Make her smile again

      Солнце уже подкрадывалось к горизонту, подсказывая, что скоро придет медсестра и позовет на ужин. Последнее время Микаса отказывалась вставать, и недовольная женщина приносила ей еду прямо в комнату. Видимо, так у них не было заведено, и если ты в состоянии подняться с постели самостоятельно, то тебе следовало идти в общую столовую. Однако, Микасу никто не трогал. Видимо, статус героини на войне позволял ей получать небольшие поблажки.       Через некоторое время все та же медсестра пришла бы снова, теперь уже чтобы забрать посуду, однако увидела бы нетронутую еду. Женщина как обычно стала бы уговаривать Микасу съесть хоть что-нибудь, обязательно прочитала бы наставление, что голодать очень вредно для желудка, и вообще можно исхудать и ослабеть. Но Микасу это совсем не волновало. Что с того, что она ослабеет? Теперь не было смысла быть сильной. Теперь вообще не было смысла быть. И если отказ от еды поспособствует ее уходу, то пускай. Ей уже было все равно. Медсестра даже пыталась как-то надавить на совесть Микасы и говорила о том, что теперь еды хватает не всем, и это благо, что для них находят такую стряпню, и что выбрасывать ее означало просто так, бессмысленно, оставить голодными других людей. Микаса не могла понять, правда ли с продовольствием стало туго, или же это говорилось, чтобы заставить ее есть. Скорее всего это было ложью. Микаса не верила, что нетронутую еду нельзя передать тем самым голодающим.  И если таковые действительно были, Микаса ведь только оказывала им услугу, отказываясь от своей порции, ожидая, когда ей уже не нужно будет ничего приносить.       Причитающая медсестра затем забирала еду, не слыша от Микасы ни слова, и выходила. Когда темнело, появлялся доктор и осматривал ее несерьезные травмы. Пара-тройка сильных ушибов прошли бы уже давно, питайся она как положено, однако, теперь ее телу просто не хватало сил, и огромные болезненные синяки все не желали пропадать с ее кожи. Доктор так же читал ей нотации о вреде такой бессмысленной голодовки, но все было бесполезно.       Лекарств ей никаких не давали — не было необходимости, ведь простые обезболивающие не могли заглушить душевной боли. Конни, Жан и Армин тоже заглядывали к ней каждый день. С ними она тоже не желала разговаривать. О чем ей было говорить с ними? Жан и Конни наверняка вернутся домой и заживут нормальной спокойной жизнью, ведь им есть к кому вернуться. Армин наконец-то заполучил свою дорогую Энни, и теперь уже она приходила навещать его в больницу. Микаса видела, что даже несмотря на то, что Армину тоже было тяжело потерять лучшего друга, он справлялся с утратой гораздо лучше нее. Микаса решила, что нет смысла тянуть его за собой в пучину горя и отчаяния, поэтому просто игнорировала его попытки общения с ней. Он тоже начнет новую жизнь, ему тоже есть ради чего жить. У нее же не осталось ничего.       Нет, друзья ее не бросали. Даже то, что она отказывалась с ними говорить, не останавливало их, и они приходили снова и снова, но Микаса была уверена — когда-нибудь им надоест это бесполезное занятие, и она, в конце концов, останется одна. Единственным, кто так и не появлялся на пороге ее крохотной комнаты, был капитан Леви. Это удручало еще сильнее. Микаса не знала причины, как и того, что с ним вообще происходит. Идет ли он на поправку? Когда она видела его в последний раз — Леви был очень плох, хоть и не показывал этого. Однако Микаса была достаточно проницательной и сообразительной для того, чтобы понять, что его травмы были серьезными и болезненными, и что сейчас ему во много раз труднее, чем ей.       Капитан был единственным, кто пришел к ней, когда она нуждалась в этом больше всего, он поселил в ней надежду на будущее — и исчез. Еще один такой удар она не могла перенести. Сначала Микаса еще пыталась убедить себя в том, что ему тоже нужно время на то, чтобы его состояние улучшилось, что ему нужно подлечиться, и тогда он обязательно ее навестит, однако дни шли, но его все не было. С чего она вообще подумала, что Леви интересно узнать, как у нее дела? Возможно, он уже давно уехал отсюда и никогда больше про нее не вспомнит. Но надежда теплилась. Ведь он был их капитаном. Леви всегда заботился о них, хоть и проявлялась эта забота в крайне необычных формах. Он был тем человеком, который казался ей достаточно сильным, чтобы вытянуть ее отсюда. И это эгоистичное желание никак не уходило. Неужели она настолько нуждается в помощи человека, который просто привел ее сюда? Ничего больше. Чего она ждет и на что надеется, понять не получалось. Эти терзания перебивались мыслями о гибели Эрена, и тогда становилось совсем тошно.       Почему все не могло обернуться по-другому? Почему Эрен не захотел просто поговорить, объяснить все? Они бы обязательно нашли решение. Почему он выбрал такой ужасный путь? Он ведь не хотел умирать, точно не хотел. Они могли бы убежать с ним куда-то далеко, где их никто и никогда не нашел бы, прожили бы вместе их оставшиеся годы, тихо и спокойно.       Но мечтам Микасы было не суждено сбыться. Она потеряла Эрена задолго до злополучного дня. Кругом разруха и смерть, и причиной является она. Микаса не смогла убедить его, что путь, который он избрал, — неверный, разрушительный, ужасный. Это не было дорогой к свободе, эта тропка вела лишь к боли и страданиям. Им не нужна была свобода. Им нужен был мир. В своих размышлениях Микаса проводила в больнице день за днем, ожидая, когда наступит конец ее бесполезной и жалкой жизни.       Но капитан Леви появился на ее пороге. Она и не думала, что его появление настолько сильно повлияет на нее, ведь уже даже и не надеялась увидеть его снова. В тот момент, Микаса снова почувствовала себя где-то в замке посреди леса, когда все ее друзья еще были живы, и единственными их врагами были титаны. Показалось, будто она просто приболела, и капитан пришел отчитать ее за то, что отряд будет вынужден выдвигаться без нее, без одной из сильнейших. А она бы только слушала его грубые высказывания и понимала, что он всего лишь беспокоился за жизни своих людей. Сложно назвать те времена чудесными и уж тем более беззаботными, однако тогда Микаса еще была счастлива. Все рассыпалось, столкнувшись с реальностью, но теперь в ней снова затеплилась какая-то надежда. Уж если капитан нашел в себе силы побеспокоиться о ней в такое время, то Микаса тоже сможет найти в себе силы позаботиться о себе.       Как она и обещала, к вечеру Микаса привела себя в более-менее приличный вид и, сменив больничную рубаху на другую, чистую, которую не так давно принесла удивленная такой внезапной перемене настроения Микасы медсестра, отправилась на ужин. Нельзя было сказать, что она чувствовала себя сильно лучше, все те же мрачные мысли продолжали роиться в голове, но сейчас Микаса могла хотя бы подумать о чем-то другом, отвлечься ненадолго.       К тому же, ее уговор с капитаном нарушать было ни к чему. Он ее понимал, Микаса чувствовала это. Другие, даже если и пытались осознать, что с ней происходит, просто не могли понять, потому что не пережили то, что пережила она. А капитан мог. Он сам прошел через многое, может даже через что-то гораздо более ужасное, чем она. Его слова утешения не казались простыми звуками. В них чувствовался смысл и его глубокие переживания, старательно скрывающиеся за вечной маской равнодушия на лице. Ей нужны были его слова. Если он не сможет ей помочь, то не сможет никто. Время, конечно, лечит, но доктор из него совсем никудышный, и ждать облегчения всегда приходилось очень долго, порой даже слишком долго, и для Микасы ожидание становилось нестерпимым. Дожидаться облегчения было настолько сложно, что казалось, что, когда оно все же придет — будет уже слишком поздно. Будет некого лечить.       Когда Микаса пришла в общую столовую, почти все места были уже заняты. Она огляделась. Знакомых лиц видно не было. Их, элдийцев, здесь было всего лишь пятеро, и заметить их в толпе незнакомых людей было непросто. Она растерянно оглядывалась по сторонам. Помещение было совсем небольшим, но видимо, сама больница была достаточно большой, чтобы вместить столько пациентов.       — Микаса?! — чей-то удивленный голос позвал ее по имени.       Разобрать в шуме столовой чей это был отклик получалось довольно плохо, она обернулась и увидела перед собой Конни, быстро приближающегося к ней.       — Глазам своим не верю, ты все же решила выползти из своей норы?       — Балбес! Не приставай к ней, пускай сначала поест, потом будешь ее расспрашивать, — сказал подошедший к ним Жан, отвешивая Конни подзатыльник.       Они с широчайшими улыбками направили Микасу к столу, на котором уже находился ее скромный ужин, очень шустро поданный кем-то из ребят: запеченный картофель и какой-то то ли овощ, то ли фрукт. Такого она еще никогда не видела. У этого неизвестного нечто была странная изогнутая форма, а цвет — ярко-желтый — не внушал доверия.       Микаса огляделась по сторонам. За столом были только они втроем, ни Армина, ни капитана видно не было. От вида еды все еще мутило, но Микаса обещала поесть, и, хотя Леви поблизости нигде не было, что-то ей подсказывало, что обещание выполнить стоило. Она покрутила в руках странный овощ-фрукт, не до конца понимая, можно ли это есть, и как это делается. Внезапно на нее нахлынуло смущение. В Марлии, вот так, предоставленная сама себе, она все-таки впервые, и до этого момента на разные незнакомые предметы почти не обращала внимания, но так напрямую Микаса с ними еще не сталкивалась.       Уже уплетающие свои порции еды Жан и Конни увидели замешательство Микасы и переглянулись. Жан понял, что она не знает, что держит в руках, и решил сам объяснить. Наверняка, к тому моменту, как ей приносили еду, фруктов уже не оставалось, вот ей и не приходилось встречаться с этим.       — Это банан, — произнес Жан, поднимая фрукт повыше, чтобы Микасе было удобнее смотреть на него. — Его нужно почистить вот так…       Он начал раскрывать его от конца к основанию, обнажая белую мякоть. За столом поднялся приятный сладкий аромат, и Микасе впервые захотелось что-то попробовать. Все же, несмотря на ее отвратительный настрой и какой-то фанатичный отказ от еды, есть хотелось очень сильно. Жан передал ей уже очищенный наполовину банан с кожурой у основания, чтобы ей было удобно его держать. Микаса взяла его и, на всякий случай понюхав еще раз, откусила маленький кусочек. Фрукт оказался на удивление мягким и сладким. Ее глаза расширились от удивления, и от того, чтобы не смять весь банан в один укус, ее удерживало лишь то, что друзья сидели прямо напротив и наблюдали за тем, как она ест.       — Съешь сначала картошку, оставь самое вкусное на потом, — сказал Конни, который уже знал, что эта картошка на вкус как вся остальная больничная еда — пресная и неприятная, и уж лучше уйти из-за стола с чувством сладости во рту, чем с этим.       — Отвали уже от нее, пусть хоть что-нибудь съест, — недовольно проворчал Жан, который неровно дышал к Микасе и сильно беспокоился за нее, однако его попытки завладеть ее вниманием так и не увенчались успехом. Даже та поддержка, которую он пытался ей оказать, была отвергнута на корню, когда Жан, придя к ней в импровизированную палату получил лишь жесткое «уходи». Теперь он смотрел на ее исхудавшее лицо и на то, насколько она уменьшилась в размере за эту неделю и не мог понять, почему Микаса решила все-таки появиться здесь. Он еще не знал, что на ее решение повлиял не кто иной, как сам капитан.       Ни Леви, ни Армина все еще нигде не было, и Микаса подумала, что они просто придут позже, однако все уже начали расходиться, но никого из них высмотреть она не сумела. Микаса так и не смогла заставить себя нормально поесть и ограничилась только этим странным сладким и мягким фруктом. Но и это было уже подвигом для нее, ведь до этого момента Микаса вообще ничего не могла есть. Да и тот суп, который капитан почти влил в нее, заглотила скорее из желания угодить, чем из-за чувства голода. Тошнота так и не прошла, и ей лишь оставалось надеяться, что банан вместе с супом все же останутся в ее желудке. Не хотелось бы, чтобы ее старания пропали зря.       Жан и Конни яро обсуждали что-то за столом, но Микаса их не слушала. Она все так же находилась где-то в своих мыслях и даже не пыталась уловить суть разговора, не говоря уже о том, чтобы в нем участвовать. Она могла бы вставить пару слов, но не хотелось. Наверное, товарищам и без того спокойнее — она хотя бы поела.       Когда в столовой кроме них осталось всего несколько человек, Микаса поняла, что ждать капитана и Армина уже нет смысла. Она молча встала из-за стола и повернулась к выходу.       — С тобой все в порядке?       Жан тут же вскочил из-за стола и быстро оказался рядом с ней. Он положил ей руку на плечо, останавливая ее на полпути, и посмотрел прямо в лицо, пытаясь считать его выражение. Его вид был крайне обеспокоенным, и Жан явно был готов помочь, если было нужно. Микаса лишь дернула плечом, пытаясь скинуть руку Жана, однако сил на это ей не хватало, и движение получилось слишком ленивым, чтобы понять, что же она на самом деле хотела сделать. Стало ясно, что и Жан не понял намека.       — Все в порядке, я хочу побыть одна.       Одной ей быть совершенно не хотелось, но еще больше не хотелось находиться сейчас в компании кого-то из этих двоих, и тем более в компании из них обоих. И нет, она все еще дорожила своими товарищами, просто… сейчас было не время.       Микаса сильно расстроилась из-за того, что капитан так и не появился на ужине, хотя сам просил ее прийти. Честно сказать, Микаса появилась здесь, только чтобы он выполнил свою часть уговора, и теперь ей было обидно, что ее так ловко обвели вокруг пальца. Да, Леви обещал прийти к ней, если Микаса появится на ужине, но как он узнает, что она тут действительно была? В Микасе начало пробиваться чувство негодования и какой-то злобы, обиды на такое пренебрежение ее эмоциями, поэтому она просто желала остаться одна, чтобы никто не мешал ей и дальше копаться в себе. С чего она вообще решила, что капитану есть до нее дело? Нет уж, больше она не станет никому доверять. И, хотя обман был совсем безобидным, скорее даже ей на пользу, такого простить она не могла. Слишком многое случилось, и ранить ее снова было очень легко.       Не поддаваясь на ее уловки, Жан и Конни проводили Микасу до небольшой палаты, по дороге высказывая как ей повезло, что для нее выделили целое отдельное помещение, и ей не приходилось мириться со всеми прелестями огромной комнаты, забитой мужчинами. Однако сама Микаса счастливой себя не считала. В таких условиях, даже если бы на нее сейчас свалилось все, о чем она мечтала, Микаса и не заметила бы этого, смотря на мир через призму боли и негодования. Она даже не попрощалась с ребятами и, зайдя в комнату, просто захлопнула за собой дверь, не думая об этом слишком много. Обида, вот все, что она сейчас чувствовала.       Когда совсем стемнело, снова пришел доктор. Осмотрев ее, он не заметил никаких улучшений, однако похвалил ее за то, что, со слов медсестры, она все же встала и самостоятельно пошла на ужин, ведь сейчас для нее было необходимо хорошо питаться, чтобы ее состояние не ухудшилось. Не хватало еще выйти из больницы в худшем состоянии, чем она сюда прибыла.       Чуткий доктор действительно хотел помочь, даже не зная ее истории. Но он видел ее страдания и пытался всеми возможными силами их облегчить. Получалось пока плохо, но он был уверен, что когда-то такая тактика точно сработает. Выписывать ее, пока она не перейдет в более жизнеспособное состояние, он точно не станет.       Доктор ушел, снова оставив Микасу наедине со своими мыслями.       Как интересно работает человеческое сознание: сейчас Микаса как никогда окружена заботой и вниманием, но она этого не видит, не чувствует, не замечает. Как будто этого и нет, как будто все оставили ее и никому нет до нее дела. Микаса так и осталась лежать в постели, твердо решив, что больше она отсюда не поднимется, и пускай ее выносят отсюда вперед ногами, теперь ей уже все равно.       Дверь скрипнула.

***

      Жан и Конни, вернувшись с ужина тут же начали обсуждать произошедшее. Их койки находились довольно близко к той, на которой обосновался капитан, и он смог легко подслушать их разговор. Черт побери, он и забыл о том, что должен был прийти на ужин. Сам он ел довольно мало, особенно сейчас, когда почти никакой физической нагрузки выполнять не приходилось, поэтому просто-напросто не пошел. На него внезапно накатило почти непривычное чувство вины. Он представил, как глупо должно быть почувствовала себя Микаса, оказавшись одна в новой для нее обстановке, но был польщен тем, что она послушалась его. Видимо, его авторитет все же имел какой-то вес в ее голове. Однако теперь ему необходимо было придумать какую-нибудь правдоподобную историю о том, почему он не пришел. Не мог же он прямо сказать, что забыл про нее.       Это ее точно добьет, подумал Леви и решил, что лучше всего сейчас поскорее оказаться в ее палате, а что-нибудь вразумительное он придумает по дороге. Даже представлять не хотелось, что эта девчонка могла себе напридумывать за последний час.       Не понимая, почему ее состояние его вдруг беспокоит настолько, что он на ночь глядя готов на костылях тащиться в другой конец госпиталя, Леви поднялся с кровати, опираясь на свой костыль, и так быстро, насколько позволяла ему его капитанская прыть, отправился к уже известной ему двери.       Леви посчитал, что зайти можно будет и так. Был абсолютно уверен, что даже если и будет ждать ответа по ту сторону двери, то он все равно его не получит. Войдя в темную комнату, в которой Микаса даже не стала зажигать лампу, Леви приметил ее плохо различимый силуэт, свернутый калачиком. Даже в темноте он видел, насколько она тонкая, и это настораживало его. Сейчас Леви надеялся лишь на то, что Микаса все еще желает принимать его помощь, иначе это могло плохо кончиться. Простить себе то, что он обманул доверие своего солдата Леви бы не смог. Особенно, если этот солдат пытается умереть от голода.       — Эй, Аккерман, — произнес он своим тихим, вкрадчивым голосом, надеясь, что она не погонит его теперь, когда он не оправдал ее ожиданий. Леви не до конца понимал, почему ему так хотелось ей помочь. Возможно, потому что отчасти капитан видел в ее горечи свою. Конечно, она уже не ребенок, чтобы оберегать, и все в этом роде, однако даже Леви признавал, что те потери, которые она понесла, может пережить не каждый взрослый, и что кроме командира ей некому подставить свое плечо. Парни были слишком молоды и неопытны, не смогли найти подход. Казалось, Микаса просто-напросто доверяла ему больше, чем им. Не получив никакого ответа, Леви продолжил:       — Я обещал прийти, если ты сходишь на ужин и поешь, — с этими словами он опустился на койку, на которой свернулась Микаса, выражая твердое намерение оставаться здесь.       — Откуда вы знаете, была я там, или нет.       Значит все-таки это ее обидело. Леви глубоко вздохнул. Снова придется подбирать нужные слова так, чтобы не расстраивать ее еще больше, хотя и оправдываться перед ней он не должен был. Он никогда не умел обращаться с речами так же хорошо, как Эрвин, но стоило попытаться. Микаса хотя бы не устроила ему игру в молчанку, это уже по-своему хорошо. Леви даже великодушно не будет обращать внимания на ее недовольный и пренебрежительный тон. Для нее наступили трудные времена, и он готов простить ей такое отношение к себе. Хотя бы до тех пор, пока она не придет в чувства. Отчитает потом. Если почувствует, что еще имеет на это право. Кем он теперь был для нее, если не капитаном?       — Скажем так, я тебе доверяю, у нас же был уговор.       Микаса все еще лежала свернувшись калачиком, мечась между обещанием самой себе никому больше не верить, и тем, что капитан все-таки сдержал свое слово. Сейчас она словно капризный ребенок не хотела признавать, что теперь ее обида была глупой, и молчание приведет лишь к тому, что капитану тоже надоест с ней возиться, и тогда она точно останется одна. Эта мысль в который раз повергла ее в ужас, и Микаса заговорила:       — Простите.       — Все в порядке.       Леви уже не думал о том, насколько неправильно касаться своих бывших подчиненных, и осторожно провел своей ладонью по предплечью, успокаивая Микасу, словно говоря, что он рядом. Она заметно напряглась, почувствовав его прикосновение, но тут же расслабилась.       — Я не знаю, что будет дальше, — прошептала Микаса.       — Никто этого не знает.       — У всех есть какая-то цель, мечта, а я… У меня ничего нет. Вы же понимаете о чем я, да? — Микаса поднялась, и теперь села на кровать, поджав под себя ноги, с надеждой поглядывая на капитана.       Леви отлично ее понимал. Они другие. Они всю свою жизнь посвятили защите человечества. Им больше не к чему стремиться. Он тоже думал об этом. Когда-то он подслушал разговор их троицы — Эрена, Армина и Микасы о том, как они очистят мир от титанов, как смогут выбраться за стены и увидеть море. Такая наивная и почти детская мечта. Как быстро она разлетелась на куски. Ему было крайне жаль Микасу. Еще тогда он понял, что эти трое, несмотря на все ужасы, способны мечтать. Леви видел, что теперь она потеряла цель существования.       Ему было проще, он никогда не считал, что в его жизни был хоть какой-то смысл. Рожденный по чистой случайности и по такой же случайности выживший, Леви давно перестал верить, что можно найти смысл хоть в чем-то. Но нужно было сказать ей что-то, что ее приободрит. В таких речах он не был силен, но попытаться стоило.       — Мы сами наделяем жизнь смыслом, и даже если сейчас кажется, что все пошло к чертям, то через некоторое время ты поймешь, что все было не так плохо.       Микаса издала истеричный смешок. Что же может быть хуже, чем это? И что хорошего сможет она найти во всем случившемся спустя время? Это звучало настолько абсурдно, что Микаса даже не нашлась что ответить.       Эмоции нахлынули с новой силой, и она, с того дня не проронив ни слезинки, снова расплакалась, будто бы это могло решить хоть одну ее проблему.       Леви не был силен в утешениях, особенно, если дело касалось женщин. Он растерялся, не зная, что сделать. Кажется, за всю его жизнь у него никогда не было настолько сильной эмоциональной связи с кем-то, чтобы ему хотелось утешить этого человека. Однако Микаса действительно была другой. Она словно отражала его самого во всем — от невообразимой упрямости до почти сумасшедшей самоотверженности. Ему казалось, что, помогая ей, он сможет помочь и самому себе, поэтому решил позволить жестам сказать все за него.       Леви обхватил ее за талию здоровой рукой и притянул к себе, в который раз примечая, насколько легкой она стала, второй рукой поглаживая ее по голове, в надежде, что это хоть как-то облегчит ее состояние. Микаса уткнулась в его грудь, как в тот день, и Леви понял, что действительно нужен ей.       Леви не хотелось снова привязываться к другому человеку. После смерти Эрвина и Ханджи он пообещал самому себе, что больше никогда не причинит себе подобной боли. Однако война кончилась. Смерть больше не шла за ним по пятам, и шанс на нормальную жизнь все же был, хотя ни он, ни Микаса не могли себе этого представить. В этот момент капитан понял, что если она останется одна, то точно пропадет. И по какой-то неизвестной ему причине, Микаса тянулась не к своим товарищам, не к другу детства, а к нему. И он не был против. Ему еще не приходилось заботиться о ком-либо, помимо его старых, давно мертвых друзей — Фарлана и Изабель. Да и они во многом были сами по себе.       Тепло чужого тела согревало, и Леви слушал ее тихие всхлипы, все еще крепко прижимая Микасу к себе. Зачем он это делал? Все равно рано или поздно они поправятся, Микасе станет легче, и ему тоже. Они разойдутся, снова став друг другу совсем чужими. Стоило ли привязываться на такой короткий срок? В раздумьях он уже хотел отпустить ее. Снова провести между ними черту, напомнить себе, что они друг другу никто, но Микаса, всхлипывая, произнесла то, что заставило его принять окончательное решение.       — Капитан, мне так страшно…       Проклиная про себя это чуждое наваждение, желание помогать и оберегать, Леви, все еще поглаживая Микасу по мягким волосам, тихо произнес:       — Я рядом, и я не оставлю тебя одну, хорошо?       Микаса вздрогнула, почувствовала внезапно легкое, почти незаметное чувство облегчения. Щеки вспыхнули. Ей так хотелось услышать эти слова, но она и не подозревала, что услышит их именно от капитана. Микаса заставила себя успокоиться, перестать жаться к чужой груди. Слезы уже подсыхали на щеках, неприятно стягивая кожу, но Леви все еще обнимал ее, боясь отпустить, словно она исчезнет, как только он разомкнет руки.       — Сэр…       — Что, Аккерман? — теперь ее фамилия уже не звучала в его обычной недовольно-приказной манере, голос звучал успокаивающе, по-новому. Она еще никогда не слышала от капитана такого тона.       — Спасибо вам.       Микаса договорила, все еще утыкаясь в его рубашку, и слова глухо потонули в ткани. Снова захотелось ему довериться. Капитан никогда не подводил ее и всегда выполнял свои обещания. И она поверила этим словам.       Она так и не отпустила его рубашки и уснула прямо так, в совершенно неудобном положении. Переживания последних дней выжали ее настолько, что ей уже было все равно, как и когда спать.       Леви все еще обнимал ее, внимательно разглядывая тонкие плечи. Рядом с ним она расслабилась, и, по всему, за последнее время она почти не спала, раз сумела уснуть в такой позе. Капитан был хорошо знаком с бессонницей и не решился ее будить.       Перспектива провести всю ночь сидя с болью в колене Леви не привлекала, и он осторожно отклонился назад, не разрывая объятий, опуская на постель хотя бы половину тела.       Леви совсем ненадолго прикрыл глаза, надеясь, что Микаса быстро проснется. Знал, же, что беспокойным сном забыться невозможно.       Лежать было неудобно, руки затекали, но непривычное тепло женского тела расслабило, и капитан провалился в сон.