Make her smile again

      Что осталось от них после войны? Разруха, страх, непонимание куда двигаться дальше, каким станет завтрашний день. Неизвестность. Будут ли они, наконец, свободны? Сможет ли мир принять их, перестать бояться? Куда им идти, что делать? Кем могут стать люди, которые всю свою жизнь учились выживать и убивать? Похожие вопросы витали в мыслях у всех воинов, которые смогли выжить в этой войне.       Леви и Микаса сидели у свежей могилы Эрена Йегера. Того самого, кто стал причиной ужасающей катастрофы, унесшей большую часть жизней мира. Микаса захоронила его прямо здесь, на чужой земле, пока никто не видел. Никто, кроме Армина, которому теперь нет пути домой на Парадиз — ведь он взял на себя бремя героя, уничтожившего титана-прародителя и остановившего Дрожь Земли, а значит, записал себя предателем в глазах элдийцев, оставшихся на острове, и самого капитана Леви, который совершенно случайно приметил ее удаляющийся красный шарф и проследил за ней. Микаса была бесконечно благодарна ему за то, что он здесь.       Боль от утраты невозможно вылечить за одно мгновение, однако не быть одной — уже что-то. Главное, что капитан был рядом. Он говорил ей какие-то слова, смысл которых она не могла уловить, но по убаюкивающей интонации она понимала, что капитан пытается ее успокоить. Слез не было уже давно. Она просто сидела, уткнувшись ему куда-то в область груди, а он просто поглаживал ее по голове. У нее не было сил встать, не было сил даже говорить. Весь мир рухнул прямо на ее глазах, и она теряла над собой контроль. Проще всего было просто умереть, здесь и сейчас.       Леви не мешал ей выражать свои эмоции. Он горевал по своим товарищам не меньше ее, однако сейчас решил побыть сильным. Еще немного. Ради нее. Иначе они вдвоем потонут в своих страхах, и не будет уже никого, кто поможет им выкарабкаться. Он говорил что-то, сам не до конца осознавая что. Какие-то слова утешения, совсем непривычные его языку, продолжали литься, словно поток. Леви и не знал, что ему когда-нибудь придется утешать своего солдата. Но Микасе это наверняка было нужно. Она была сильной слишком долго. Слишком часто ей приходилось худо. Особенно в последние годы.       После коронации Хистории, Эрена будто подменили. Из ребенка с гипертрофированным чувством справедливости он внезапно превратился в холодного и расчетливого человека. Эрен вечно был себе на уме. Наверняка он говорил Микасе гораздо более жуткие вещи, чем раньше. Мысль об Эрене мутила, Леви было неприятно вспоминать об этом отродье. Он предал их всех. Леви не врал себе, он был рад тому, что Эрен мертв, что война, наконец, окончена.       Но для Микасы это было концом.       Смогла же все-таки переступить через себя. Кто, как не Леви, понимал, как тяжело терять последнего близкого человека, особенно, если причина — твоих рук дело. Его мысли прыгали от одной к другой. Бесконечный поток, который невозможно прервать.

***

      Ликующие голоса вдалеке угнетали. Ему нечему было радоваться вместе с ними. Тот относительный мир, который теперь, вероятно, на некоторое время воцарится на земле, вряд ли сможет принести много хорошего в жизнь вечного солдата. Здесь для них нет места. Леви и не ждал от себя других идей. Он не меньше остальных вымотался вечной борьбой против титанов, обернувшейся борьбой против людей. И Эрена. Если он еще раз вспомнит это имя — его точно вывернет. Из размышлений его вытащил женский глухой голос.       — Капитан, что же теперь… как же мы… — Микаса так и не договорила, только шумно выдохнула и прижалась к нему еще сильнее, будто он был единственным, что оберегает ее от падения в бездонную пропасть.       Леви не знал, что ей ответить. Он и сам хотел бы получить ответы на эти вопросы, но они все никак не приходили. Ужас, который они испытали, напрочь отбил у Леви возможность мыслить как капитан. Он понимал, что она ждет его действий, его решений, уже по привычке, но теперь Леви уже не был капитаном, не смел снова приказывать. Он был таким же сломанным войной человеком, которому просто хотелось забыться. Забыться и надеяться на то, что это все пройдет, что это какой-то жуткий кошмар, и он вот-вот проснется где-то за стенами и увидит рядом всех своих товарищей.       Только вот даже стен больше не было.       И находились они не на острове, а на огромном куске земли, который в Марлии называли континентом. И дорогих ему людей было уже не вернуть. Он остался один. Почти. Рядом, такая же разбитая и беззащитная, сидела его бывшая подчиненная с такой же фамилией, как и у него.       Одной лишь силой воли он заставил себя подняться и помог встать Микасе. Ноги ее почти не держали, и ему пришлось поддерживать ее, чтобы она не опустилась обратно на землю. Надо было что-то предпринять, иначе они так и останутся здесь навсегда. Разум Леви немного прояснился, и он начал рассуждать логически. Домой они сейчас совершенно никак не вернутся, хотя хотелось невыносимо. Да и путь туда им наверняка закрыт. Зато теперь они не демоны с Парадиза для Марлии. Теперь оба могут претендовать на звание героев. А вот на острове… Там их окрестят предателями, а скрываться по лесам не было уже ни сил, ни ресурсов. Остался только один путь. Нужно собраться с силами и вернуться в эту ликующую толпу, которая так шумно радовалась жизни, и попробовать затеряться. А там видно будет. Они должны начать новую жизнь, должны хотя бы попытаться, иначе ради чего все это? Ради чего они так долго сражались? Ради чего погибли их товарищи? Явно не для того, чтобы оба скисли сейчас на этих истоптанных гигантами остатках чужой земли. Леви, поддерживая Микасу здоровой рукой, потянул ее в обратную сторону. Она тут же уперлась и запротестовала:       — Нет, только не туда!       Леви прекрасно понимал, что она сейчас чувствует, но он знал, что это им необходимо, и пререкаться сейчас с ней ему совершенно не хотелось. Эта девушка проявляла свой характер даже теперь. Невыносимо.       — Аккерман, нам больше некуда идти. Доверься мне хотя бы в этот чертов раз и не задавай вопросов.       И она доверилась. А что ей оставалось делать? Проще было подчиниться и идти с ним. Опять остаться одной она боялась и предпочла следовать за капитаном.       Того как они уходили никто не заметил, однако теперь, когда чувство радости немного притупилось, товарищи заметили пропажу и искали в толпе знакомые лица. Армин был единственным, кто знал, куда ушла Микаса, однако добраться до нее теперь было невозможно. Его окружила толпа людей, желающих поглядеть на спасителя, и даже высокий Жан не мог разглядеть, стоит ли Микаса рядом с Армином или нет. Капитана также нигде видно не было. Остальные все пытались найти своего командира и Микасу, но безуспешно. Они решили, что их товарищи просто где-то далеко в толпе, и не придали этому большого значения, пока не увидели две маленькие фигурки, приближающиеся к ним со стороны, откуда изначально шли титаны. Жан и Конни тут же бросились им навстречу.       — Микаса, капитан, вы в порядке? — выкрикнул Конни, ближе подбегая к этой странной паре.       — Вполне, — ровным тоном ответил Леви, хотя ни он, ни она в порядке не были.       По ним это было прекрасно видно. Израненный, уже еле переставляющий ноги капитан поддерживал Микасу, которая казалось тоже вот-вот свалится на землю, несмотря на то, что на ее теле было не так уж и много повреждений, в отличие от изрезанной души.       Подоспевший Жан тут же подхватил Микасу, облегчая капитану ношу. Леви не хотелось ее отпускать. Ему казалось, что если она уйдет, то он потеряет ее навсегда, хоть это и было глупостью. Однако, держать Микасу было откровенно больно, и он отпустил.       Толпа быстро успокаивалась, сходило чувство эйфории, и люди стали обращать внимание и на других солдат, одетых также, как и их герой. Этого было достаточно, чтобы приписать их к спасителям от неминуемой гибели под огромными лапами колоссальных титанов. Сначала маленькая кучка людей окружила их, благодаря и радуясь наперебой, постепенно их становилось все больше и вот, «Демоны Парадиза» оказались в центре всеобщего внимания. Откуда-то к ним протиснулся Армин и начал рассказывать о том, кто они такие, откуда пришли и все, что показалось ему важным. Армин всегда знал, что сказать.       Ни Леви, ни Микасе не хотелось быть здесь. Хотелось провалиться сквозь землю, только чтобы уйти от всеобщего внимания. Однако капитан привел их сюда именно за этим, даже несмотря на собственное нежелание находиться в толпе.       Микасе было трудно стоять. Она не понимала, что тут делает и зачем, и почему капитан притащил ее обратно. Соображать упорно не получалось, как она ни пыталась. Все мысли возвращались к тому, что она сделала, или, скорее, чего не сделала.       Она не смогла с ним даже попрощаться. Последний разговор впечатался в память. Тот самый, где Эрен сказал, что на самом деле ненавидит ее. От этого становилось горько, обидно. Непонятно, почему он это сказал, за что? В толпе она стояла уже сама, никем не поддерживаемая, но так и не понимала где находится, словно все было в каком-то тягучем тумане. Снова подступала головная боль — неприятный побочный эффект невероятной силы Аккерманов. Вдруг она почувствовала, как чья-то теплая, мозолистая от бесконечного использования мечей ладонь сжала ее руку. Ее взгляд немного прояснился, и она проследила за тем, чья это была рука. Микаса не удивилась, когда увидела капитана. Никаких чувств выражать не получалось. Внутри только отрешенность. Больше ничего.       Леви, заметив насколько она оторвана от мира, решил сказать ей пару слов, надеясь, что это отвлечет ее от мыслей и хоть ненадолго вернет в реальность, хоть он и понимал, что эта реальность — не то место, куда хочется возвращаться. Он подошел ближе и прошептал так, чтобы его больше никто не слышал:       — Микаса.       Звук имени немножко растормошил ее. Не так часто приходилось слышать свое имя из уст капитана. Это казалось чем-то новым, необычным, и это действительно на мгновение вырвало ее из мыслей о потере.       — Мы очень скоро уйдем отсюда, просто потерпи, хорошо?       Его голос зазвучал необычно мягко и успокаивающе. Ему хотелось верить. В этот раз Микаса не нашла в себе сил ответить, просто кивнула, глядя на него глазами, полными непонимания, едва просохшими от слез.       Какой-то мужчина из толпы предложил найти героям временное убежище и его тут же все поддержали, с большим энтузиазмом обсуждая, в какое же место они теперь могли пойти. Всем этим людям достаточно сильно повезло. До их города титаны добраться не успели, поэтому все их жилища остались целыми и невредимыми. Было не так сложно найти пустующие помещения для защитников. Они были рады чудесному спасению настолько, что были готовы даже пустить элдийцев к себе в дома. Невообразимая щедрость, учитывая многолетнюю ненависть к ним.       Люди уже начали потихоньку расходиться, и небольшая группа энтузиастов отправилась на поиски временного жилища для спасителей. О тихой и мирной жизни речи не шло. Войдя в город, они тут же столкнулись с людьми, в чьих глазах еще проскальзывало неверие, паника, кто все еще считал их дьяволами с Парадиза. Их все еще сторонились и боялись, и явно не были рады тому, что теперь, когда жилья и еды будет не хватать, придется делить с ними и то, и другое. Но никого из солдат, включая капитана, это совершенно не волновало. Сейчас им нужно было только и всего — поесть и уснуть.       Их привели в невысокое приятное на вид здание с привычными каменными стенами и маленькими окнами. Оказалось — местный госпиталь. Сюда уже начали привозить других раненых, и было неясно, как марлийцы планировали поселить их туда, ведь к концу дня, они были уверены — никаких мест в этом госпитале не останется. Элдийцы-то представляли, что значит пережить такую катастрофу. Видимо, жители Марлии настолько отвыкли от поражений и болезней, что даже госпитали им не были особо нужны.       Жан и Конни внимательно разглядывали все. Даже несмотря на то, что они уже бывали в Марлии, этот город все еще был для них новым, их сильно удивляли эти постройки, которые казались им домами из будущего. Пустующие улицы придавали особый шарм этому городу, и радостные солдаты не теряли возможности осмотреть все, что им попадается на глаза. Конни в своей обычной манере громко что-то говорил, а Жан, слушая его вполуха, тупо глядел вперед. Настроение у них, несмотря на всю тяжесть ситуации и усталость, оставалось приподнятым. Чего нельзя было сказать об Аккерманах, следовавших за ними.       Микаса все так же витала где-то в облаках. Но не в приятных воспоминаниях, а скорее в грозовых тучах, вот-вот норовивших выстрелить разрушительной молнией в самую душу. Совершенно безжизненный взгляд. Леви не отпускал ее руки, и его тепло было единственным реальным ощущением. Капитан, подавленный, молча шел за всеми, раздражаясь из-за поведения своих подчиненных. Если бы его рука с оставшимися тремя пальцами не болела настолько невыносимо, он бы точно отвесил им хороший подзатыльник. Основная масса людей отделялась от них, пока они шли к зданию, и к нему солдаты подошли уже в довольно скромном составе из пятерых уцелевших элдийцев и небольшой группки марлийцев, обещавших устроить им ночлег.       Они же провели их в здание и отвели в большое помещение с внушительным количеством коек. Видимо, это была какая-то огромная общая палата. Здесь было довольно уютно, и, несмотря на то, что окошки были маленькими, света в помещении было достаточно, и палата уже окрашивалась в цвета заката. Там уже лежали другие раненые, но место по-прежнему было. К ним подошел еще один человек, видимо, доктор, согласившийся принять их у себя в госпитале. Они о чем-то поговорили с марлийцами, и затем он провел ожидающих ночлега в глубь палаты, где и указал на свободные койки.       — Господа, располагайтесь, я осмотрю вас и окажу посильную помощь, особенно вам, капитан Леви, если я не ошибаюсь, — его голос был приветливым, и изнеможенные солдаты тут же поспешили выполнить то, что сказал им доктор.       — Девушку мы отведем в другое помещение, отдельно от мужчин, пройдемте со мной, — доктор протянул руку к Микасе, но та с невероятным испугом в глазах отпрянула в сторону:       — Нет, я не хочу. Оставьте меня со всеми.       Леви, который все еще стоял с ней и держал за руку, не спеша принять лежачее положение, аккуратно сжал ее ладонь и сказал:       — Мы никуда не денемся. Без мужчин в палате тебе будет проще.       Микаса ничего и слышать об этом не хотела. Перспектива остаться в одиночестве со своими мыслями ужасала ее настолько, что всякие логические доводы были сейчас бесполезными. Она все равно стояла на своем:       — Капитан, мы же во всех походах были вместе, я…       К ним тут же подошел Армин, заметив, что что-то идет не так.       — Пойдем, я тебя провожу, — он взял ее за свободную руку и увел по направлению за доктором.       Ее вторая рука безвольно выпала из ладони Леви. Он перестал ее держать. Внутри Микасы вспыхнуло ощущение, будто ее оторвали от чего-то ужасно важного, но понять этого чувства в полной мере она не могла.       Леви сжал здоровую ладонь в кулак и присел на выделенную для него койку. «Так для нее будет лучше», — подумал капитан, не до конца осознавая, почему ему и самому не хотелось отпускать ее. Они все, наверное, немножко свихнулись за последнее время и особенно сегодняшний день.       Доктор провел их в совсем маленькое помещение с кроватью, столом и маленькой тумбочкой у окна. Здесь было довольно уютно, но Микаса этого не замечала, ровным счетом, как и всего вокруг. Доктор пояснил, что это один из кабинетов в их госпитале, и что комната не совсем предназначена для больных, но ради героини, которая помогла спасти весь мир, он попросил перенести сюда одну из коек, чтобы ей было комфортнее.       Возникла неловкая пауза. Доктор ждал какого-то ответа, но Микаса совершенно не оценила его гостеприимства. Армин самостоятельно поблагодарил добродушного мужчину, видя, что Микаса снова закрылась в себе и не могла или не хотела говорить. Доктор сказал, что для осмотра придет позже, и вышел, предоставив кабинет им двоим.       Микаса самостоятельно дошла до постели и легла, смотря куда-то перед собой. Армину было невыносимо видеть ее страдания. Он прекрасно понимал ее чувства. Ему самому хотелось просто лечь сейчас вот так и не думать больше ни о чем. Ведь он потерял своего лучшего друга и, вероятно, последнего близкого человека. Микаса, все же девушка, и чем старше они становились, тем меньше тем для общения у них оставалось, и, хотя они все еще были хорошими друзьями, но сильно отдалились за это время, особенно, если вспомнить как близки они были в детстве. Однако Армин не мог представить, как бы чувствовал себя сейчас, убей он Эрена своими же руками. Вероятно, так же, как и Микаса.       Армин подсел к ней на кровать, надеясь, что она, возможно, захочет с ним поговорить, но Микаса все молчала. Тогда он заговорил сам:       — Микаса, ты поступила так, как было нужно. Не вини себя. Я думаю, он не хотел бы видеть, как тебе плохо.       Микаса глубоко вздохнула. Если бы Эрен действительно этого не хотел, он бы ни за что не поступил так ужасно. Она понимала, что все сделала правильно. Не могла по-другому. Ее чувства были далеко не так важны, как жизнь всего человечества. Уцелевшие люди явно начнут ценить жизнь совершенно по-другому, и она знала, что благодаря ей люди будут жить, но легче от этого осознания не становилось. Она была одна. Никто, никто не сможет ее понять. Ни один человек в этом госпитале не знает, что на самом деле она чувствует. Никто не сможет разделить с ней полноту той пустоты, что схлопнулась в тот самый миг, когда в ее руках оказалась отрезанная голова самого любимого человека. Теперь она совершенно одна.       Микаса так ничего и не ответила Армину, и он, не зная, что еще мог сделать, просто вышел из небольшого кабинета, так добродушно предоставленного для нее доктором. Ему оставалось только надеяться, что ей станет лучше. Принимать такое всегда тяжело. Армин все еще, хоть и далеко не так ярко, но помнил боль от утраты своих родных и мог понять, как чувствовала себя Микаса, но даже его светлый ум не мог подобрать правильных слов, чтобы ее утешить.       Болевой шок уже давно прошел, и капитан лежал на подготовленной для него постели, стискивая зубы до скрипа, только чтобы не выдавать, насколько сильно болят его раны. Нога, попавшая в пасть титана, горела огнем, боль от колена распространилась вверх и вниз, и казалось, что ее раздробило всю. Раны от взрыва были не в лучшем состоянии. Если бы он спокойно отдыхал где-нибудь в штабе и лечился, то к этому времени ему, скорее всего, было бы уже значительно лучше. Но из-за бесконечной битвы у него не было возможности поправиться, ему приходилось постоянно бороться, и раны не успевали заживать.       Внезапно боль в уже несуществующих пальцах напомнила о себе, и это сводило его с ума. Он мог понять, когда болят конечности, которые у него есть, но чтобы жгло те, которых уже нет… Это было выше его сил. А ведь Эрвин после потери руки шутил, что чем меньше конечностей, тем меньше болит. Тогда они действительно посмеялись над этой шуткой, однако сейчас было уже не до смеха. Леви пытался немного подбодрить себя, думая, что это тоже боевой опыт, что теперь он знал, каково это, терять части своего тела. Но лучше от этого не становилось. Было просто нестерпимо больно.       Доктор дошел до него быстро, и уже при беглом осмотре было ясно, что Леви плох. Ему сменили повязки и бинты и вкололи какой-то препарат, от которого ему стало значительно легче. Ногу зафиксировали и выдали костыль, чтобы ему было проще передвигаться, пока нога была обездвижена. Но как только отпустила физическая боль, сразу же вернулась душевная. Как глупо погибла Ханжи. Из-за какой-то идиотской летающей лодки. Как же невыносимо печально. Но он не мог позволить себе слишком сильно страдать. Теперь он знал, что, хотя все его друзья мертвы, остальные будут жить в лучшем мире, в мире без стен, за который они так усиленно боролись, ради которого сотнями погибали на вылазках. Теперь они знают горькую правду, что титаны — это не самое страшное в этом мире. Самое страшное — сами люди, которых теперь, из-за их же глупости и алчности осталась лишь жалкая горстка.       Потерявшись в своих мыслях, Леви не заметил, как провалился в сон, наверное, в первый раз за очень долгие годы. Леви спал лишь по два-три часа и то, в своем кресле. Проснулся же он, лишь когда персонал госпиталя пришел к нему с утренними лекарствами и завтраком.       Он осмотрелся. Остальные кровати были пусты.       Медсестра, заметив замешательство пациента, тут же объяснила ему, что все завтракают в больничной столовой, но его не стали поднимать на ноги — травмы слишком тяжелые. Но несмотря на всю приветливость медсестры, Леви по своей привычке огрызнулся, высказывая что-то вроде того, что он чуть ли не войну выиграл с этой чертовой сломанной ногой, и сам же на ней сюда пришел, и что он способен встать и пойти ко всем, но как только оперся на больную ногу, тут же пожалел о том, что вообще появился на свет. Боль пронзила все тело, и он сразу же опустился обратно на постель, скривив лицо. Медсестра тут же начала причитать о том, как необходимо сейчас соблюдать постельный режим и, если ему действительно нужно встать — ни за что нельзя опираться на больную ногу. Как будто он сам теперь не понял.       Медсестра ушла, оставив симпатичный деревянный поднос с его завтраком и препаратами. И где только они взяли такой красивый предмет, если постоянно находились в состоянии войны с другими империями? Как и ожидалось, ничего приятного на подносе не оказалось. Лишь больничная безвкусная каша да кружка уже порядком остывшего чая. По вкусу казалось, что его варили не из чайных листьев, а из каких-нибудь старых тряпок, но глоток этой дряни немного взбодрил, и Леви решил, что пить такую гадость ниже его достоинства. Он отставил кружку и принялся за кашу, по вкусовым качествам не уступающей чаю.

***

      Последующие несколько дней прошли в бесконечных врачебных осмотрах, процедурах, приемах лекарств и множестве других неприятных вещей. Больничные завтраки, обеды и ужины, были необходимы только чтобы утолить голод. Ужасный вкус еды потрепал дух капитана, и он просто терпел все, что с ним происходило. Даже Конни и Жана, которые пытались его хоть как-то растормошить. Он завидовал тому, с какой легкостью они вошли в новый мир, будто бы и не потеряли ничего. И никого. Но это было неправдой. Видимо, эти молодые засранцы просто были гораздо более живыми, нежели он сам.       Через пару дней его раны перестали так сильно болеть. Леви уже начал ходить на обеды со всеми, хотя и при помощи костылей, но так ни разу и не заметил там Микасы. Он думал, что ей, как и ему, приносят еду, и не пытался слишком много об этом думать. О ней позаботятся, и это главное. Сейчас ему нужно было хоть раз в жизни уделить время себе. Не хотелось выходить из этого здания инвалидом.       И все шло очень хорошо, до тех пор, пока Армин не рассказал ему, как все обстоит на самом деле. Леви узнал, что состояние Микасы ухудшалось с каждым днем. Ее раны были совсем несерьезными, но вот уже пару дней она совсем не ела, отказывалась вставать с постели и говорить с кем-либо.       Снаружи казалось, будто Леви все равно, будто эта новость его не касалась. Он как обычно только взглянул на Армина исподлобья и вернулся к своим делам. Однако внутри его сердце пропустило удар, когда он услышал об этом. Он помнил, в каком состоянии оставил ее, как она не хотела уходить, что есть сил держась за его руку. Что же с ней случилось?       Леви не хотелось так быстро это признавать, но даже несмотря на то, что несколько дней он будто бы и не вспоминал о ней, однако это было ложью. Он думал о том, как там она, стало ли ей лучше, начинает ли радоваться новому миру так же, как Конни и Жан, однако пойти к ней и самому посмотреть Леви так и не решался. Это казалось лишним, незначительным. Кем он был для нее?       Армин разочарованно поднялся из-за стола и с тяжелым вздохом решил, что делать ему здесь нечего. Сам не понял, зачем было нужно говорить о Микасе капитану. Глупо было рассказывать, что он мог сделать? Да и вряд ли его особо волновала ее дальнейшая судьба.       — Отведи меня к ней.       Армин снова повернулся к капитану. Леви встал и был готов идти, даже не доев свой обед. Армин лишь молча кивнул, и внутри радуясь тому, что он все же не ошибся, обратившись к капитану, повел его к той небольшой каморке, которую выделили для Микасы. Доведя его до двери, Армин все же решил уйти. Ему нечего здесь было делать. На него Микаса не реагировала точно так же, как и на других. Осталось лишь понадеяться на то, что новое лицо немного ее взбодрит.       Леви постучал. Ответа, как и ожидалось, не последовало. Он приоткрыл дверь и заглянул внутрь. Микаса лежала на постели, лицом к стене, свернувшись калачиком, и выглядела крайне несчастной и истощенной. Сколько Армин сказал, она не ела? Пару дней? Сколько же она не ела на самом деле? На этот вопрос ответ могла дать только сама Микаса, если, конечно, пожелала бы говорить. На тумбочке у окна стоял уже почти совсем холодный обед. Значит, еду ей действительно приносили.       Леви осторожно присел к ней на кровать, и тихо позвал ее.              — Эй, Микаса.       Она тут же резко повернулась на его голос. Леви мельком оглядел ее. Было непонятно, напугал он ее или просто удивил.       Микаса тупо уставилась на него. Лицо ее выглядело совсем исхудавшим, и Леви было неприятно смотреть на то, как увядает второй по силе воин человечества. Леви обдумывал, что ему сделать дальше. Ему хотелось прикоснуться к ней, но он не знал, стоит ли. Да, сразу после «победы» они сидели на могиле Эрена, и его совершенно не смущало то, как она прижималась к нему тогда.       Однако, сейчас все иначе. Он не мог точно сказать, как теперь Микаса отнесется к тому, что он ее коснулся. Да то, что случилось там — совсем не сложно понять. Шок и желание быть рядом хоть с кем-нибудь. Он знал это чувство слишком хорошо, и поэтому не решался коснуться теперь, боясь, что это может ее оскорбить, задеть или даже испугать. Она казалась ему такой крошечной и беззащитной в такой позе, даже несмотря на то, что Микаса на самом деле была сильно выше него.       — Капитан? Я думала… Я думала, что вы больше ко мне не придете, из-за… ну… того что случилось, на поле.       По ней было видно, насколько она смущена своими словами, своим внешним видом, однако теперь Леви понял, что она тоже не знает, как думать о том, что с ней там произошло. Микаса, оказывается, ждала его. А он даже и не подумал зайти к ней за все эти дни. Не будет же Леви теперь рассказывать ей о том, как много о ней думал. Это было бы просто глупо.       — Тебе нужно поесть, — все, что он смог выдавить из себя. Леви тут же понял, как глупо было говорить именно это. Микаса явно ждала чего-то другого. Она боялась, что его больше не увидит, а он не мог ничего толком сказать.       — Я не хочу.       Снова она показывает свой характер. И даже в таком разбитом состоянии она спорит с ним. Невероятно.       — Не заставляй меня насильно кормить тебя.       Микаса села на кровати и весь ее вид говорил, насколько она недовольна его словами. Хотя ей действительно очень хотелось его увидеть. То, какое влияние он на нее оказывал, было необъяснимо. Ей было с ним так… спокойно. Все это время Микаса ждала его, но он так и не приходил. А в ее мыслях постоянно роились страшные картины последних событий, и не было никого, кто мог бы хоть немного отвлечь ее.       Конечно, и Армин, и Жан, и Конни заходили к ней, но ей было не до них. Она даже не знает точно, когда к ней заходил кто-то последний раз. Микаса сама всех оттолкнула своим жалким видом и молчанием. Но капитан все же пришел. Он снова сидел здесь и командовал, как и положено ее командиру. И было сложно это признать, однако есть ей хотелось ужасно. Только вот сил на это не было. Казалось, возьми она хоть что-нибудь в рот, ее тут же вывернет.       Леви дотянулся до тумбочки и взял с нее что-то отдаленно напоминающее жидкий суп. Он все еще был немного теплым, и есть его будет не так мерзко. Леви уже зачерпнул немного супа ложкой и поднял над тарелкой.       — Если будет нужно, я волью это в тебя силой.       — Мне тошно, даже от вида еды, сэр.       Леви не выдержал такой наглости, поэтому ложка с супом, чудом не расплескавшаяся по всей постели тут же оказалась у рта Микасы. Подумать только, он пришел кормить солдата. Какой бред.       — Открывай рот и ешь, — мягкие нотки голоса куда-то исчезли, остался лишь приказной тон, к которому Микаса так привыкла. То ли от неожиданности, или же по привычке, она открыла рот и проглотила первую ложку супа. Рвотные позывы начали подниматься вверх по горлу, но она сдержалась. Капитан тут же всунул ей ложку в руки и поднес тарелку поближе.       — Я буду сидеть здесь, пока ты не закончишь. А затем отведу тебя в душ, от тебя несет как от помойной ямы.       Уголки губ Микасы немного приподнялись. Хоть капитан и говорил жестко, но забота чувствовалась в каждом его действии, и ей было так приятно от того, что он не забыл про свою подчиненную. Она действительно отвлеклась от своих мыслей, которые наверняка свели бы ее в могилу через день-другой. Капитан же вдруг понял, что в первый раз за очень долгое время видит, как Микаса несмело улыбается, и не смог не улыбнуться ей в ответ.       Она быстро покончила с супом и, поставив тарелку обратно на тумбочку, посмотрела ему прямо в глаза. Но всего лишь на секунду. Ее взгляд тут же потускнел, и блестящие всего мгновение назад серые радужки снова подернулись туманом.       — Вы теперь снова уйдете? Как и все до вас? Это сейчас кажется, что я еще кому-то нужна…       Ее глаза начали наполняться слезами. Ее будто бы подменили, ведь еще минуту назад Микаса смогла выдавить из себя улыбку. Неужели она так сильно боится остаться одна?       — Сначала ты почистишь зубы, а затем мы с тобой поговорим, грязнуля.       Несмотря на то, что на лице капитана читалось хорошо скрываемое отвращение, голос отдавал заботой и теплом. Он тут же встал, стараясь не опираться на больную ногу, и, протянув Микасе здоровую руку, помог подняться и ей. Она уже не сопротивлялась.       Вскоре они вернулись в ее маленькую комнатку. Говорить было неловко, и Микаса просто села на кровать, ожидая каких-то слов от капитана.       Он и сам не знал, что должен ей сказать, но чувствовал, что она чего-то ждет. Женщины никогда не были для капитана загадкой, только вот Микаса носила ту же фамилию, что и он, и это означало, что ее будет не так уж и просто раскусить.       — Если ты придешь на ужин вместе со всеми и больше не будешь отказываться от еды, то я буду приходить к тебе каждый день, уговор, Аккерман?       Ее глаза тут же засветились. Она впервые за все это время была по-настоящему рада что-то услышать. Конечно, Микаса ужасно хотела видеть капитана чаще, однако попросить об этом как-то побоялась, не зная, как он отреагирует на ее странную просьбу. И она была благодарна ему за то, что он и сам догадался о ее мыслях, и ей не пришлось признаваться.       — Уговор, — она протянула ему свою исхудавшую руку и немного покраснела. Жать руки у них было принято, однако, учитывая то, что капитан и сам пару раз подавал ей руку, это не станет чем-то страшным, правда?       — А теперь будь хорошей девочкой и не заставляй своих друзей переживать за тебя, — произнес Леви и, легонько потрепав ее по голове, вышел из комнаты.