри так пусто: страх выбил все мысли. — Отпустите… — Киса, а как же шоу? Иман насильно сажают на колени. — Видела когда-нибудь, как забивают людей до смерти? — повисает в воздухе. Слёзы кончились быстро, но, кажется, вот-вот уже вопли будут вырываться. — Пожалуйста, не надо… — зажмуривает глаза Иман. — Нет, киса, ты смотри. Ничего не остаётся кроме как подчиниться, отчего улыбка на лице бритоголового типа только становится шире. — Послушная девочка. Он без малейшего колебания доходит до паренька в углу и со всей силы ударяет того несколько раз по рёбрам. Каждый раз Иман дёргается от удара так, будто вновь бьют её. Парень слабо пытается прикрываться и сипит что-то невнятное, за что его бьют сильнее. Все происходящее кажется сном. Словно очередной ночной кошмар, из которого тяжело выбраться. В следующее мгновение этого мальчишку хватают за волосы и поднимают с земли одним рывком, заставляя встать на колени подобно Иман. Грубо собранные рукой волосы позволяют разглядеть его лицо. Полностью в кровоподтеках оно ужасает. Иман слизывает кровь со своей нижней губы, понимая, что выглядит не лучше. Она ожидала, что парень будет уже совсем без сознания после таких ударов, но смотрит он ясно, даже понимающе, без особых эмоций. Раскосые глаза выдают в нем азиатское происхождение, такие люди на улицах Осло всегда цепляют взгляд. Быть может, она даже и видела когда-то этого мальчишку: в их районе азиатов можно по пальцам посчитать. Вот только распознать в нем кого-то знакомого не удаётся. Его нос выглядит неестественно и один глаз заплыл. — Как тебе девочка? — негромко говорит мужик на ухо этому парню, но Иман слышит. — Он сам как девочка, — кто-то сзади усмехается, и тут же со своей шутки начинает похрюкивающе смеяться. — Принцесса, не покажешь нашему юноше свои прекрасные волосы? — также звучит из-за спины. Иман качает головой и смотрит на мужчину перед собой умоляюще. — Давай же. Все хотят взглянуть. Снова молчаливый отказ, на этот раз уже выводящий мужика напротив из себя. Он бросает парня на землю и вновь со всей силы начинает лупить его ногой по рёбрам, ногам и лицу. — Каждая секунда на счету, — мерзко улыбается он. — Я остановлюсь, как только ты снимешь свой платок. Иман с ужасом смотрит на худое, сжавшееся тело, не знающее, куда себя деть от боли. Быть может, этот парень так же просто мимо проходил. Быть может, он даже совсем не заслужил и доли этих страданий. Но мысль снять хиджаб — пугает. Ни один мужчина, не считая отца с братом, не видел её с непокрытой головой. Внезапно их взгляды с парнем пересекаются, тот смотрит внимательно и серьезно, даже не просит помощи, будто смирился с тем, что девушка-мусульманка не пойдёт ради него против устоев, против своей собственной религии. — Я сделаю, — внезапно едва ли не шепчет она. Трясущимися руками она снимает хиджаб, а затем чепчик. Тело уже автоматически вибрирует в такт сердцу. Иман всю трясёт от страха, непонимания и обиды, но в ту же секунду парня отпускают. За одно мгновение удаётся снова поймать его взгляд и промелькнувшее на его лице удивление. — Ну какая красавица! Распусти свой пучок, хочу увидеть твои волосы во всей красе. Понимая, что выхода нет, Иман подчиняется. Ей стыдно, что страх сковал её тело настолько сильно, что она не в состоянии дать отпор и закричать или попробовать ударить хотя бы мужчину, держащего её. Волосы непослушными локонами падают на плечи. Мужчины, уподобляясь животным, улюлюкают. И тогда Иман понимает, что это своего рода рубеж. Точка невозврата. Что-то щёлкает внутри — словно душа, на которую только что наступили. — Ну посмотри, на что ради тебя пошла наша послушная малышка. Тебе нравится?— улыбается татуированный, уточняя у парня, валяющегося безвольной поломанной куклой у его ног. — Мне вот очень. Правда, я люблю девочек с каре. Ну, мы же запросто это сможем исправить, — он лезет в карман и выуживает из него коробок спичек. Глаза Иман округляются от шока. Она не может поверить, что это происходит на самом деле. Начинает вырываться, но держат её слишком крепко. Голоса, чтобы орать, нет. — В вашей же религии женщин и не так калечат за провинности? Не бойся, всё произойдёт быстро, — шепчет ей мужик сзади в самое ухо. — Блядь. Одна осталась. — ворчит себе под нос тот со спичками и в следующее мгновение чиркает головкой спички по коробку. Этот звонкий звук оглушает, а пламя заставляет Иман сильнее вырываться и пытаться кричать. Сбоку оказывается тот самый шрамированный, он формирует шарик грязи и засовывает его прямо в рот сопротивляющейся девушке. Горький и землистый вкус вызывает рвотный рефлекс, что дезориентирует, заставляет отвлечься. И после того, как она всё выплёвывает, зажженная спичка уже находится прямо перед её лицом. — Не надо. Я умоляю вас… Я сделаю все, что угодно… Не надо… — Знаешь за сколько выгорят все твои волосы? Ответа не следует, ведь в следующее мгновение шквал из песчинок и мокрой грязи летит прямо на лицо Иман и мужчин рядом. Это отвлекает всех, благодаря чему спичка случайно падает в лужу. Первым в себя приходит тот, что с татуировкой. До него моментально доходит, чьих это рук дело. Большими шагами он преодолевает в секунду расстояние между ним и парнем, берет того за волосы и несколько раз со всей силы прикладывает о землю лицом. — Ты вообще, тварь трусливая, соображаешь, что я с тобой за это сотворю. Магнус, — обращается он к шрамированному, — ну-ка помоги мне преподать урок глупому ребёнку. Оскар, займись нашей шлюхой. Грубые чужие руки начинают небрежно расстегивать куртку. А парня тем временем бьют уже двое. Он не пытается прикрыться, кажется, сейчас он вообще без сознания, грудь его больше не вздымается ритмично, а в уголке губ скапливается кровь. Иман потряхивает и разрывает от несправедливости. В порыве неожиданно нахлынувшей злости, она кусает мужчину за руку, вцепляется зубами так сильно, будто цель её жизни — откусить этому уроду что-либо. — Вот сука, — взвывает он и отталкивает её от себя. Иман валится рядом с парнем, которого безжалостно продолжают добивать. Его глаза закрыты, тело не подаёт признаков жизни. В этот момент последние слезы, на которые она способна, начинают редкими каплями стекать по щекам. Она не смогла убежать и сейчас с ней точно так же расправятся. Первый удар в бедро обжог сильно из-за своей силы и внезапности. — Я тебя предупреждал, чтобы ты себя послушно вела? — звучит где-то отдаленно, уже эхом. Перед глазами белое марево. Иман представляет себя с семьей, ведь сейчас больше всего на свете хочется обнять их… Второй удар приходится на рёбра. … хочется поцеловать в щеку маму, обнять папу и шутить над Искандером, после чего дурачиться с ним, как они делали в детстве... Кто-то сплевывает ей на лицо. Слышится уродливый звук расстёгивания ширинки. … так нестерпимо хочется дать солнцу ещё себя погреть, позволить воздуху гладить кожу, перебирать волосы, а затем бежать куда глаза глядят. Пусть идёт дождь или снег, пусть она босиком. Так хочется ещё раз дать себе почувствовать запах, вкус, осязание этого мира. До слез и мольб, так как никогда прежде — всем сердцем хочется жить.

***

Иман с трудом разлепляет веки и чувствует острую боль в груди. Кажется, будто всё внутри пульсирует и мучительно содрогается, но нет никакой возможности вдохнуть в себя кислород. Боль не доставляют лишь быстрые короткие вдохи. Чья-то рука ласково гладит по волосам. И лишь когда пелена спадает с глаз, Иман замечает маму, сидящую рядом. Лицо её, обычно светлое и улыбчивое, будто бы враз помрачнело и осунулось. Темные круги залегли под красными глазами, а губы потрескались. Мама в мгновение постарела. Иман решает подняться, обнять её и утешить, но тело не поддаётся. Впрочем тонкая женская рука слегка давит на плечо, заставляя лечь обратно и не двигаться. Мама аккуратно заправляет Иман прядь волос за ухо и приглаживает все топорщащиеся волоски. — Всё хорошо. Всё с тобой хорошо, — лишь безостановочно повторяет она, и её глаза стремительно быстро наполняются влагой. Иман знает, что эти слова — ложь, но она на мгновение прикрывает глаза, показывая, что соглашается. Внутренне пытается подавить в себе надвигающиеся слезы. Нет сил видеть дорогого человека плачущим. Она решает, что хороших матерей губят дети. А детей губит весь мир. И, в понимании Иман, второе можно простить, но первое — невозможно. Крохотная слеза всё же обжигает уголок глаза и медленно скатывается по щеке, но так даже больнее, чем если бы это были рыдания. Из-за собственной беспомощности не выходит даже стереть этот противный влажный след с лица. Несдержанный и громкий всхлип вырывается из самых недр. Иман замирает от резкой боли в груди, её губы приоткрываются в немом крике. Внутри всё будто трещит по швам и вспыхивает. Врач заходит в палату, и на долю мгновения Иман забывает о боли и просто теряется, чувствуя себя маленьким беззащитным ребёнком. Она собирает все силы, чтобы слабыми руками прикрыть свои волосы. Для мамы ничего не остаётся незамеченным, и она лишь нежно касается плеча. — Всё в порядке. Твоё состояние требует этого, у тебя сильный ушиб головы. Доктор Мун сделал снимки головного мозга. — Да, — мужчина кивает. Его мягкий бархатный голос звучит гораздо громче, чем тихий успокаивающий шёпот матери. Иман ёжится от такой громкости, — Мы сделали компьютерную томографию. Иман, у вас сотрясение и трещина в девятом ребре. Вам в некотором плане повезло больше, чем нашей звёздочке из сто второй, — слегка улыбается врач. Воспоминания того вечера быстрыми яркими картинками проносятся перед глазами. Звериный оскал. Толпа мужиков. Парень, валяющийся в луже весь в крови. Волосы. Зажигалка. Удар. Боль. — Где? — с хрипом выдаёт она неожиданно громко. — Маль… — на большее воздуха не хватает. Иман пытается откашляться, но лишь как рыба на суше открывает и закрывает рот. Врач помогает маме уложить её на подушку и строго отвечает: — Никаких разговоров. Тебе нужно набираться сил и много спать. О том, чтобы вставать, и думать забудь. Иман трясёт головой, и её глаза стекленеют, обескровленные сухие губы подрагивают. — Мальчик, — едва слышно шепчет она. Доктор Мун снимает свои очки. Его лицо кажется без них более молодым, будто бы врач только-только закончил университет. Иман всматривается в его голубые глаза и умоляет одним своим видом ответить на вопрос. Тот в конечном итоге сдаётся и слегка качая головой уклончиво отвечает: — Ничего хорошего. К вечеру Иман просит маму помочь ей надеть хиджаб, после чего наконец чувствует себя в относительной безопасности. Сердце обливается кровью, и всё, чем можно заняться в этой безликой палате — думать. Перед глазами стоит тот самый день, но Иман не может вспомнить даже то, чем она занималась утром. В мыслях лишь злополучный вечер и массовое избиение её и одного парня. Иман прикрывает глаза и молится за него. Уже, кажется, в сотый раз за день. Было что-то в его образе цепляющее, заставляющее ему сопереживать. Какое-то искреннее и непонятное для Иман нежелание жить. Она уверена, что таких людей нельзя оставлять одних ни в коем случае. Но сейчас где-то среди стен этой больницы, должно быть, этот мальчик находится в тяжелом состоянии, а вдруг у него нет никого, кто бы о нем позаботился… Отец и брат приходят на следующий день. Таким разбитым Искандер не выглядел никогда. Он замер в дверном проеме и на дне его глаз можно было чуть ли не по буквам прочесть громкое: «прости меня». Но Иман не умеет долго злиться на него, а в этой ситуации и вовсе нет его вины. Она лишь слегка шевелит рукой, сжимая и разжимая пальцы, подзывая его к себе. Искандер делает пару шагов, и теперь становится заметным, как предательски подрагивает его нижняя губа. Иман была уверена, что у близнецов и двойняшек нет никакой связи и всё это просто романтизированные выдумки. Но сейчас её брат настолько опустошён и печален, что складывается впечатление, будто он чувствует всю боль Иман. Одними губами шепчет: — Я купил тебе ботинки. Сам заработал на них. Прости меня, — он садится на корточки перед ней. — Я найду тех уродов. Внутри все подозрительно тихо. Крохотное извинение заставляет сердце на мгновение сжаться, ведь для такого парня, как её брат, просить прощение — крайне тяжелая вещь. И он так по-детски пытается заслужить это «прощаю», что это обескураживает. Лишь про себя Иман надеется, что последние слова Искандер сказал в порыве злости. Второго ребёнка на больничной койке мама с папой не переживут. К слову, отец также вымотан. Его прежде весёлые и сияющие маленькие круглые глаза теперь похожи на две бездонные пропасти. Он огорчённо шепчет, сжимая тонкую ладонь Иман: — Часть лечения надо будет оплатить. Но это ничего. Мы найдём деньги. Самое главное, что твоему здоровью больше ничего не угрожает. Пока мы вместе, у нас всё будет хорошо. С этой мыслью Иман проживает в больнице уже первую неделю. И к самому большому несчастью, на то, чтобы трещина срослась надо гораздо больше. Но денег у родителей остаётся ровно на три дня нахождения в стационаре. Утешение, что за эти три дня организм восстановится, не приходит. Встать на ноги было лишь первым этапом мучений. Сделав первый шаг, впервые в жизни Иман ощутила насколько она теперь не может себя контролировать. Любое движение вызывает боль. Все тело содрогается, и, если бы не кровать позади, она бы рухнула на холодный больничный кафель. Каждый маленький шаг совершается только тогда, когда никого из семьи нет рядом. Иман не хочет, чтобы они замечали её выкатывающиеся периодически от боли слёзы. Уговорить маму не оставаться в больнице, ютясь на стуле, а возвращаться иногда домой было тоже тем ещё испытанием. Благодаря уговорам всей семьи, она согласилась на вечер и ночь покидать палату дочери. Полицейские также приходили и брали показания. Дело на тех уродов завели, но никто из семьи об этом предпочитал эту тему не поднимать. В вечерний обход к Иман заглядывает доктор Мун. Он как всегда серьёзен, но при этом общителен. — Думаю, через две недели ты сможешь вернуться к своей обычной жизни, — сообщает он, рассматривая последние снимки компьютерной томографии. — Сейчас лишь второй этап, и начинает формироваться остеоидная мозоль. Но все идёт строго как по учебнику, никаких осложнений нет. Иман ничего не отвечает, она лишь думает о том, как будет соблюдать режим дома, поскольку у неё нет такой возможности остаться здесь больше, чем на три дня. Две недели это непосильный для её семьи срок. — Ингвель, что там с Кимом? — внезапно спрашивает доктор у медсестры. Та замирает и смотрит на своего начальника вымученно. Будто работа с этим пациентом приносит ей лишь беспокойство и усталость. — Он не хочет ничего. Не ест. Только пьёт. — Вы его предупредили, что в этом случае он будет питаться через зонд? — Он сказал: «хоть через жопу». Доктор Мун слегка ухмыляется и качает головой. В своём блокноте делает какую-то пометку и его взгляд снова падает на Иман. — Популярность иногда так сносит крышу. Вот был бы обычным парнем, да не выпендривался бы и следовал всем указаниям, так и того и глядишь на поправку бы пошёл. К нему уже кто только в палату не ломился. Как же, звезда такого масштаба да и в больнице после массового избиения. Но как умело его семья всё так обставила, будто он лишь в стационаре, и ничего серьёзного нет. Сердце не слушается и на секунду перестаёт биться. Они говорили о нём. Парень из переулка. Перед глазами снова картина, как его жестоко бьют, а тот совсем не сопротивляется. Ещё не умер, но будто бы давно мёртв. Иман едва не подскакивает. О своей боли забывает тут же, все что вертится в голове «Ким». Теперь она знает его имя или фамилию: уже кусочек пазла! Она повторяет про себя это несколько раз, прежде чем окончательно убеждается, что эта информация не улетучится из головы. Иман прикрывает глаза и слышит удаляющиеся шаги доктора и его напутствие продолжать спать на правом боку. Но внутри ей уже нет ни до чего дела, для неё появилась лишь одна цель: найти этого парня. Впервые Иман желает закончить молитву быстрее. За всю ночь она так и не смыкает глаз, мысли будоражит лишь одна идея, что появится возможность увидеть того, кто ей пытался помочь. За два часа до общего подъема, она стоит перед дверью своей палаты. Ещё никогда она не покидала её. Еду приносили прямо внутрь, и, хоть дверь всегда была открыта, Иман не решалась выходить. Её палата — крохотный островок безопасности, в ней не страшно. Она давит на ручку и когда перед ней предстаёт длинный коридор, Иман ощущает себя настоящей преступницей, даже оглядывается по сторонам, словно её сейчас поймают с поличным за что-то ужасное. Приходится перебороть себя и сделать первый шаг. Ей нужна всего одна комната. Конкретная комната с конкретным человеком. Вот только как её найти? Вся информация на руках состоит в том, что некто Ким лежит также в отделении травматологии в мужском блоке. Найти этого человека делается каким-то бесполезным смыслом жизни. Надо столько всего ему сказать, о стольком многом спросить… Иман продвигается вдоль коридора, движимая этими мыслями. Она не встречает никого на своём пути словно больница опустела. Первый человек, которого она замечает — мужчина сидящий за стойкой регистрации и заполняющий карточки. Он выглядит крайне сосредоточенным на занятии, чтобы обратить внимание на человека, движущегося из правого крыла. План приходит к Иман в голову сам собой, он кажется ненадежным и глупым, но, к большому сожалению, единственным. Словно героиня какого-нибудь боевика, она опускается на корточки и гуськом по миллиметру проходит под стойкой. Бок невыносимо ноет — к такой нагрузке искалеченное тело совершенно не подготовлено. Увидь это мама, она обязательно бы сказала, что это неправильно резать себя без ножа, убиваться физически ради другого человека. Тогда бы Иман, самодовольно и упрямо задрав нос, заявила бы, что эта женщина первой бы спрыгнула с обрыва, если бы от этого зависела жизнь её детей. Мужской блок больницы выглядит идентично женскому. Те же стены, полы и потолок. Прежде чем продвинуться дальше, Иман даёт себе передышку, прикрывает рот, чтобы не дышать громко. А затем и вовсе её прошибает минутной истерикой: как же было бы смешно, если в какой-нибудь комнатушке сидит охранник и наблюдает за тем, как в четыре утра мусульманка с бандажом на груди едва ли не ползком движется в мужской блок. Что-то из фантастики. Но реальность такова, что перед Иман около пятидесяти безликих дверей в палаты, и лишь за одной из них находится тот, кто ей нужен. В бессмысленном блуждании проходит около получаса. За это время удаётся: посчитать сорок три двери, выйти на пожарную лестницу, осмотреть все плакаты и с самым мрачным настроением уснуть прямо на диванчике в коридоре. — Эй, — слышится где-то отдаленно. Мужской тихий и насмешливый голос заставляет тут же прийти в себя. Иман чувствует укол разочарования, когда, подняв голову, обнаруживает склонившегося над ней спортивного норвежца с бандажом на шее. — Ты что тут делаешь? — тут же серьезно пришивает она. Парень улыбается во все тридцать два: — Это я у тебя должен спросить. Это корпус для мужчин. Или я чего-то о тебе не знаю..? Иман округляет глаза и смотрит на парня, как на пришельца. — Я просто случайно не туда зашла. — Ага, и также случайно не там уснула. — Случайно. — А на самом деле ты что здесь забыла? — в мгновение парень становится серьёзнее. — Ищу Кима. Знаешь, где он? — Ты про Тэхёна, что ли? Кто ж его не знает. Останься тут на часок и твои уши завянут от его манеры речи, но как же с ним забавно. Иман слушает в пол уха, ведь она уже зацепилась за то, что этот паренёк знает того, кто ей нужен. — Где я могу его найти? — Сто вторая, но он тебя пинками оттуда погонит, предупреждаю сразу, — пожимает плечами парень и идёт в известном лишь ему направлении. — Счастливо оставаться, не спи где попало. — Спасибо! — громче нужного отвечает Иман и тут же ругает себя за несдержанность. На возглас приходит дежурный врач, который до этого заполнял карты. — Что здесь происходит? Что ты здесь забыла? Повинуясь, приходится уйти, не забывая напоследок печально взглянуть на манящую комнату с табличкой «102». Иман так была близка к ней. Ещё в детстве она была гораздо упрямее и решительнее, нежели её брат. Она первая каталась с высоких горок на ледянке, первая выходила к доске, вызывалась на забег по стометровке и первая прыгала из нагретой бани в холодные воды фьордов. Когда ей стукнуло тринадцать, с сокрушительной непоколебимостью, после увиденной как-то сцены в магазине, где мужчина назвал свою спутницу «паршивой дрянью, которую только в хлев к свиньям нужно пускать» из-за пары набранных лишних килограмм и желания купить себе на закуску чипсы, она заявила родителям: «хочу защищать женщин от плохих мужчин. И математикой заниматься. Ну потому что её я люблю, а женщин мне просто жалко.». Сейчас же эта непоколебимость и вера в себя оказывается решающей. Именно она подталкивает Иман к тому, чтобы выйти за пределы палаты ещё раз уже спустя пару часов. «Ким Тэхён из комнаты сто два, Ким Тэхён из комнаты сто два, Ким Тэхён…» — прогоняет она про себя. Интересно, какой он? Кажется добрым (ведь помог в ущерб себе) и потерянным (ведь не пытался никак себя спасти). В дверь с табличкой «102» Иман стучит три раза. Первые секунды ничего не происходит, не слышится никакого шума, который бы выдавал присутствие кого-либо в палате. Прежде чем удаётся постучать ещё раз, звучит неожиданное: — Заходи уже. Иман не обращает никакого внимания на пренебрежительный тон, её с головой захватывает восторг от того, что ей удастся поговорить с Тэхёном. Полная энтузиазма, она заходит внутрь и тут же вся радость исчезает. Она не представляла то, какими последствия могут быть для Тэхёна, в её воображении он чувствует себя точно также, как и она сама. Однако в реальности перед ней совершенно нездоровый человек. Первое, на что падает взгляд — его огромный лиловый синяк, мешающий открыть глаз в полной мере и большой компресс на носу. — Привет, — неловко начинает она. Тэхён выглядит мрачнее тучи, он явно не ждал такого гостя: — Пошла вон. Какой же он истощенный. Даже несмотря на то, что он зарылся в одеяло, как в кокон, нельзя не отметить то, какие уставшие у него глаза, болезненно острые скулы и спутанные сальные волосы. Он упрямо отворачивает голову. Конечно, Иман понимает, что он не хочет разговаривать, но она решила во что бы то ни стало помочь этому пареньку. Она некоторое время подвисает, не находясь с ответом, мельком успевает разглядеть палату. Даже немного завидует, когда осознаёт, что Тэхёну досталась солнечная сторона. Внутри же помещения всё идентично тому, что и у Иман: белые стены, тумбочка, кровать, большое окно практически в пол, однако у Тэхена стоит ещё капельница. — Меня зовут Иман. А тебя Ким Тэхён, да? Ответа не следует. — Я просто зашла поблагодарить. Спасибо, что тогда… — Ты с первого раза не понимаешь? — шипят в ответ. Не понимает. Она сканирует его вид, тон голоса, манеру речи. И приходит к тому, что всё в этом человеке выдаёт в нём тихую боль, которую он привык маскировать грубостью или вовсе утаивать в себе. Сама Иман по жизни наблюдатель. В детстве они играли с Искандером в игру в парке, которую вместе придумали. Суть её заключалась в том, чтобы, рассмотрев прохожего с ног до головы, выложить как можно больше информации о нём. И если бы сейчас Иман нужно было рассказать что-то о Ким Тэхёне, она бы обязательно предположила, что, должно быть, он совершенно одинок и пуст внутри. Нет в его глазах этого запала жизни, да и страха, когда его избивали, не было. Он как стеклянный сосуд, который издали кажется идеальным, но вблизи видно, что он весь в микротрещинах, трещит по швам и вот-вот разобьётся на части. — Мне жаль, что так получилось, — тихо говорит она. — Почему они с тобой так? — Мне твоя жалость не сдалась вообще. В конце концов, надо подумать и решить, как можно помочь Тэхёну. Как можно утешить его и приободрить. Иман уже тяжело стоять на месте, бок режет ноющей болью, спина и ноги гудят, она собирается выйти, как её останавливают. — Ты можешь выходить за территорию больницы? — Что? — не понимает она. Тэхён поворачивается. В его глазах нездоровый блеск, он кажется безумным. Секунду назад он был апатичен, а сейчас некая идея-фикс захлестнула его с головой. — Выходить, говорю, можешь? Иман молчит, лишь растерянно хлопая ресницами. — Слушай ты, как там тебя, Илан, я дам тебе денег. Купишь мне кое-что в магазине? Он прямо напротив больницы. — Иман. Меня зовут Иман, — твердо исправляет она. — Да какая разница. Так сможешь или нет? — Мой брат может передать всё, что нужно. Но он придёт только послезавтра, когда меня выпишут. Тэхён наконец поворачивается. Он хмурится и выглядит крайне задумчивым. — Какого черта они тебя выписывают с трещиной в рёбрах? Иман смотрит в пол, чувствуя отчего-то стыд: — У нас нет денег. Слышится голос медбрата, сообщающего о начале обеда. Иман приходится уйти. Она негромко прощается и идёт на выход. В груди застыло липкое чувство горечи разочарования. За обедом, возя ложку по тарелке с жидким супом, она думает о Тэхёне, о том, почему человек, которого она видит второй раз в жизни, так важен. И после решает, что, как только трещина полностью зарастёт, она будет приходить и навещать Тэхёна, будет просто приносить фрукты и молча сидеть под дверью. Потому что нужно. Потому что так правильно. Когда заходит доктор Мун, Иман ожидает чего угодно, но не: — Ваше лечение полностью оплачено. Так она и оказывается второй раз у двери Ким Тэхёна. — Выметайся. — Я принесла пирог. Шарлотка. Мама готовила. Мама вообще сразу же примчалась, только узнав новость. Она испекла пирог, чтобы хоть как-то отблагодарить молодого человека и строго настрого велела передать её гостинец. Отец сам тоже рвался лично поблагодарить Тэхёна, вот только медсестры запретили пускать пациентов. — Я не ем сладкое. — Сначала попробуй. Пирог он оставляет не съеденным. Но, когда Иман, приходит на следующий день, она обнаруживает, что маленький кусочек исчез. — Не понравилось? — расстроенно спрашивает она. — Я такого не говорил. — Но ты почти ничего не съел. Тэхён отворачивает голову к стене. По всей видимости, разговор окончен. Иман готовиться в очередной раз уйти, как звучит тихое и внезапное: — Мне больно есть твёрдое. Этих слов оказалось достаточно, чтобы Иман подняла на уши всю больницу. План питания Тэхёна полностью пересмотрели, и он начал понемногу есть. Все выдохнули и начали отслеживать каждый его набранный грамм. Иман никогда бы не подумала, что искренне будет радоваться, если кто-то будет набирать в весе. Синяки потихоньку меняли цвет с лилового на коричнево-желтый и спадали, два перелома рёбер срастались как надо, доктор Мун не удержался и вновь использовал излюбленную фразу: «прям как по учебнику». В общем и целом, всё налаживалось, кроме разговоров. Оставаться наедине Иман и Тэхёну всегда было неловко. О чем говорить? Как их двоих едва не убили? Кто какие показания давал полиции? Не хотелось трогать эту тему, она была негласным табу. Иман приходила к Тэхёну раз в день, иногда могла просто спросить как дела, порой делилась новостями и самочувствием. Тэхён никогда не говорил, но как выяснилось позже, очень внимательно слушал. — … та девушка из шестьдесят седьмой вчера ночью умерла… Я тебе говорила про неё, правда забыла, с чем она лежала… — Пневмония, — тихо дополнил Тэхён. Удивленная тем, что он запомнил и вообще слушал её всё это время, она благодарно ему кивнула. Через пару дней, на третью неделю пребывания в больнице, Тэхён начал вставать. Он делал это с таким упорством, будто ему это совсем не в тягость. Но Иман видела и знала, что он чувствует. Как сильно краснели его щеки и уши от напряжения, как тяжело ему было держать спину. Но как же сильно он старался. Теперь и в разговорах участвовал сам Тэхён. Он мог пожаловаться на еду или сказать невзначай, что ему нравится тыквенный суп. Со временем даже стал ходить в столовую. Вся больница была потрясена этой странной дружбой мусульманки и замкнутого парня, который только и делал, что материл медперсонал. Доктор Мун разрешил им днём проводить время вместе и по-отечески всегда улыбался, видя робкую заботу Иман и зарождение дружбы. В четверг он сам сообщил, что на следующий день грядёт день рождение Тэхёна. Времени, чтобы что-то приготовить, было мало, даже с мамой не удалось встретиться, чтобы она что-нибудь испекла. Поэтому уже в пятницу Иман заходит в уже привычную палату с небольшим планом. — Я знаю, что у тебя сегодня день рождения. Пошли в магазин за тортом. — Тебе что, пять лет? — Семнадцать. — И ты бы обрадовалась, если бы на восемнадцатилетие тебе подарили торт? — Конечно. Тэхён закатывает глаза, но Иман сегодня настроена более чем решительно. — Тогда я иду одна. Она возвращается к себе в палату, надевает верхнюю одежду и с облегчением обнаруживает, что ту одежду, что она носила в тот день, забрали или родители, или полиция, и вместо неё лежит тёплый спортивный костюм и куртка. Иман самодовольно улыбается, когда замечает в мужском крыле уже одетого Тэхёна. Видеть его в верхней одежде непривычно, будто бы они встретились вне стен больницы, и не было того кошмара. Он с ухмылкой наблюдает за тем, как она прокрадывается под стойкой дежурного администратора и направляется к нему. — Джеймс Бонд, — посмеивается он. — Как рёбра? Если ноют, давай всё-таки я одна пойду. Тэхён лишь отмахивается. Через пост охраны они пробираются будто два ниндзи из фильмов. Иман идёт первая, поскольку передвигаться ей проще: Тэхёна до сих пор сковывает специальный бандаж. — Ты можешь быстрее? — подталкивает он её. — А ты можешь не толкаться? — Нет, не могу. Вдруг сейчас кто-то пройдёт! Они оба не выходят наружу, а едва ли не выкатываются, ругаясь друг на друга. — Веди в свой магазин. — Это не мой магазин. — Да какая разница. Торта в магазине не оказывается, это помещение даже палаткой назвать сложно. Иман берет пирожное и одну свечку из общей корзинки. Расплачивается из принципа сама, аргументируя тем, что это подарок. Уже в палате она неловко замирает, понимая, что свечку нечем зажечь. — Тут везде пожарные сигнализации. Едва ли мы что-то зажжем, здесь уже будет фонтан воды. — Тогда, быть может, просто так её вставим? Сделай вид, что задуваешь огонь. Тэхён согласно кивает и быстро дует на свечу. — С Днём Рождения, — улыбается ему Иман. — Спасибо, — он впервые улыбается в ответ. С каждым днём настроение становится хуже. Близится время выписки. Для Иман это своеобразный раскол. Она невероятно сильно скучает по дому, но она также уже не сможет без Тэхёна. — Ты сегодня мрачный, — комментирует она, осматривая его с ног до головы. Он поднимает голову и смотрит с такой изнывающей и глубокой тоской, будто вся печаль мира скопилась в нем. Будто ему выстрелили в спину и оставили умирать. — Что случилось? — Иман тут же подсаживается рядом. Внезапно Тэхён утыкается по-детски носом в плечо Иман и также едва слышно и отрывисто шепчет: — Мама умерла. Сегодня… Я не знаю, как без неё… Протяжный и громкий всхлип слышится в тишине. Душа Иман плачет вместе с ним, ведь теперь он совсем один в этом бескрайнем мире и жмётся лбом в плечо Иман так сильно, будто бы она последнее, что у него есть. — Ложись поспи, — успокаивает она. — Я буду сидеть здесь, рядом. Он устало скатывается на бок и сжимается в позе эмбриона. Иман укрывает его и впервые касается, аккуратно рукой гладя по волосам. Утром её выписывают. *** В марте две тысячи шестого Тэхёна призывают в армию. За праздничным ужином по этому событию Искандер и Иман вместе сообщают, что выступают добровольцами и тоже зачисляются. Безусловно, к тому, что Искандер отправится служить, они были готовы, но то, что их дочь также пойдёт этой дорогой, стало для них шоком. Знакомый отца, Магди, даже приходит в гости, чтобы переубедить её. — Ты его знаешь сколько? Десять лет, быть может, пять лет? Иман показательно молчит. — Не будь дурой, не губи свою жизнь. Ради одного парня, принимать такое решение… Девушка в армии, да это же смешно…Тебе бы дома сидеть, готовить, да с детьми нянчится. — Это вы себе нафантазировали уже мою жизнь? — Я говорю тебе, как правильно. Одумайся! Будь нормальной женщиной! — Магди повышает голос, — А вам, — он уже обращается к родителям Иман, — давно пора бы избавиться от него. Он вам не сын, чтобы вы лишний рот кормили. Иман задыхается от бессильной злобы. Ей хочется наорать в ответ, доказать, что он неправ… Макди же совсем не знает Тэхена! Не знает, насколько он удивительный и искренний. Тот и сам разозлился, когда узнал, что Иман идёт добровольцем в армию. Сказал тогда: «какая мусульманка будет бегать в поле с ружьём?». Но даже это было так по-доброму, с нескрываемой заботой и волнением. — Он вам вообще платит?! — Вам лучше уйти, — не выдерживает Иман. — Уйти? — Магди похож на огнедышащего дракона, складывается впечатление, что он готов здесь весь дом спалить. — Вы вообще в курсе, что он фигурист и получает немало? А сидит на вашей шее. Вы просто наивные люди, мне вас жаль.

***

Тэхён не может уснуть. Новое место будоражит, здесь пахнет странно, незнакомо, приятно. Хочется выскочить в коридор, ещё раз обойти всё помещение, рассмотреть картины на стенах, зависнуть на какое-то время у окна в гостиной наблюдая за оживлённой улицей. Но Тэхён этого не решается сделать. Он устало опускает взгляд на книгу и будто бы уже в сотый раз пытается прочесть одну и ту же строчку. «Тумфальную арку» он знает наизусть. Её всё время читала мать — по сути это второй и последний предмет, который сохранился после неё. Но сейчас книга идёт тяжело. Хочется лишь думать о том, как далеко Тэхён зашёл, позволив себе доверять кому-то и жить с кем-то под одной крышей. Он смотрит на крохотную свечу в стакане с ручками и карандашами, которую они с Иман когда-то купили, и в это мгновение нестерпимо хочется плакать от того, как же сильно он счастлив, что его вторая жизнь начинается так. В дверь стучат три раза. На первый негромкий тук — сердце делает первый кульбит, забывает, глупое, что уже не надо ничего бояться. Второй тук служит сигналом к действию: стереть навернувшиеся слёзы. И лишь на третий раз Тэхён бормочет негромкое «заходи». На пороге стоит Иман. На ней обычная растянутая домашняя пижама и чёрный хиджаб. Свет от настольной лампы, которая совершенно не по канону стоит на полу, отбрасывает от этой хрупкой фигуры длинную тень. Желтое освещение создаёт атмосферу интимности, будто бы сейчас как во всех фильмах нужно долго-долго разговаривать по душам. Чтоб прям со слезами и последующими объятиями. — Ванна освободилась, — информирует она и уже собирается закрыть дверь, лишь на секунду задерживаясь. И в это мгновение Тэхён отчего-то сам замирает в напряжении и с колотящимся сердцем пытается собрать себя по частям, пока Иман не говорит: — Я всё знаю. Теперь всё знаю. Тэхён обмирает. Внутри так тихо, что слышно каждую кошку, скребущую на душе. — Это что-то меняет? — со всей беспристрастностью выдаёт он. Паранойя достигает своей цели быстрее любого ответа. И мысленно можно уже начать паковать свои вещи и искать новое жилье, ведь первый человек, разглядевший в нем что-то, помимо его прошлого, сейчас скажет ему уходить. Он выжидающе смотрит на спокойное, не выражающее ничего лицо Иман. Она собрана, серьёзна и не позволяет ни одной эмоции пробраться наружу. Короткое пожимание плечами — Тэхён в это время нервно теребит книгу, — и лёгкий, оседающий на душе, звучит её ответ: — Это ничего не меняет.

***

В апреле в армию зачисляют всех троих. Искандер слегка переживает из-за того, что они будут в разных батальонах, но Иман успокаивает его, что со всем справится. В конце-концов, по её мнению, служить легче, когда знаешь, что тебя ждут. Об отпускных они договариваются заранее, чтобы всем вместе покидать воинскую часть и возвращаться к семье. К такому режиму Иман привыкла быстро. Армия подарила ей опыт, физическую подготовку, некую трезвость мыслей и собранность. Теперь она бы не позволила ни одному мужчине себя обидеть. Это придавало ощущение некой победы. Вот только чем ближе было окончание службы, тем больше возникало сомнений и неважных мыслей. — Ну что, Авин, уже надумала куда дальше? — на крыльце лейтенант Джонс, добродушный лысый дедуля, с папиросой между губ сталкивается с Иман. — У тебя все шансы дослужиться дальше. Я тебе напишу соответствующую характеристику, — он затягивается, и воздух вокруг наполняется неприятным сигарным дымом. — Тесты нужно будет написать и внутренний экзамен сдать. Папка в руках плавит кожу. Там документы и заявление. — Я оставляю службу. Лейтенант Джонс, ранее обучавший Иман и остальных новобранцев ориентированию на местности и управлению с оружием, сейчас разочарованно качает головой: — Такие данные и так много глупостей в голове. — Не спорю. — А зачем вообще всё это начинала? — Просто так, — пожимает Иман плечами. — Куда братья, туда и я. — Искандера я помню и то, какими слезами он обливался, когда тащил бревно, тоже помню. А второй кто? — Ким Тэхён. Лейтенант хмыкает: — Нельзя всю жизнь подтирать им жопы. — Я и не собиралась, — Иман заглядывает ему прямо в глаза. Без страха и каких-либо ещё мыслей смотрит спокойно и уверенно. И видимо найдя в её взгляде и лице ту самую безоговорочную твёрдость убеждений, лейтенант капитулирует: — И куда стремишься? — В министерство образования. Пора там уже порядки наводить. Лейтенант Джонс посмеивается, не веря этим наполеоновским планам, поэтому ещё раз уточняет: — И мне никак не уговорить тебя остаться в армии? — Никак. Из воинской части она выезжает на один день позже из-за последнего отчета, с которым она по-глупости затянула. Поскольку все сослуживцы отправились домой ещё вчера, она одна трясётся в автобусе. Лбом прижимается к стеклу и пытается сконцентрироваться. Часть пути она дремлет, а когда автобус останавливается, за окном уже темно. На остановке стоят лишь четверо самых дорогих людей. Иман обнимает по очереди их всех, чувствует, как влага наполняет глаза, и, когда дело доходит до Тэхена, она самодовольно щурится и хлопает его по плечу. Отслужила. Справилась. Доказала. — Беру свои слова назад, рядовой Иман. И мусульманки могут бегать в поле с ружьями, — улыбается Тэхён, наконец обнимая её.

***

Чонгук находится под большим впечатлением от этого рассказа. У него не умещается в голове, что Тэхён и Иман через это проходили. Очень кстати вспоминается сцена, где Арне Хансен сцепился с Чонгуком, а Искандер бросился на помощь. Вот такие они Авины. Люди, чьи сердца лишены злобы и ненависти. Те, кто помогут и несмотря ни на что и будут рядом. Их воспитали так правильно, что они полны доброты и сочувствия ко всем, вот только мир порой жестоко обходится с ними. Слова Иман тут же возникают в голове: «Многие думают, что я пронесу куда-нибудь динамит и убью сотни людей, только из-за моей религии и хиджаба». «У Искандера никогда не было никого кроме нас. Он хороший, нет, он лучший из тех, кого я знаю. Но каждый раз, когда он пытался с кем-то познакомиться, он был отвергнут из-за того, что у нашей семьи не так уж и много денег, и мы живем в районе для иммигрантов». «Мы не причиняли никому зла и боли. Как ты думаешь, какого жить с ощущением, что люди от тебя ждут только этого?» Когда на дороге появляется указатель, что до Тромсё остаётся пара километров, Чонгук не чувствует радости. Как смотреть на Тэхёна, зная эту часть его жизни? Что чувствовать к нему? Весь оставшийся путь Чонгук старается отпустить ситуацию. Ему даже это удаётся, и он с любопытством слушает то, что Иман рассказывает о городе. Оказывается дом семьи Тэхёна находится у самого северного моря на берегу. Когда Иман сообщила это, Чонгук едва не сошёл с ума. Его вообще изумляет всё сейчас, что касается Норвегии, а северные моря и океаны, такие неприступные и с темными водами подкупают так сильно, что хочется поскорее там оказаться. Как было бы здорово сесть с Тэхёном на берегу и рассматривать пейзаж, о чем-то непринуждённо разговаривая, пить горячий чай из термоса и обниматься. Одна лишь мысль об этом заставляет сердце содрогнутся в горящей истоме. — Тэхён говорил, что его город называют «воротами в Арктику» или «столицей Севера», я почему-то, когда приезжаю сюда, всегда держу этот факт в голове, — невзначай делится ещё Иман. Для всех остальных это совершенно бесполезная информация, ничего не значащая, но Чонгук впитывает всё, как губка. Он вообще крайне внимателен, если это касается Норвегии и Тэхёна. С каких-то пор эти два компонента стали такими родными, что без них уже незачем и никак. Сегодняшний заезд по необъятному холодному краю доказал, что есть лишь одна вещь, которая ставит жирную грань между Норвегией и Кореей — свобода. Она как неисчерпаемый инструмент оказывается в руках каждого норвежца, она, и только она, заставляет жить без оглядки на традиции, для себя и своей души. Крохотная Норвегия оказалась такой безграничной. Её хочется обойти пешком, покорить каждую вершину, проплыть по фьордам и дышать-дышать-дышать этим воздухом, тяжелым, богатым кислородом и запахом свежести и древесины. Хочется наконец оставить прошлое и строить новое будущее именно здесь, в месте, где не страшно. Где есть друзья — Чонгук обводит взглядом всех ребят рядом — где находится его счастье — он вспоминает о Хосоке — где его сердце бьётся чаще — образ Тэхена, такой ясный и родной сам вспыхивает яркими красками под веками. Они приезжают ранним утром, когда часы на панельной доске показывают пять часов. Выматываются все, за исключением Иман, она как всегда собранна и спокойна. Все молча следуют за ней к небольшому белому дому и также продолжают наблюдать за тем, как она шарит руками под окном на первом этаже и достаёт маленький ключик. Поразительно, настолько точны её действия. Интересно, сколько раз она была у Тэхёна дома? Кажется, так много… Она открывает дверь и приглашает всех войти. Когда Чонгук перешагивает порог, ему кажется, что он вор, незаконно проникнувший в чей-то дом. Но мысли эти быстро проходят, их сменяет осознание, что совсем скоро он увидит Тэхена. Тогда и подкрадывается жгучее и липкое волнение от предстоящей встречи. Он глубоко вздыхает, чувствуя лёгкий аромат ягод и лаванды, будто тут вовсе и не Тэхён живет, а какая нибудь женщина или девушка, любящая благовония. Чонгук безудумно разувается, повторяя за Искандером и следует за ним же в просторную обеденную. В ней все кажется таким нетронутым, словно здесь и вовсе никто не жил. Тусклый свет освещает помещение. — Одна лампочка перегорела, — замечает Искандер. Чонгук зачем-то кивает. Он наблюдает за тем, как в гостиной Мишель плюхается на диван и устало обнимает подушку, в то время как Иман поднимается на второй этаж. — Как часто вы приезжаете сюда? — спрашивает Чонгук негромко, чтобы не особо тревожить умиротворяющую тишину. — По-разному, — жмёт плечами тот, — Раз в полгода или реже. Все зависит от того, когда именно Тэхёну плохо. У него же то ли депрессия, то ли неврозы и, когда у него появляются эти взлеты, он и уезжает сюда, а мы тут же за ним. Это уже привычный круговорот. Мы слишком любим его, чтобы позволять ему быть одному. Чонгук кивает, хочет что-то ответить, но тут же все слова застревают в глотке, когда Иман спускается вниз с Тэхеном. На нем растянутая футболка с пятнами и широкие штаны. — Тэ, ты не спал? — дежурно спрашивает Искандер. — Нет. — отвечает за него Иман, хмуро обводя его взглядом. — Привет, — здоровается Чонгук, выдавливая легкую улыбку. На Тэхёна взглянуть страшно. Уставший, будто нам все это время физически измывались, растрёпанный, хмурый и худой. Он ничего не отвечает, лишь кивает головой в знак приветствия. Когда их глаза сталкиваются, Чонгук, ожидавший в них увидеть что угодно, похожее на радость, расстраивается, когда замечает безразличие во взгляде напротив. — Сейчас будешь есть, — командует ему Иман тоном таким, словно рота солдат ей готова будет подчиниться. Чонгук думает, что, когда рядом с тобой больной человек, физически или ментально, и ты возишься с ним, как с ребенком, по итогу всё выходит хуже или вообще боком. Нельзя допускать никаких поблажек или уступок, сначала здоровье, потом нежности. И если от того, что ты насильно заставишь человека поесть, будет зависеть его жизнь, это простить можно. — Нет. — качает головой Тэхён, разворачиваясь и намереваясь идти обратно наверх. — Значит как в старые добрые. Искандер держит, я кормлю, — хватает его за футболку Иман. — Я хочу спать. — Ты и глаз не сомкнул. — Я спал днём. — Перестань мне врать. Съедаешь блин и можешь быть свободен до одиннадцати утра. — Меня тошнит. — Я дам таблетку. — Зачем здесь Чонгук? От упоминания собственного имени и тона, которым было оно произнесено, сердце ухает куда-то к ногам. — Пришёл посмотреть на то, как его друг ведёт себя по-детски: капризничает и играет в дурачка. — Понятно. Почему-то это странным образом работает. Иман заставляет Тэхёна измерить гемоглобин и вколоть себе инсулин, после чего он садится за стол и начинает послушно, но медленно жевать блин, будто это резина. Когда часы показывают чуть больше шести, все укладываются спать. — Мы с Искандером занимаем две гостевые спальни наверху, но, так как Мишель заняла диван, тебе придётся спать в комнате Тэхёна. Я сменила постельное бельё, там чисто, — информирует Иман Чонгука, — а ты, — обращается она уже к Тэхёну, — собирай свои вещи. Сегодня ночью поедем. В небольшой комнате, отведённой для Чонгука, тоскливо и неуютно. Вся мебель однотонная и грязно-серого цвета, часы над кроватью даже не ходят, книг никаких нет, ожидаемых постеров или чего-либо указывающего на то, что здесь когда-то жил подросток Тэхён, тоже нет. Пусто и безлико. Вот только пахнет насквозь Тэхёном. Этим его особенным мимолетным запахом хлопка. Чонгук запомнил его от и до. Он прикрывает глаза, когда ложится на кровать, и чувсвует, что позорно тонет лишь ощущая этот запах, лишь зная, кто здесь спал. В полдень Чонгук просыпается в прекрасном настроении от осознания, что сегодня удастся поговорить с Тэхёном. Но разочарование накрывает с головой, когда ни Тэхёна, ни Иман в доме не оказывается. — Просто ушли погулять, — пожимает плечами Мишель. Чонгук чувствует себя обманутым. А потом ему и вовсе становится неудобно, когда он понимает, что Искандер жарит ему сосиски, а Мишель заваривает кофе. Он предагал несколько раз свою помощь, но эта забота о других для них такая обыденность, что это им совсем и не в напряг. После завтрака наступает время, когда становится нечем заняться. Чонгук обходит дом вдоль и поперек, после чего учится играть в карты с Мишель. Выходит у него неважно, ведь хитрая Мишель следит за всей игрой и заранее предугадывает все ходы, а Чонгук, то и дело плавающий в мыслях, не может сконцентрироваться. Он думает о том, почему семейный дом Тэхёна пустует, ведь отец семейства жив, но не решается задать этот вопрос вслух. Ещё он переодически рассматривает Искандера, а, когда Мишель выходит на улицу покурить, и они остаются одни, Чонгук решается спросить: — Скучаешь по Астрид и Линн? Искандер несколько раз кивает: — Ты бы знал насколько. А Чонгук итак понимает. Он сам очень много вспоминает брата и представляет, как много предстоит работы над их полуразрушенными взаимоотношениями. Во втором часу возвращаются Иман с Тэхёном. Чонгук понятия не имеет, о чём они вдвоём говорили, но эффект это определено производит. Щеки Тэхена порозовели, а в глазах появился блеск. Будто бы даже и не было того состояния утром, будто бы он полон жизни. Какая же всё-таки сильная у них с Иман связь, ведь лишь она знает, как нужно помогать Тэхёну. И даже за обедом он уже без пререканий ест тыквенный суп, а после идёт в душ. Всё это похоже на возню с маленьким ребёнком, но Тэхёна искренне жаль. После всего того, что он пережил, хочется лишь быть с ним рядом и оберегать его. Но Чонгук не решается даже сделать шаг к нему, он как немой наблюдатель перед телевизором. Первым подходит Тэхён. Он быстро и тихо шепчет в самое ухо: — Пойдём со мной. Чонгук готов взвыть от радости того, что они проведут время вместе. Собираются молча, но внутри обоих протряхивает. — Как тебе за полярным кругом? — спрашивает Тэхён. — Не так как я себе представлял. Думал, будут белые медведи по улицам ходить. Тэхён хмыкает, но слова вызывают у него тёплую и лёгкую улыбку: — Это тебе не Шпицберген. К удивлению, они не идут в город, а движутся вдоль маленьких частных домов. Чонгук как ребёнок разглядывает коврики на пороге, гномов и другие украшения. «Позвоните и ждите 5 минут. Мы в панике убираемся» — читает он табличку над одном из звонков, после чего озвучивает надпись вслух и оба начинают посмеиваться над этим. Так и возникает спонтанная игра. Они с Тэхеном начинают соревноваться, кто найдёт самую смешную надпись. — «Убедитесь, что пиво с вами», — читает Тэхён. — Нет! Я нашёл лучше: «Дверной замок, полетел к чертям, заорите: «ДИНЬ-ДОН», но, пожалуйста, чертовски громко». — Смотри туда! «Здесь живет одинокая дама в своих лучших годах. Хватай шанс и звони в звонок.» В такие моменты кажется, будто всё напряжение между ними никогда не существовало. Всё легко и спокойно. С Тэхёном было бы так хорошо дружить. Но что сделать с этим выпрыгивающем и скачущим будто по клавишам пианино сердцем — Чонгук не знает. — Прости, я испорчу тебе настроение, но я очень хочу показать тебе одно место, — внезапно на тон ниже, будто бы виновато и огорченно, говорит Тэхён. Чонгук кивает не задумываясь. Если бы сейчас нужно было бы пойти в Африку пешком или без курток в Антарктиду — он бы пошёл. Когда он с Тэхёном, кажется, что нет ни одной вещи, которую он бы отказался сделать. С Тэхёном не страшно. С ним хорошо. Чонгук с щемящей и откуда-то взявшейся тоской смотрит на Тэхена, обводит взглядом его широкую спину, скрытую курткой, волосы, которые то и дело раздувает промозглый ветер и не может перестать думать о том, как сложно уместить в себе этот шквал чувств к человеку и одновременно с этим принять то, что им вместе будет только тяжелее. Это не история любви и не история дружбы. Это громадная пропасть между ними, это неправильное, странное и что-то граничащее с тоскливым отчаянием. Хочется взвыть от того, как несправедливо всё выходит. От мыслей Чонгука отвлекает осознание того, куда они пришли. Тэхён останавливается прямо у первого ряда однотипных крестов посреди поля. Трава ещё блеклая и грязная, аккуратно сострижена, вдали виднеется лес, небо очень кстати заволокло тучами, всё вокруг серое. Чонгук подходит к Тэхёну настолько близко, что начинает слышать лёгкий шлейф его парфюма и геля для душа. Так по-родному. Хочется взять его за руку. — Здесь похоронена мама, — тихо и мрачно сообщает Тэхён, наконец нарушая тишину. На кресте лишь выгравировано сухое: «Ким Фригг 05. 08. 1968 — 27. 09. 2005» — Обойди, — тихо он просит. Чонгук, следуя его примеру, обходит могилу и его сердце замирает на мгновение, а во рту становится так горько, когда он читает строку: «Livet er ikke evig - kjærlighet er det» — Вообще на камнях обычно не приятно что-то писать, я умолял это сделать, помню, ходил всем мастерам подряд деньги предлагал. А когда нашёл того, кто мог бы взяться за работу, не придумал ничего, что достойно было бы её могилы. И её самой. — Если её сын так беспокоился насчёт этого, тогда, я уверен, она была хорошей мамой, — ободряюще пытается подобрать слова Чонгук. Для него этот разговор и тема в новинку. Так тяжело показать человеку, потерявшего кого-либо или что-либо, своё сочувствие и понимание, если ты сам это не терял. Чонгук решает, что он просто будет с Тэхёном рядом, пусть даже в тишине стоять плечом к плечу, но не словами, так физически покажет, что ему не всё равно. — Скажи, ты думал о значениях имён? — внезапно спрашивает Тэхён. — Не особо. — Мама была норвежкой. Её имя значит «любовь». Мой отец кореец и его имя значит тоже самое. Понимаешь, да? Забавно получилось. Она умерла и любовь потеряла смысл. Даже собственное имя перестало иметь значение для отца. Он просто скатился в большую яму, — Тэхён делает паузу, вздыхает и почему-то сейчас кажется, что ему очень хочется разрыдаться. Обычно собранный и серьезный, сейчас он разбит. — А ты знаешь, что значит твоё имя? — Без понятия, — хмурится Чонгук. — Точнее, я не уверен. Папа лишь сказал как-то, что по его мнению я должен быть опорой для своей страны. Что насчёт тебя? — В отличие от родителей всё совсем не романтично. Оно значит «процветание». — Процветание? — переспрашивает зачем-то Чонгук, смакуя это слово на языке. — Процветание, — подтверждает кивком Тэхён, но, видя растеренность в глазах своего спутника, тут же поясняет, — то, что всё будет хорошо, даже если возникнут трудности. Теперь до Чонгука доходит, он не находится с ответом, но, кажется, это и не требуется. Тэхён внезапно наклоняется и лбом вжимается в ему плечо. Удивительно ранимый сейчас, он не боится такой откровенности, гораздо страшнее почему-то сделать вид, будто ничего между ними и не было, будто Чонгук ничего для него не значит. Сердца у обоих стучат так, будто только что они вдвоём бежали кросс. Никто не двигается с места, так хорошо наконец ощутить друг друга, быть рядом. Секунда за секундой течёт время, Тэхён недовольно сопит, когда понимает, что пора отстраняться, и, перед тем, как он это делает, его негромкие слова обескураживают и уносят куда-то к седьмому небу: — Я буду твоим процветанием, чтобы ты смог стать опорой для страны.

***

Когда они возвращаются домой, уже темнеет, и до самой ночи они не успеют оказаться наедине ещё раз. Тэхён присоединяется к Иман и готовке с ней ужина для всех, а Чонгук — к странному спору Мишель и Искандера о сырах. — Я всё ещё не понимаю, как можно есть кашу и закусывать её сыром. — Ну салат же едят, кладя туда моцареллу или фету. Чонгук даже не старается быть в разговоре, он слушает вполуха и изредка поглядывает на Тэхёна. Они с Иман о чем-то тихо переговариваются, иногда улыбаются друг другу, она хлопает его по плечу и заботливо дует ему на глаза, чтобы он не плакал от лука, и со стороны они производят впечатление людей, находящихся в своём крошечном мирке. В груди образуется что-то липкое и неприятное — укол ревности как всегда работает вовремя, точно и в цель. Чонгук боится подойти к ним и вторгнуться в это уютное пространство, он там будет лишним, поэтому, давясь этим отвратительным чувством, он лишь молча грызёт себя. И совершенно по-детски обижается на Тэхёна. Но тот, словно почувствовав это, за ужином совершенно не стесняясь, кладёт свою ладонь Чонгуку на колено. Тот сразу спичкой вспыхивает и всячески пытается делать вид, как же ему все равно и как же его это не беспокоит. Ночью они сталкиваются на кухне. Сонный Чонгук спускается, чтобы попить, а Тэхён нашедший единственное тихое место, где он мог бы побыть один, сидит за столом и увлечённо читает. — Привет, — слегка улыбается он. Замёрзший и закутавшийся в плед, Чонгук даже ничего не отвечает. Молча пьёт и плюхается зачем-то на стул рядом. — Чего не спишь? — хриплым голосом наконец он спрашивает. — Бессонница. — Должно быть, здорово иметь больше часов в сутки, — Чонгук укладывает голову на стол, но, чувствуя, как неприятна прохладная поверхность, подкладывает под щёку руки. Тэхён улыбается как-то по-особенному, отчего сразу теплеет в груди. Иман он так не улыбался. Сейчас можно даже представить, что они уже живут вместе и вот, случайно встретившись на кухне, не находят сил отлипнуть друг от друга. — Удобно спать на моей кровати? — ухмыляется по-доброму он. Сон снимает как рукой. И не понятно, как быстро одна лишь фраза, способна привести механизм в действие и дать сердцу биться настолько сильно, что под ним рёбра готовы разойтись, лишь бы оно не долбило так сильно. — Сойдёт, — смущается Чонгук, начиная нервно жевать нижнюю губу от внезапного стеснения и волнения. Тэхён лишь аккуратно поддевает прядь его волос и заправляет за ухо. Так привычно и уютно от этого жеста. А потом он и вовсе поправляет край сползшего пледа, совершенно серьезно при этом уточняя: — Поговорим сейчас? — А есть смысл? — упрямится Чонгук, нахмуривая брови. — Мне пришлось сказать тебе те слова, потому что я себя знаю. Я нечестный, скрытный и на самом деле плохой человек. Тебе оно не надо. Вообще довольно просто умело утаивать информацию от семьи Авин или Мишель, но так не работает с тобой. Каждый раз, когда мы видимся, мне кажется, будто меня грабят. Причём я сам отдаю тебе всё, что у меня есть. Я просто не хочу, чтобы в тот день, когда ты на самом деле узнаешь всё, ты вдруг не посмотришь на меня, как на монстра, — Тэхён избегает зрительного контакта, будто провинившийся котёнок. Ему тяжело это сказать, но уже совсем тихо он добавляет. — Я бы не хотел чтобы ты уходил. Мне просто страшно, что так будет. В своём откровении он сейчас бесподобен. И под этим светом от напольной длинной лампы он бесподобен. И с книгой тоже бесподобен. Сейчас Чонгуку кажется, что все эти слова — какая-то паранойя, не имеющая смысла. Разве можно счесть этого уязвимого человека за монстра? Разве можно оставить его одного? Чонгук внезапно садится на корточки перед Тэхёном. Усталость больше не играет никакой роли. Плед скатывается с плеч прямо на пол. Но и на холод уже все равно. Самое нужное — заглянуть в эти ясные и добрые глаза напротив, чтобы со всей уверенностью решить для себя, что сейчас будет та точка, после которой обоим уже нельзя будет оглядываться назад, теперь только вперёд и бок о бок. — Меня зовут Чон Чонгук. Тэхён непонимающе хмурится. Он смотрит на Чонгука, как на сумасшедшего, пока тот не продолжает: — А вас как зовут? — Не понял. — Ваше имя..? — Допустим, Ким Тэхён. И что дальше? — с полуулыбкой он принимает эту игру. — Ким Тэхён звучит очень приятно. Я рад нашему знакомству. — Что за прикол? — Я просто хочу сказать, что выслушаю тебя и приму всё, что бы там не было. И я постараюсь найти в себе силы остаться с тобой. И я готов знакомиться с тобой заново каждый день, чтобы ты знал, что в моих глазах всегда лишь Ким Тэхён, а не монстр. — Легко сказать. — Так расскажи мне всё. И посмотрим, как я справлюсь с этим. На некоторое время Тэхён задумывается. Он будто бы всё взвешивает про себя, не переставая смотреть в глаза Чонгуку. — Хорошо. Я всё расскажу с самого начала, только сначала встань с пола и закрой дверь.