Make her smile again

      С каждым днем становилось все теплее. Снег быстро сходил с разогретых камней тротуара, высыхал, оставляя на дорожках песочные разводы. Каждый раз выходя на улицу, Леви боролся с отвращением. Грязь, мусор и лужи были повсюду. Недостаток чистоты возмущал и раздражал его. Про себя он думал, что с прибытием в Марлию стал гораздо придирчивее, ведь если вспомнить грязь в весеннюю оттепель в Элдии, становилось приятнее ходить по мощеным здешним улочкам.       Жизнь в городе расслабила его. Ему больше не приходилось месить грязь  начищенными сапогами, пробираться на лошадях по проселочным дорогам, только чтобы добраться до нужной лавки. До любого магазина можно было дойти пешком по расчищенным от снега и притоптанным дорожкам. А когда сошел снег — оставалось только обходить лужи.       Теплый весенний воздух, припекающее солнце, медленно набухающие почки деревьев поднимали настроение. Город постепенно оживал.       Микаса все чаще стала открывать окна, впуская в дом свежий запах весны, несмотря на ворчание Леви о том, что на сквозняке она простудится. Микаса только усмехалась его замечаниям. После стольких лет службы трудно было простыть из-за теплого ветерка, и все же было приятно думать о том, что единственной проблемой в их жизни может стать разве что насморк.       В последнее время дел прибавилось. Леви всерьез занялся лавкой, желая успеть открыть ее с приходом хорошей погоды. Документы были готовы, дверь, ведущая в погреб и дом, заменена, мебель и чай давно привезли, дело оставалось за малым.       Микаса всю оставшуюся часть зимы корпела над вышивками. Закупившись белоснежной тканью и яркими нитками, она вырисовывала красивые узоры и цветы, чтобы украшать ими столы в чайной. Их нужно было не так много, но вышивка увлекала, и теперь некоторые из салфеток украшали столы в домах друзей. Светлая скатерть на кухонном столе, расшитая яркими цветами, напоминала Микасе о долгих часах работы.       Леви педантично расставлял по шкафам новые наборы изящных чашек и чайников, пока Энни с Армином вешали легкие занавески на окна. Микаса настояла на том, чтобы расставить по полкам всякую мелочь и зеленые растения, и теперь, разглядывая свою лавку с совсем небольшим количеством столиков, Леви чувствовал себя по-настоящему счастливым. Теперь у него было все, чего ему так не хватало в жизни.       Раньше он даже не задумывался о том, что это ему было нужно. Друзья, дело, которое нравится, любимая — все это казалось несбыточной мечтой, тем, о чем не думалось под вечным страхом ужасной смерти.       Мечта неожиданно исполнилась. Леви не думал, что это произойдет так легко, быстро, будто само собой. И глядя на то, как Микаса улыбается ему, пока он занимался лавкой, как она вилась рядом, ухаживала за многочисленными растениями, Леви чувствовал лишь радость. Когда-то мрачная и холодная, она оттаяла, словно прекрасный весенний цветок, одаривая его своей заботой и вниманием, о которых Леви не мог и мечтать.       До открытия оставалось совсем немного времени, и по вечерам пара сидела за кухонным столом, пробуя необычные, новые чаи, привезенные из Хидзуру, и заполняли листовки из красивой, качественной бумаги. Леви разглядывал ровные ряды из палочек и петелек, выходивших из-под ручки Микасы и удивлялся ее аккуратности.       — Не знал, что ты так красиво пишешь, — сказал он вдруг, внимательно глядя на ее листы. Микаса на секунду замешкалась, дернулась от неожиданно нарушенной тишины, и ручка прочертила длинную линию воль листка, испортив весь буклет. Леви забрал бумажку из рук, желая внимательнее рассмотреть написанное, невзирая на недовольный взгляд Микасы, и, несмотря на то, что экземпляр был испорчен, остался доволен.       — Нужно было брать тебя в помощь, заполняла бы документы вместе со мной, — неопределенно проговорил он, возвращая ей листок. Микаса лишь усмехнулась, вытаскивая из упаковки новый, чистый лист.       — Мы бы перегрызли друг другу глотки, — сказала она, заново начиная выписывать название их лавки и слова приглашения.       — Возможно, — улыбнулся Леви, но до конца в собственные слова не поверил. Да, их отношения нельзя было назвать идеальными. Микаса была своенравной, напористой, часто отказывалась подчиняться и делала все, что хотела, но все же большую часть приказов она выполняла сносно, и если бы Леви знал, что у нее такой аккуратный почерк, обязательно воспользовался бы ее помощью. Может тогда они поняли бы друг друга гораздо раньше, сблизились, и многих страданий можно было избежать. Но о прошлом думать не хотелось. Слишком много печальных событий осталось позади, чтобы портить ими такой приятный вечер.       Леви разглядывал Микасу, сидящую напротив под светом желтоватой электрической лампы, и не мог отвести взгляд. Она была такой спокойной, такой прекрасной, что в груди от теплоты щемило сердце. Он никогда не думал о том, чтобы завести семью, привязаться к кому-то настолько сильно, но она пробуждала в нем такие сильные чувства, на которые он, казалось, был просто не способен.       Порой Леви задавался вопросом, каково это, привязываться к человеку с настолько сложным характером, как у него. Он задумывался о том, как Микаса чувствует себя рядом с ним, когда он снова недоволен, когда забывается и снова хмурит брови. Но казалось, ей было все равно. Она уже давно не стеснялась его, и, кажется, поняла, что его лицо слишком редко отражает то, что он по-настоящему чувствует.       — У тебя тоже красивый почерк. Прямо как у девушки, — сказала вдруг Микаса.       Леви поднял на нее глаза, вопросительно выгибая изящную бровь. Только тогда Микаса поняла, что сказала что-то не то и, засмущавшись, провела рукой по волосам, убирая непослушную, короткую прядь за ухо, снова опуская взгляд в свой листок.       Ее порозовевшие щеки всегда вызывали у Леви улыбку. Он почти ни разу не видел ее такой до тех пор, пока они не стали жить вместе. Микаса лишь раз засмущалась при нем, когда Леви по ошибке назвал Эрена ее парнем. Тогда он даже не обратил внимание на то, как преображается ее лицо, как черты становятся мягче, и как блестят ее глаза. Но теперь Микаса не отстранялась, не пыталась отвернуться, позволяя Леви наслаждаться своим видом. Не заметить, как осмелела она рядом с ним теперь было невозможно.       — Спасибо, — наконец произнес Леви, отодвигая листы подальше, собирая их в аккуратную стопку. Он уже жалел о том, что решился набрать бумаги про запас. Не знал, как хорошо будут разбираться эти листовки, и даже пары вечеров не хватило, чтобы закончить работу. Леви никогда не думал, что руки могут так сильно ныть от обычной ручки. Привыкшие к перу пальцы не желали долго держать плотный и толстый корпус, и даже по Микасе было заметно, что она устала писать приглашения. — Думаю, нам обоим пора отдохнуть.       Леви встал из-за стола, с шумом отодвигая стул, и неопределенно махнул рукой, показывая Микасе, что пора встать. Она послушно сложила бумажки в такую же аккуратную стопку и последовала за Леви.       — От этой ручки кисть ужасно ноет, — произнесла Микаса, потягиваясь рядом со столом. Леви же только усмехнулся ее словам, выходя из кухни.       — Ты стала такой неженкой, не припомню чтобы ты жаловалась на усталость раньше.       Микаса тут же насупилась. Она понимала, что Леви всего лишь шутил, но вдруг захотелось оправдать себя, к тому же, рука так устала не только из-за письма.       — Если бы вчера я не провозилась с тобой столько времени, рука бы не уставала так быстро, — сказала Микаса. Улыбка скользнула на губах, когда она увидела широко распахнутые от удивления глаза Леви. Он-то точно не ожидал, что Микаса припомнит ему такое.       Она резко остановилась, и Леви едва сумел затормозить, не упереться в нее, прежде чем Микаса крепко обхватила его руками, прильнув к его губам с поцелуем. Леви с удовольствием ответил на ее ласку, перехватывая инициативу.       — Мне кажется, ты еще недостаточно вымоталась за сегодня, раз смеешь со мной спорить, — сказал Леви, отстраняясь, с огоньком желания заглядывая в ее глаза.       — Нам нужно срочно это исправить, — хитро ответила она, тут же разворачиваясь к лестнице, за руку утягивая Леви за собой.

***

      Ранним утром Микаса прогуливалась меж лавок на рынке, и, несмотря на припекающее солнце, приходилось кутаться в подаренную Леви шаль. Приходилось скрывать очевидные отметины на шее. В те мгновения, когда Леви с горячей страстью оставлял на ней свои следы, она даже не задумывалась о том, что придется смотреть на них еще несколько дней. Но кроме неловкости перед другими, в груди трепетало лишь приятное чувство того, что она может принадлежать кому-то, что рядом с ней Леви теряет голову и забывается, в эти мгновения полностью растворяясь в ней.       — Доброе утро, госпожа Аккерман, вам не жарко? — с улыбкой произнесла добродушная продавщица булочек в пекарне неподалеку, когда Микаса, на всякий случай поплотнее запахнув шаль, в очередной раз вошла в привычное место.       — Совсем нет, горло немного першит, — улыбнулась она, даже несмотря на то, что ее здоровье было как никогда крепким.       Взяв несколько пирожных к столу для гостей и любимый капитаном яблочный штрудель, Микаса протянула женщине деньги вместе с листовкой.       — Господин Аккерман скоро открывает свою чайную лавку, будем рады видеть вас. — Микаса лучезарно улыбнулась, протягивая ей этот листок, и довольно вышла из пекарни замечая, что женщина внимательно ознакомилась с листовкой, убирая ее себе в карман. Ей хотелось лично пригласить эту женщину, ведь она была почти единственным человеком, что не бросала на нее косых взглядов, когда узнала, что живущие вместе Аккерманы не супруги и не родственники.       Микаса была привычна к тому, что ее всегда считали не такой, неправильной, грязной, и на это было плевать. Ее задачей было выжить и помочь своим друзьям протянуть как можно дольше. Теперь же, когда все было спокойно, пересуды задевали. Невозможно было вечно оставаться в тепле своего уютного дома, и далеко не все люди за его пределами были готовы принять тот ход вещей, который был удобен самим Аккерманам. Микаса даже для себя не могла решить, почему ее это вдруг взволновало, но теперь друзья и добрые к ней люди стали на вес золота.       Очень скоро заметно повеселевшие Габи и Фалько расхаживали по самым шумным улочкам, зазывая людей на открытие лавки. Леви с удовольствием отмечал внимательные взгляды в окна чайной, когда он заканчивал последние приготовления в зале, протирал столы, проверял чай, поправлял занавески.       Микаса частенько говорила Леви, что он сотрет все поверхности до того, как откроется, но он все ворчал, что не допустит пыли на рабочем месте. Тогда Микасе приходилось брать тряпку и помогать ему не сойти с ума от постоянной уборки. По Леви было видно: он волновался по-настоящему. Жизнь в борьбе была для него привычной, обыденной. К таким же радостям как открытие собственного дела он совсем не привык и заметно терялся, когда все шло хорошо. Микаса искренне подбадривала его, старясь помочь справиться с волнением, что зарождалось в нем, и сама едва удерживала себя от частых мыслей, что все может пойти не так. Это событие могло стать новым шагом в их прекрасное будущее, и не беспокоиться было сложно.       Столько сил и времени было вложено в это, столько трудов и надежд, что провал был недопустим. Но Микаса, которая привыкла думать о самом плохом, все равно все время была рядом с Леви, чтобы помочь ему.       Лавка была для них обоих чем-то, что заполняло бесполезные будни. Сидеть без дела никто из них не привык, отдых перестал быть благодатью. Теперь безделье тяготило, и открытие лавки должно было привнести красок в скучную повседневность.       В день открытия в магазине было не протолкнуться. Удивленные Аккерманы едва успевали разносить заваренный чай многочисленным посетителям, продавать бережно упакованные чайные сборы и следить за тем, чтобы никто не ушел от них недовольным. Даже Энни и Армин, которые пришли ради приличия, в итоге были вынуждены помогать.       Лавка произвела настоящий фурор. Чай из Хидзуру был для марлийцев, привыкших пить кофе, интересной диковинкой, ранее недоступной, от того более желанной и интригующей. Слухи о лавке Леви Аккермана разнеслись по городу быстрее лесного пожара, ведь, помимо чая, там можно было взглянуть на таких недосягаемых и скрытных героев, спасших мир от неминуемой гибели.       Микаса еще никогда не видела Леви таким счастливым.       Поздним вечером, когда люди все же разошлись по своим делам, когда Армин и Энни помогли с уборкой, а Фалько и Габи уже допили свои заслуженные чашки с фруктовым чаем, убегая вслед за обещавшей проводить их до дома Энни, Леви, прикрыв глаза от усталости, сидел на диване в гостиной, наслаждаясь тишиной. На его губах сияла улыбка, и Микаса, присев рядом, такая же довольная и уставшая, прильнула к нему, чувствуя, как Леви приобнимает ее, поглаживая по плечу.       — Не могу поверить, что из этого что-то вышло, — после недолгого молчания проговорил Леви, для которого все это было похоже на какой-то странный сон. Наконец-то рядом с ним было все, чего ему так не хватало: готовые поддержать люди и занятие по душе. Не нужно было заниматься грабежом, убивать, вертеться, словно уж, только чтобы выжить. Он все еще помнил о том, что не заставь его Микаса открыть конверт с бесполезным, как тогда казалось, королевским гербом, возможно его представления о нынешних днях не были бы так далеки от правды. Ему казалось, что он давно растерял все человеческие чувства, но Микаса заставляла его снова и снова чувствовать себя живым, на своем месте, нужным и любимым.       Он крепко прижимал ее к себе, слушая, как тихо она дышит, уткнувшись в его плечо, засыпая. Глядя на нее, вымотанную помощью, Леви не мог не испытывать чувство нежности к той, что несмотря на все трудности осталась рядом, даря свои чувства и заботу, совершенно ничего не требуя взамен. Разве что ответной теплоты. Леви не думал, что сможет ей это дать, отстранялся и осторожничал, несмотря на то, что в последние месяцы уже не представлял себе существования без нее, и теперь, вспоминая все это, он не мог не усмехаться про себя. Они были так похожи в своем желании избегать очевидных чувств, но именно эта схожесть позволила ему теперь быть рядом с Микасой, знать, что она понимает его как никто другой, и что с ней, ради нее, ее спокойствия и счастья, он сможет преодолеть любые трудности. И даже если корона вдруг решит, что кормить своих героев больше не выгодно, у них было все, что могло обеспечить им достойную жизнь. А главное, они были друг у друга.       Вскоре чай от самого Леви Аккермана приобрел чуть ли не легендарную популярность. Постепенно даже те, кто все еще побаивался демонов с острова, хоть и из любопытства, но заглядывали в лавку. Лучезарно улыбающаяся Микаса, прекрасная в своем очаровании, готовая преподнести чашечку горячего чая, разносящий пирожные Фалько, то и дело устраивающий перепалки с Габи, растапливали и их сердца. Отменный чай и уютная атмосфера помогали людям принять Аккерманов, перестать сторониться и пугаться их, и познакомиться с другой стороной этих необычных людей с когда-то проклятого острова.       Погода улучшалась с каждым днем. Очень скоро на деревьях распустились яркие зеленые листья, трава покрыла неприглядную черную землю махровым ковром, аромат поздних весенних цветов разносился по улицам.       Аккерманы стали все больше времени проводить на улице, прогуливаясь по вечерам, как только заканчивали все необходимые дела в лавке, удивляясь тому, какой прекрасной становилась Марлия весной.       Микаса все еще тосковала по родным краям с огромными душистыми лугами и густыми лесами, но понимала, что вдали от тяжелых воспоминаний, рядом с любимым человеком ей гораздо лучше. Она не могла и представить того, как повернулась бы ее жизнь, уедь она отсюда вместе со всеми, но все же часто задумывалась о том, чтобы хоть раз навестить родину, повидаться с друзьями, рассказать, наконец, что у нее все хорошо и по-человечески извиниться за то, что так грубо отказывалась от их помощи. Тогда ей казалось, что она поступала единственным верным образом, но спустя время начала понимать, что лишь причинила боль тем, кому было по-настоящему не все равно.       Теперь они часто выбирались на пляж всей толпой. Раньше Леви даже не задумывался о том, что проводить время с людьми может быть приятно. Теперь же, глядя на счастливое лицо Армина, он понимал, что тогда, в Шиганшине, принял верное решение, позволив Эрвину просто уйти. Он не жалел об этом даже когда тоска накрывала с головой. Пускай мысли об ошибке порой терзали его, даже несмотря на то, что он пытался заставить себя не сожалеть о своем выборе, но чем больше он задумывался о том, как могли бы повернуться их жизни, будь Эрвин жив, тем больше понимал, что все было бы совсем иначе. Не будь он так одинок в своем горе, он никогда бы не взял Микасу под свое крыло, и та, возможно, зачахла бы, покинутая всеми, с ощущением, что все вокруг позабыли о ней. В собственном одиночестве они нашли друг друга, и Леви благодарил себя за то, что нашел силы отпустить Эрвина, подарить жизнь молодому парню, которому еще так много предстояло сделать.       Сидя на пляже под зонтиком, читая книгу, пока Микаса плескалась с друзьями в воде, он не мог не заметить, как здорово она ладит с Фалько и Габи. Дети быстро привыкали к нормальной, обычной жизни, и, волей-неволей, Леви все больше задумывался о том, что Микаса отлично смотрится рядом с ними.       Возможно впервые в жизни в голове проскакивали мысли о настоящей семье. Он остерегался их, боясь зайти в своих размышлениях слишком далеко, но день ото дня все больше верилось в то, что его прошлые убеждения были навеяны его трудной и шаткой жизнью. Тогда ничего нельзя было сказать наверняка. Сегодня ты мог клясться человеку в любви, а назавтра хоронить его останки в общей куче.       Леви не желал приводить в такой поганый мир своих потомков лишь ради того, чтобы те мучались так же сильно, как и он. Но спокойствие нынешнего мира, умиротворение и то, как хорошо шли его дела, заставляли все чаще задумываться о том, что семья — это не так уж и плохо.       Леви знал наверняка, как сильно Микасе нравилось проводить время с детьми. Он и сам, несмотря на ворчание и вид, что все это ему осточертело, в душе радовался появлению ребят в их жизни. Он и сам любил детей, желал помогать им, и раньше старался проводить время в приюте Хистории, где было много таких же никому ненужных сирот, каким когда-то был и он сам. Леви надеялся, что проводя с ними время, он научит их думать, что в этом мире от них отказались не все, что у них есть шанс вырасти людьми, и теперь хотел верить, что спустя время они пронесли его наставления. И если же вдруг у него когда-то появятся свои дети, он сделает все возможное, чтобы они никогда не испытали того ужаса, что приходилось пережить Микасе и ему.       — Присоединяйтесь к нам, капитан! — выкрикнул Армин, обрызгав водой визжащих детей. Леви недовольно поднял на парня взгляд. Тот так и не отучился обращаться к нему по званию, лишь изредка упоминая имя. Но это больше не тревожило. Отношения между ними все же успели наладиться. Глядя на беспечно болтающих о чем-то своем Микасу и Энни, Леви все же отложил книгу, аккуратно согнув уголок на нужной странице и, потянувшись, пошел к ним.

***

      Микаса неспокойно вертелась по комнате, выуживая из шкафов по одной вещи за раз, то и дело возвращаясь обратно. В ее движениях всегда появлялась какая-то суетливость всякий раз, когда она была чем-то взволнована. Микаса все боялась забыть что-то, несмотря на то, что на пляж они выбирались чуть ли не каждые выходные.       Но сегодня они наконец-то могли побыть вдвоем. Специально оставив лавку на друзей, они собирались выбраться на целый день в бухту неподалеку, где почти никого не бывало, и Микаса хотела, чтобы они могли спокойно провести этот день, не думая о том, что закончились сухие полотенца, или что она забыла захватить плед, и придется весь день сидеть на горячем песке.       Внизу Леви нарезал что-то к обеду, собирая для них корзинку с едой на день, и Микаса едва держалась от того, чтобы не забежать к нему и не стянуть чего-нибудь. Они договорились позавтракать с видом на спокойные волны, но есть хотелось уже сейчас, и все это лишь добавляло лишней суеты в ее сборы.       Ранний час встречал прогуливающуюся пару пустыми светлыми улочками и теплым воздухом. Светло-голубое легкое платье Микасы развевалось в такт ее движениям. Леви все же смог убедить ее перестать суетиться так, словно они идут в поход, и от отсутствия полотенца зависит их жизнь. Его привычное ворчание вселило в нее спокойствие, и теперь, держа в руках корзинку со всем необходимым, почти не беспокоилась о том, что забыла что-то. В крайнем случае, сможет обвинить в забывчивости Леви, который заставил ее расслабиться.       Она мельком оглядела его в светлой, липнущей к коже на легком ветру рубашке, в темных шортах выше колен, и не могла сдерживать улыбку. Он даже не глядел на ее, быстро шагая вперед. Микаса и подумать не могла, что этот противный, самоуверенный и жестокий коротышка когда-нибудь займет так много места в ее душе. Рядом с ней он опровергал все слухи о себе, и ей было приятно понимать, что она единственная, ради кого он был готов приоткрыть завесу тайн своей души и показать ту сторону, о которой никто не подозревал.       Они ушли далеко от города, приближаясь к той бухте, которую местные часто обходили стороной. Пляж был диким, с травой и кустарниками, и не с таким светлым песком, как в других местах, но здесь не слышалось шума порта, не сновали ушлые продавцы вкусностей, и не было надоедливых толп.       Было еще совсем рано, и небо переливалось светлой акварелью утра. Они неспешно разложили вещи на пока только теплом песке, достали зонтик, чтобы укрыться в тени, когда станет совсем жарко, и неспешно позавтракали сэндвичами с зеленым чаем из термоса.       Микаса откинулась на спину, чувствуя, как ее обдувает заметно потеплевший ветерок. Леви дошел до кромки воды, коснулся ее пальцами, отмечая, что вода еще совсем холодная, вернулся к Микасе, достал припасенную книгу. Как только солнце совсем встанет, на пляже будет достаточно жарко, чтобы купаться.       Микаса следила за океаном, когда-то казавшимся злым и опасным зверем, с его бурлящими грязными водами, поднимающими ил и песок со дна, ворочающим огромные валуны своей непобедимой силой. Сколько времени прошло с тех пор, как она обрела свой дом в сердце того, о ком никогда и не думала? Достаточно, чтобы боль от нераздельной любви притупилась так, что больше не вызывала желания лить слезы всякий раз, когда в голове ненароком всплывал образ Эрена. Микаса разглядывала спокойные волны, пушистыми барашками ласкающие золотистый в солнечных лучах песок, и ей хотелось поскорее искупаться, несмотря на то, что воздух еще не разгорелся.       Кругом все еще не было ни души, хотя в это время другие пляжи уже заполняли толпы отдыхающих. Так лучше. Это значило, что им и впрямь удастся провести этот день наедине друг с другом.       — Прикрой меня, я хочу переодеться, — сказала Микаса, вытягивая купальник из вороха вещей.       — Тут же никого нет. — Леви взглянул в ее сторону, приподнимая бровь. Оглянувшись по сторонам, он так никого и не заметил.       — Ну и что, а если мимо кто пойдет? — Она недовольно надула щеки, протягивая ему большое полосатое и пушистое полотенце.       Леви, вздохнул, понимая, что Микаса от него не отстанет, и взял в руки полотенце, раскрывая его за ней. Пляж находился далеко от города, и простым желающим искупаться здесь было совершенно нечего делать. Он ни разу не видел, чтобы хоть кто-то бывал здесь, кроме них самих и друзей. Разведчики и воины были достаточно сумасшедшими, чтобы не бояться каменистого дна и парочки корешков растений на берегу. Леви так и не решился надевать что-то короче шорт, не понимая, как местные мужчины могли купаться в плавках, скорее напоминающих нижнее белье, однако Микаса совсем не стеснялась прогуливаться по пляжу в купальнике, ловя на себе взгляды других.       Леви не был против, хоть и порой хотелось прикрыть ее от посторонних глаз, но вскоре привык, что все обращают на нее внимание, что ей вслед оборачиваются другие мужчины, что презрительно поглядывают женщины, переполненные завистью, ведь не любоваться Микасой было невозможно, и Леви знал, что ее внимание принадлежит лишь ему одному.       Леви наблюдал за тем, как Микаса быстро снимает с себя тонкое платье, как расстегивает белье на уже подрумяненном солнцем теле, будто бы не замечая, как он разглядывает каждый ее изгиб.       Микаса даже не смотрела на него, собираясь дотянуться до купальника, но Леви не выдержал.       — Эй, я просила прикрыть меня, — недовольно сказала Микаса, когда Леви ослабил полотенце, но он уже не слушал. Доступное лишь ему одному снова открылось его взгляду, и Леви провел пальцами по белоснежным следам — контурам белья, где кожа плеч не успела загореть — и коснулся их губами, приближаясь к шее.       — Что ты делаешь, — недовольно сказала Микаса, пытаясь прикрыться руками, воровато оглядываясь по сторонам.       — Целую тебя, — просто ответил Леви.       — Подожди… — Микаса попыталась оттолкнуть его руками, но Леви уже коснулся губами шеи, поднимаясь выше, целуя изящную линию подбородка, добираясь до мочки уха, и Микаса начала слабеть, чувствуя, что вот-вот поддастся.       — Тут же везде песок. — Микаса сделала последнюю попытку вразумить Леви. Ему ведь самому не захочется заниматься этим здесь?       — Плевать, — резко выдохнул он, и его рука вдруг оказалась у Микасы на груди.       Внутри поднималось уже привычное волнение, Леви неспешно поглаживал ее, уже прекрасно зная, что ей это нравится, и Микаса, в последний раз оглядевшись по сторонам, сдалась.       Леви вернул ее лицо к себе, пальцами поворачивая за подбородок, и прильнул к ее губам.       Полотенце съехало на песок, и Леви жадно вцепился руками в бедра Микасы. Она ахнула, когда Леви вдруг опустился вместе с ней, откинулся назад на плед, и она оказалась сверху. Хотелось тут же оттолкнуть его, спрятаться и одеться, наконец, и Микаса уперлась руками в его твердый, покрытый капельками пота пресс. Лицо тут же залило краской.       — Эй, мне стыдно, — сказала она, не зная, куда деть себя. Руки взлетели, прикрывая грудь. Микаса было дернулась встать, но Леви крепко придерживал ее за бедра. Вокруг слишком светло, слишком открыто. Море шумело, едва ли перебивая бешеный стук собственного сердца.       Леви рассматривал ее, красную, словно зацелованную солнцем, смущенную и такую родную, свою, и сердце сжималось от радости, что она только его, и что он теперь правда может наслаждаться ей, сколько вздумается, и что она совсем не против, разве что смущена.       — Ты такая красивая, — сказал он, ведя свободной рукой по телу, поднимаясь выше к светлой высокой груди.       — Перестань, — шепнула Микаса. Щеки нестерпимо жгло. Они делали это уже не в первый раз, но Леви умело вгонял ее в краску. К тому же, теперь она сидела сверху, и эта поза казалась еще более стыдной.       — Не могу, — выдохнул он, мягко касаясь ее, поглаживая и любуясь ей. Микаса видела, как его затуманенный взгляд блуждает по ее коже. Она чувствовала, как его возбуждение упирается в ее бедро, проглядывая сквозь неплотную ткань летних шорт.       Вокруг — ни души. Тишина утра нарушалась лишь звонкими разговорами чаек да шепотом темных соленых волн. Микаса еще раз окинула пустынный пляж взглядом, прежде чем окончательно поддаться.       Леви единственный говорил ей такие вещи. Он правда любил ее, это было заметно в каждом его слове, движении, взгляде. Он ценил и оберегал ее, любовался, словно картиной искусного художника, и не сдаваться этой бесконечной нежности, этому восхищению было невозможно.       Леви скользнул рукой ниже, туда, где уже все намокло, и Микаса, повинуясь своим привычкам, попыталась сжать ноги.       — А делаешь вид, будто не хочешь, — усмехнулся Леви.       — Замолчи, — Микаса нахмурилась, раздражение поднималось в груди. И как только у него получалось в такие моменты заставить ее одновременно гореть от любви и негодования?       — Заставь меня, — сказал он.       Микаса нахмурилась, резко опустилась к лицу Леви, рвано целуя его в губы. Злость перемешивалась с возбуждением. Леви тут же прижал ее к себе, не давая ни единого шанса вырваться, но вырываться уже не хотелось.       Микаса льнула к нему, чувствуя на теле не менее горячие, чем летний воздух, прикосновения. Не стесняясь того, что они были на совсем открытом пляже, Леви ласкал ее, наплевав на приличия, и Микаса отвечала на его ласку, скользнула рукой вниз, туда, где под тканью шорт скрывался твердый член.       Она погладила его сквозь шорты, не торопясь, дразнила Леви в отместку за его шуточные издевательства. Но рядом с ним дуться не получалось. Он всегда казался ей холодным и бесчувственным, и когда, в эти редкие моменты игривости, Леви вдруг превращался в обычного мужчину, подверженного простым желаниям, способного получать радость от обыденных вещей, Микаса просто не могла ему отказать.       Как кремень искрится от ударов, так и Леви высекает из Микасы искры. Так было всегда, просто в армии она была слишком юной, слишком занятой Эреном, чтобы понять. И только теперь она поняла, и отдавалась этим чувствам со всей своей нежностью и страстью.       Леви ловко отвечал на поцелуй, сминая ее губы, лаская их быстрыми движениями языка. Леви всякий раз изучал ее, слово в первый, и от его любви внутри Микасы все сильнее разгоралось возбуждение.       Она потерлась о него, не разрывая поцелуя, только чтобы он не разглядывал ее так, что колени начинали дрожать. Все это было слишком. Слишком интимно, слишком странно, слишком сладко и слишком хорошо, и Микаса позволяла себе купаться в океане совсем новых для нее чувств, впервые полностью отдавая кому-то контроль над собой.       Рядом с Леви она хотела и могла быть слабой. Он всегда видел ее такой, пусть и признавал ее силу. Но будто подсознательно понимал, что Микаса всего лишь юная разведчица, плохо понимающая, как устроен мир, точно такая же, как и десятки других. Сила не в счет. И только Леви мог это понять. Для других она всегда была недостижимой вершиной, покрытой вечной шапкой льда, как горные пики. А ведь ей так хотелось быть ранимой, нежной, любимой. И Леви сделал ее именно такой, и рядом с ним она чувствовала себя по-настоящему живой.       Микаса потянула вниз резинку шорт, привстала, позволяя Леви приподнять бедра и избавиться от шорт.       Его напряженный член подрагивал от ее все еще неловких прикосновений. Сколько еще времени пройдет, прежде чем она привыкнет, Микаса не знала, но изучать Леви и себя ей нравилось, и она принимала собственное смущение и стыд как должное, как то, что делает их ближе.       Леви подтолкнул ее за бедра, подсказывая следующий шаг, и Микаса алая, как солнце в закатном небе, привстала, направляя Леви в себя.       Горячий член уперся в нее, легко проскользнул внутрь, обдав Микасу волной приятной дрожи. Внутри стало тесно, полно, и она осела вниз, позволяя Леви войти на всю длину.       Он шикнул от накатившего удовольствия. В этой позе Леви, казалось, чувствовал каждый миллиметр ее тела еще ярче, и от ощущений мутнело в голове. Он рвано толкнулся, не способный набрать нужную амплитуду.       От приятных ощущений хотелось зажмуриться, но Леви держался. Он не мог просто так оторвать взгляд от Микасы, упирающейся руками в его пресс, красной, до кончиков ушей, изящной, словно сошедшей с картины великого художника. Леви не был силен в искусстве, но он безошибочно узнавал ее утонченную красоту.       Он схватил ее за бедра, поднимая и опуская на себя. Каждое движение отдавалось дрожью в теле. Леви смотрел на то, как скользит от влаги поблескивающий в утреннем солнце член, как Микаса сводит брови в удовольствии, и все чувства сконцентрировались в одной-единственной точке внизу живота.       Внутри невыносимо горячо, мокро и тесно. Микаса сжимала его, будто втягивая глубже, и Леви толкался сильнее, набирая скорость, вцепившись пальцами в пышные загорелые бедра.       Микаса прерывисто дышала, пока Леви, не сильно торопясь, входил в нее, но с каждым движением становилось все горячее, возбуждение пружиной нарастало внизу. Между бедер стало совсем влажно, и Микаса чувствовала, как ее тягучая влага стекает по бедрам, как путается в темных волосках, как липнет ее кожа к его, и изнутри поднимались легкие стоны удовольствия.       Леви задевал в ней что-то такое, от чего хотелось все громче кричать, и море вторило ее громким выдохам, шумом волн заглушая шлепки их разогретых тел.       Леви наслаждался ее телом, следил за каждым изгибом, за перекатом мышц на округлых бедрах, за тем, как от вздохов раздувается грудная клетка, как колышется совсем светлая красивая грудь и за легким подрагиванием ресниц.       Микаса смотрела на него вопросительно, будто спрашивая, правильно ли все делает, и у Леви сносило крышу. Она была такой горячей, но такой по-невинному прекрасной, что сил терпеть это наваждение уже не было. Он покрепче ухватился за ее бедра и резко, отрывисто насаживал на себя.       Микаса вскрикнула. Леви резко протолкнулся так глубоко, что из легких словно разом выбили воздух. Она вторила его движениям, ловила быстрый темп, и внизу все горело от напряжения и удовольствия.       От вздохов кружилась голова, воздух опьянял, крепкий и густой, как ароматное марлийское вино. Соленый привкус морского ветра скользил на языке. Ритм их тел, дыхание сбивались, и Леви в последний раз резко поднял Микасу над собой и дернулся вперед, прижимаясь ближе, пока яркий оргазм накрывал его с головой.       Микаса чувствовала его горячую пульсацию, липкость на бедрах, невыносимое тепло его семени и кожи, и опустилась вниз, прижалась к Леви, наслаждаясь его близостью, громким стуком его сердца, легким запахом его тела.       Он отпустил ее, лишь когда бешеный пульс немного улегся, и член выскользнул из нее. Микаса скатилась на плед рядом, и Леви обнял ее, прижался губами к ее, не желая отпускать. Он даже не спросил, может ли кончить в нее, но почему-то подумал о том, что так будет правильно, что Микаса совсем не против.       Леви никогда не думал о том, чтобы завести собственных детей. Какой в этом смысл? Наделать сопляков, а потом умереть на поле боя, оставив их на шее женщины? Он не мог так поступить. Да и женщины, с которыми он был бы так близок, у него никогда не было.       Микаса же казалась совсем другой. Она любила Фалько и Габи, любила детей. Он видел, как она проводила с ними время на Парадизе, как блестели ее глаза, и думал лишь о том, что в этом спокойном мире без титанов, войн, сражений и бесконечной борьбы за жизнь, он хочет свою, настоящую семью. И хочет, чтобы Микаса разделила эту радость вместе с ним.       Дыхание постепенно успокаивалось, возбуждение сходило на нет, Микаса жалась к Леви, хоть и становилось невыносимо жарко. Между бедер теперь совсем липко, хотелось поскорее смыть это с себя, но оторваться от капитана не получалось.       Однако, Леви отстранился, и по телу пробежал прохладный морской бриз. Леви привстал, отряхиваясь, подтягивая стянутые до середины бедер шорты, и Микаса привстала следом, разглядывая его недовольное лицо.       — Черт, вся задница в песке, — брезгливо сказал он, пытаясь отряхнуться, и Микасе вновь стало неловко. С Леви было слишком хорошо, и они наверняка запачкали плед ее влагой. Конечно, теперь повсюду налип песок. Но долго смущаться она себе не позволила. Скорее бы добраться до прохладной приветливой морской воды.       — Сам виноват, — рассмеялась Микаса, поднимаясь со скомканного, засыпанного песком пледа, и побежала к холодной, свежей воде, нагая, как была.       Леви только хмыкнул, догоняя ее.

***

      Горячий песок обжигал стопы, когда Микаса, остуженная прохладой волн, зарывалась в него пальцами, согревая плечи под пушистым полотенцем. Леви лежал рядом, головой прижавшись к ее бедрам, что-то читал, позволяя ей поглаживать свои гладкие волосы, довольный и расслабленный. Они молчали вдвоем, покрытые солеными белесыми разводами, вымотанные любовью и лаской.       Тишину нарушали лишь монотонный шум волн и крики морских птиц. Микаса смотрела вдаль, словно выжидая чего-то, погружаясь в свои мысли. Так спокойно и хорошо она давно себя не чувствовала. В последнее время рядом часто кто-то был, Армин, Энни, дети...       Заваливало работой, и она уже и забыла, каково это, вот так сидеть, глядя куда-то далеко за горизонт, когда мысли ничем не заняты, когда с твоими близкими все в порядке, и совершенно ничего не может нарушить этот покой. Никаких врагов, никаких титанов. Лишь шелест сухой прибрежной травы и ощущение раскаленного песка, прилипшего к мокрым ногам.       За весь день на пляже кроме них так никто и не появился. Они долго молчали, но в этой тишине были гораздо ближе друг к другу, чем когда-либо.       К вечеру поднялся ветер, унося невыносимый зной. Даже в тени зонтика было жарко, и приходилось несколько раз заходить в прохладную воду, чтобы остудиться. Плед промок насквозь и до сих пор не высох, заляпанный теперь песчинками, и Леви недовольно стряхивал грязь, хоть и понимал — это бесполезно.       Розовый закат окрашивал воду пурпуром. Бухта шумела, словно разговаривая с ними, но ни у Леви, ни у Микасы не было ни ответов, ни вопросов, лишь насущные дела, которые не требовали долгих размышлений.       Они поужинали нагретыми теплым воздухом фруктами, все еще наслаждаясь одиночеством, когда Микаса заметила, что на лице Леви все еще осталась грязь. Взяв платок, она уже поднесла руку к его щеке, собираясь оттереть пятнышко, но дернулась, опустив руку, вдруг сразу сникнув.       Леви не мог пропустить это мимо, вопросительно взглянул на нее.       Микаса хотела бы помочь ему хоть немного, но пугалась собственной нежности. Ее так долго отталкивали, так долго не хотели принимать ее помощь, что теперь она и сама не хотела показаться навязчивой даже Леви, которому, казалось, уже многое стало от нее привычным.       — Прости, я снова лезу, когда меня не просили. У тебя грязь на лице, — она улыбнулась, подавая Леви носовой платок, но он взял ее за руку, подтянул к себе, на мгновение замирая, словно раздумывая, стоит ли сказать то, что у него на уме.       Микаса не смела оторвать от его лица взгляда, изучала морщинку меж бровей, белесый шрам, тонкие губы и ждала, когда он выскажет ей все, что накипело, разрушив мирную атмосферу сегодняшнего вечера. Но Леви лишь ближе подсел к ней, позволяя ей протереть это пятно. Микаса нехотя коснулась его щеки, смахивая оставшиеся песчинки.       — Правда, извини, я знаю, что ты не ребенок, — сказала она тихо, словно боясь перебить голосом ту глушь, что стояла вокруг.       Леви вдруг улыбнулся. Едва заметно, лишь кончиком губ, как умел только он. Нежно и приветливо.       — Интересно, когда ты перестанешь бояться себя.       Он убрал платок от своего лица, аккуратно складывая рядом с собой, и заглянул в ее удивленные, огромные глаза.       — Я не боюсь себя, — сказала Микаса, все еще вглядываясь в его неожиданно подобревшее лицо, но чувствовала, что врала. Она прекрасно осознавала смысл его слов, но никто и никогда не предлагал заглядывать ей настолько глубоко внутрь собственной души, и она молчала, не зная, нужно ли что-то еще сказать.       Леви лишь усмехнулся, отпуская ее. Повернувшись лицом к закату, чувствуя, как последние лучи согревают кожу, он задумчиво заговорил:       — Когда-нибудь ты перестанешь мерить меня по Эрену.       Микаса вздрогнула, с удивлением глянула на Леви, чувствуя, что он явно знал о ней больше, чем ей хотелось бы, но так и застыла, не зная, что сказать. Но Леви продолжал.       — Я могу понять тебя, но я не хочу, чтобы каждый раз, будучи рядом со мной, ты думала о нем. Чтобы вспоминала его реакцию, его действия и его отношение к тебе.       Теперь Леви повернулся к ней, заглядывая в лицо, и Микасе ничего не оставалось, кроме как смотреть на него в ответ, снова чувствуя, что все вокруг понимают что-то лучше, чем она. Его слова настораживали, а самое главное, были правдой. Микаса каждый раз опасалась, что ее снова оттолкнут, что она снова слишком сильно навязывается, и что ей стоило дать больше личного пространства тем, кому не нужно столько ее внимания. Щеки краснели, Леви видел Микасу насквозь, хотя ей казалось, что она хорошо скрывала от него свою тоску.       — Я — не он и никогда не буду поступать так, как поступал Эрен. Хочу, чтобы ты наконец перестала бояться и изучала меня. Мои мысли и чувства, и не оглядывалась на прошлое.       — Я часто переживаю, что делаю что-то не так, — она поежилась, внезапно чувствуя, что ветер стал прохладнее, и накинула сверху легкий платок. Стало ужасно стыдно. Она и впрямь часто забывалась, думая, что ее вот-вот оттолкнут, снова посчитают чересчур навязчивой. И даже несмотря на то, что такого с Леви никогда не случалось, она все еще побаивалась того, что может поступить слишком глупо.       — Мне не нужна идеальная женщина, мне нужна ты, — Леви улыбнулся, продолжая следить за ее взглядом, блуждающим по его лицу в какой-то надежде, и ему вдруг захотелось покрепче обнять ее, уверить в том, что она все делает правильно. Что он и мечтать не мог о такой, как она, и что рядом с ней он по-настоящему счастлив. Но Леви ждал, волнуясь. Искал подходящего момента.       Солнце стремительно опускалось за горизонт. Темнело. Микаса в смятении продолжала молчать. Щеки розовели от его слов. Было так приятно слышать эти слова от того, кто не привык их говорить. Леви всегда удавалось вогнать ее в краску всего парой фраз, прямо как сейчас. Она знала, что не была и никогда не станет идеальной, как бы ни старалась, и услышать, что этого от нее и не требуется, дарило настоящее облегчение. Но было что-то еще, что Микаса до сих пор не могла в нем прочитать.       Леви наклонился, приблизился к Микасе почти вплотную, и она зажмурилась, ожидая поцелуя, но ничего не произошло.       Леви только пошарил рукой за ней, отыскивая что-то в корзинке. Микаса чувствовала соленый аромат его кожи, его тепло.       — Я долго думал… — начал Леви, удерживая что-то в руке. Стало достаточно темно, чтобы предмет было сложно разглядеть. — Ненавижу все эти красивые признания…       Он медлил, подбирая подходящие слова, но даже заготовленные в голове строчки не хотели произноситься. Раньше его воротило даже при мыслях о браке, но теперь Леви правда захотел завести собственную, настоящую семью. Избавить Микасу от косых взглядов и подарить спокойствие себе.       — Черт, я даже не знаю, что нужно говорить. Хочешь ли ты провести свою жизнь с таким ворчливым стариком, как я? — Леви выпалил последнюю фразу, чувствуя, как подрагивают пальцы, достающие из коробки простенькое кольцо.       Микаса уперлась взглядом в поблескивающий металл, чувствуя, как перехватывает дыхание. Губы вдруг растянулись в улыбке. Она едва сдерживала слезы. Микаса и не думала о том, что Леви когда-нибудь сделает ей предложение, и не надеялась, принимая ход вещей таким, каким он был.       — Я… — Она подала ему руку, чувствуя, как он надевает кольцо, как холодит палец жесткий металл. Слезинки все же вырвались наружу, горячими дорожками стекая по щекам. Микаса резко подалась вперед, прижимаясь к Леви, руками комкая рубашку на его груди.       Леви застыл, осторожно касаясь ее спины. Микаса сжалась, напряглась, словно он мог куда-то исчезнуть, и Леви погладил ее, успокаивая. Неужели он поторопился? Он ведь даже не подумал узнать наперед, думает ли Микаса о замужестве. Но она развеяла все его сомнения.       — Конечно хочу, — бормотала она в его грудь, и Леви опустился к ней ниже, касаясь губами ее волос, зажмуриваясь от подступивших к горлу слез. Он был по-настоящему счастлив.       Мир на мгновение застыл. Леви чувствовал, что Микаса была именно той, кого он хотел видеть рядом каждый день.       Прохладный ветер трепал края пледа. Платок на плечах Микасы подрагивал. Ее волосы развевались, щекоча руки Леви. Она все шептала, что никакой он не старик, и что не так уж и часто ворчит, и еще всякие глупости, а Леви, прикрыв глаза, улыбался, слушая ее тихий, приятный голос, едва различимый в шуме волн. Когда-то давно ему показалась приятной ее улыбка. Лишь маленькая деталь. Он хотел видеть ее такой чаще, только и всего. Тогда даже не подозревал, что это выльется в огромное, всепоглощающее чувство нежности к этой когда-то мрачной девочке.       Леви крепче сжал ее в руках, мягко поцеловал Микасу в макушку, нашептывая нежности. Теперь Леви понимал — он сделает все, чтобы видеть на ее лице только улыбку.