Make her smile again

      — Вернусь завтра вечером, — сказала Микаса, захлопывая за собой дверь.       Леви смотрел из окна на то, как она медленно удаляется, как ее фигурка становится все меньше, и отвернулся, неспешно потягиваясь.       Предстоял еще один долгий рабочий день.       В лавке дела шли очень хорошо. Поток гостей не прекращался, и Леви совершенно перестал беспокоиться о деньгах. Теперь, даже если королевская подачка закончится, у них с Микасой было собственное дело, которое приносило неплохой доход.       В доме стало уютнее — появилось, наконец, радио. Леви заменил мебель, которая казалась ему недостаточно хорошей, обставил кабинет, который так и оставался все это время закрытым и бесполезным до открытия лавки.       Когда Леви покупал этот дом, то не сильно думал о том, что ему не нужен отдельный кабинет, что вид моря делает жилье непомерно дорогим. Тогда он просто захотел жить здесь, хоть раз эгоистично поддаться своим желаниям.       Теперь же он был только рад, что все так получилось. Дом не был огромным, все же вдвоем с Микасой здесь было комфортно. Микаса часто оставалась в своей комнате, если хотела побыть одна, а Леви все-таки начал использовать кабинет по назначению, хранил важные бумаги здесь и работал, если ему нужна была тишина.       Микаса уехала в гости к Энни на пару дней. Армин устроился на какую-то работенку. Леви не разбирался, но вроде, она даже ему нравилась. Леви не интересовался, но Микаса постоянно делилась делами друзей. И, когда Армина отправили в другой город по делам, Микаса вызвалась помочь Энни по дому.       У них с Армином совсем недавно появился ребенок.       Леви со спокойным сердцем оставался в доме один. Дел было много, он и не заметит, как пролетит время в одиночестве. Микасе же нравилось бывать у Арлертов, она души не чаяла в их ребенке. Леви и сам был не прочь повозиться с ним, когда они захаживали в гости.       Леви не спеша протер слегка запылившиеся столы, проверил, хватает ли чая во всех банках, перевернул табличку, открывая чайную лавку.       Поток людей хлынул почти сразу. Несмотря на то, что прошло уже много времени с тех пор, как появилась их чайная, люди не переставали регулярно приходить за чашечкой чая.       Леви нравилось работать здесь. Ему нравился успокаивающий аромат чая, шелест банкнот, аккуратные названия, выведенные рукой Микасы, маленькие растения на полках и даже тихие разговоры гостей.       Обслуживанием занималась Микаса, но сегодня ее пришлось заменить, и Леви по началу неплохо справлялся. Люди приходили и уходили, время пролетало незаметно. Эта работа была спокойной и размеренной, не приходилось принимать сложных решений, наблюдать за смертью, быстро реагировать. Даже бумажная работа здесь не раздражала Леви так сильно как та, что приходилось делать в Разведке. Банки с чаем считать было гораздо приятнее, чем трупы.       День неспешно клонился к вечеру, и Леви неожиданно почувствовал, что устает.       Нет, работать всегда было нелегко, он все еще оставался человеком и, как и все другие, чувствовал усталость в конце рабочего дня, но сегодня было что-то не так.       Списав все на то, что сегодня приходилось делать в два раза больше работы, ведь Микасы не было рядом, Леви спокойно продолжал обслуживать гостей, пока не пришло время закрываться.       Когда ключ в замке повернулся, и лавка была закрыта, Леви, наконец, выдохнул.       Он тяжело осел на диван в гостиной. Читать не хотелось, включать радио не было сил. Он на скорую руку поужинал, не разогревая еды, и сразу отправился в постель.       Леви проснулся посреди ночи от распирающей голову боли. Виски мелко пульсировали и горели, и он зажмурился, приподнимаясь на локтях. Тело бросало то в жар, то в холод, горло драло, и он, наконец, понял причину своей усталости.       Заболел.       Леви негодующе откинулся на подушки. Простуды с ним не случалось уже очень и очень давно. Казалось, что аккерманская кровь защищала его даже от болезней, и, когда заболела Микаса, он не слег вместе с ней. Тело было крепким, как и здоровье, несмотря на многочисленные травмы.       Всему хорошему когда-то приходит конец, думал Леви, медленно выползая из постели.       На кухне он заварил себе крепкого чая с лимоном, достал из аптечки немногочисленные лекарства. Обезболивающее не принесло должного облегчения, и Леви так и пролежал в постели почти до самого утра, то проваливаясь в сон, то просыпаясь.       Лавку пришлось закрыть. Работать в таком состоянии он не мог.       Это было до смешного глупо. Его не брали даже титаны, но какой-то легкий кашель и головная боль приковали к постели.       Леви бросил жалобный взгляд на часы. Около девяти утра.       Он с тяжелым вздохом перевернулся на бок, разглядывая пустующую половину постели. Хотел бы он, чтобы Микаса сейчас оказалась рядом с ним. Его заботливая, любимая жена, которая наверняка пожалела бы его, облегчила его страдания.       Леви понимал, что думает, как капризный ребенок, и что даже со сломанными костями никогда не требовал к себе излишнего внимания, но, черт возьми, как хотелось и самому хоть иногда не быть сильным.       Микаса бы поняла его. Но она вернется еще не скоро.       Леви сделал все, что было нужно: проветрил комнату, принял быстрый душ, притащил себе в комнату поднос с крепким горячим чаем в чайнике, налил меда, нарезал лимон. Оставалось только лежать и мучиться. Простуда пройдет, но прежде чем это случится, пролетит еще несколько дней.

***

      Дверь внизу хлопнула. Хрустнул замок, и в коридоре зашевелилось. Леви приоткрыл слезившиеся глаза, вслушиваясь в шум дома. Все казалось каким-то расплывчатым, шум доносился до него словно из-под толщи воды, взгляд все никак не мог уцепиться ни за что, расплываясь, и Леви зажмурился. От вида комнаты мутило.       — Я дома! — Послышалось внизу, но Леви так и не смог ничего ответить.

***

      Микаса повесила легкую кофточку на крючок, сбрасывая с уставших ног красивые туфли. Она превращалась в настоящую городскую даму — надевала каблуки, прихорашивалась, носила платья. Привыкла к размеренной и неторопливой жизни.       В гостях у Энни она отлично провела время. Им всегда было о чем поговорить, домашние дела смешивались с историями о прошлом, и Микаса была только рада отыскать родственную душу в Энни, хоть раньше они и не ладили.       К тому же, теперь у них с Армином был ребенок. Микаса с радостью захаживала к ним в гости, очарованная крохотным созданием. Микаса и сама мечтала о детях, но даже думать об этом было страшно. Она довольствовалась тем, что можно прийти к друзьям и всего на какое-то мгновение почувствовать, что в руках у нее настоящая маленькая жизнь.       Альберт, как они назвали сына, был спокойным и милым ребенком, но с ним жизнь Энни и Армина круто изменилась. Он отнимал много времени и сил, и, пускай хлопоты с ним приносили радость, все же выматывали.       Микаса не представляла, как могла бы бросить дела в лавке, оставить Леви одного и полностью посвятить себя ребенку, как это делала Энни. Поэтому мысли о собственной семье пришлось отложить на потом.       Микасе нравилась ее нынешняя жизнь. Медленно просыпаться по утрам, нежась в руках Леви, помогать в лавке, разнося посетителям чай, вышивать, выходить на рынок по выходным, готовить вместе, приводить в порядок дом, любить и быть любимой. Но все-таки…       Леви когда-то давно сказал ей, что знает, что делать, чтобы не было детей, и Микаса доверилась ему, не думая больше об этом. Но все же чего-то в ее жизни не доставало. Ей хотелось, чтобы и у них с Леви появился ребенок.       Когда они бывали у Арлертов, сердце щемило от радости, когда Микаса видела, с какой теплотой и нежностью Леви держит их младенца на руках, и нет-нет да представляла себе, как это могло бы быть в их семье.       Микаса потирала простенькое кольцо на пальце и повторяла себе, что ей этого достаточно, что у нее уже есть настоящая семья, такая, о которой раньше она могла только мечтать. У нее есть друзья, дело, которое приносит радость. У нее есть Леви.       Только в самых смелых мечтах, будучи разведчицей, она размышляла о собственном доме, муже, детях, задвигая эти глупые мечты на второй план. Теперь же мечты становились реальностью, и не задумываться о большем у Микасы не получалось.       Микаса не понимала, как подступиться к этому вопросу, Леви ведь говорил, что детей у них не будет, и ей было неловко начинать говорить на эту тему, даже несмотря на то, что в постели с Леви давно перестала робеть.       Микаса убедила себя в том, что сейчас не время, и изо всех сил пыталась не думать о собственных детях.       Когда ей внезапно стало нехорошо, она заподозрила неладное. До последнего не верила, что это правда могло случиться. Ее мутило по утрам, а менструация так и не пришла. Пускай о беременностях она знала немного, но признаки были понятны даже ей.       Стыдно признаться, но она так и не поняла до конца, как получаются дети. Объяснения Леви немного приоткрыли для нее завесу тайны, но он был так близок и с другими женщинами. Пазл никак не складывался, не получалось разгадать эту загадку, а спросить Микаса не решалась. Говорить об этом с Энни она и вовсе опасалась, даже несмотря на то, что она иногда пыталась начать более интимный разговор. Микаса всегда краснела и переводила тему в другое русло. Не могла обсуждать такое с кем-то еще.       Сделала ли она что-то не так?       Но к Энни она поехала не ради помощи. Вернее, не совсем.       Микаса о своих подозрениях, конечно, не говорила, да и не собиралась. Энни же приглашала ее к себе, пока Армин уехал из города, и Микаса была рада помочь Энни с маленьким Альбертом, но так удачно сложились обстоятельства, и она смогла умыкнуть к доктору так, чтобы никто и ничего не узнал. Особенно, чтобы ничего не заподозрил Леви.       Микасе надо было знать наверняка, беременна ли она, и сама мысль об этом, о том, что она могла носить ребенка, повергала ее и в восторг, и в ужас одновременно.       Она не знала, как отреагирует Леви, и внутри копошилось беспокойство.       Чужих детей Леви любил. Хорошо относился и к детям из детского дома Хистории, и к Фалько с Габи. Теперь появился Альберт, и Леви нравилось проводить с ним время. Микаса это видела своими собственными глазами.       Но что, если новость о собственном ребенке не будет для него радостью? Что, если Леви разозлится? Что Микаса тогда будет делать? Что, если сейчас было не время? Они еще не совсем освоились в Марлии. В лавке много дел, бросать Леви справляться в одиночку Микаса не хотела. Да и самой надоело целыми днями просиживать дома. А что, если Леви вообще никогда не хотел, чтобы у них были свои дети?       С тяжелым сердцем, Микаса вышла из больницы с радостной вестью от доктора. Даже несмотря на все страхи и сомнения, она не могла заглушить клокочущей в груди радости.       Собственный ребенок. Ее и Леви. Она носила его под сердцем вот уже около месяца. Разве это не чудо?       Но радость длилась недолго. Она понимала, что Леви придется рассказать, и как можно скорее.       Хорошо, что она осталась у Энни.       Микаса думала, как преподнести Леви эту новость. Боялась, что он разозлится на нее. Черт пойми почему. Леви никогда на нее не злился.       Микаса прекрасно понимала, что пути назад уже нет. Все случилось вот так, и ей придется принять новое положение вещей.       Было страшно.       Микаса ничего не могла сделать, чтобы предотвратить это. Прошлое не подчинялось желаниям настоящего.       Она пыталась понять, где оступилась. Все то короткое время, что она пробыла у Энни, Микаса себе места не находила. Смотрела на сына Арлертов и не могла отделаться от мысли, что хотела бы взглянуть и на своего ребенка, но будущее все так же пугало ее.       Домой она возвращалась не спеша, обдумывая каждое слово. Микаса слабо представляла, как вообще сможет произнести такие слова, и просто развернулась на полпути, собираясь пройти через центр города, прогуляться, прочистить мысли и, пока прогуливалась, на город опустился вечер.

***

      Погрузившись в свои раздумья, Микаса не сразу поняла, что дома неожиданно тихо. Леви куда-то ушел? Нет, этого быть не могло, его обувь ровным рядом стояла у двери.       — Я дома! — громко крикнула она, но никто не ответил.       В груди зашевелилось новое беспокойство, и Микаса поспешила наверх.       Дверь в комнату была приоткрыта, но свет не горел. Лишь яркое закатное солнце проглядывало из тонкой щели.       Микаса заглянула внутрь.       — Что с тобой? — Она подскочила к постели, чувствуя, как в сердце поднимается знакомый страх.       Леви, бледный как простыни, распластался на смятой подушке и на Микасу даже не взглянул. Волосы налипли на влажный лоб. В комнате свежо, из приоткрытого окна тянуло сквозняком. На тумбочке поднос с чашкой остывшего чая.       Сколько лет она боялась терять любимых людей? Она отчетливо помнила, как сидела днями напролет у кровати Эрена, еще в Разведке, когда он никак не приходил в себя. У Эрена хотя бы была сила титана. Микаса теперь понимала, что ему было невероятно сложно попрощаться с жизнью, но один только вид его обессиленного тела заставлял сердце биться в ужасе.       У Леви этой силы не было.       — Не кричи. Голова раскалывается. Я в порядке, — просипел Леви, и на миг полегчало. Может, все не так плохо?       — Вижу.       Микаса коснулась его лба ладонью, и кожу ошпарило.       — Да у тебя жар, — прошептала она и, не долго думая, побежала к телефону.       Леви пытался крикнуть ей что-то в спину, но Микаса ничего не слышала.

***

      — Через пару дней будет как новенький, — сказал доктор, убирая в чемоданчик свои инструменты.       В комнате невыносимо светло, и Леви не успел понять, когда наступило утро. Ночи он совсем не помнил. Помнил лишь, как то и дело проваливался в беспокойный сон и только чувствовал на себе нежные, легкие и заботливые касания.       Микаса теперь обеспокоенно вышагивала по комнате, скрестив руки на груди. Темная юбка колыхалась в такт с ее рваными движениями. Глаза Леви скользили вслед за ней, перекатываясь, как маятники. Хотелось, чтобы она перестала мельтешить, от ее суетливости мутило, но в груди потеплело. Теперь Микаса переживала за него не меньше, чем за Эрена.       Леви понимал, что это обычная простуда, просто какая-то слишком сильная, но Микаса за него сильно беспокоилась. Ему хотелось утешить ее, но если он снова начнет сипеть при ней, это только сильнее ее расстроит. Да и поверит ли она? Леви давно не болел настолько сильно. Ему и правда было сложно подняться с постели.       Веки слипались, и он снова провалился в сон.

***

      Единственный выходной в лавке Микаса провела рядом с Леви. Сварила для него простой бульон, приносила ему горячий чай, проверяла, в порядке ли он, и, хоть недолго, но сидела рядом, то и дело касаясь прохладными руками горячего лба — проверяла, спала ли температура.       Она хотела бы оставаться с ним дольше, но Леви спал, и Микаса не стала его будить. К тому же, заболеть теперь было страшно, когда внутри нее была еще одна жизнь.       Микаса проветривала комнату, следила за тем, чтобы Леви вовремя принимал лекарства и, когда температура, наконец-то, спала, и Леви немного пришел в себя, с облегчением выдохнула. Руки до сих пор тряслись от беспокойства.       Микаса обнимала его, легко поглаживая по влажным от пота, горячим волосам, что-то успокаивающе нашептывала, больше для себя, чем для него, но не могла заставить себя находиться с ним слишком долго. Хотелось неимоверно, но она боялась, что болезнь навредит ребенку.       — Я посплю в своей комнате, — сказала Микаса, когда за окном наступила ночь, и внутри Леви что-то надрывно запротестовало. Он понимал, что так правильно, что не нужно заражать и ее, что не простит себе, если Микасе придется так же мучиться, но, как капризный ребенок, искренне хотел, чтобы Микаса осталась.       Говорить об этом он, конечно, не стал, отпустил ее в давно пустующую комнату, снова оставаясь в полном одиночестве. На тумбочке рядом стояли лекарства и очередная порция горячего чая, и Леви покорно принял лечение, так и оставаясь в постели.

***

      Микаса беспокойно ворочалась. И как только Леви посмел заболеть в такое сложное для нее время? Его было бесконечно жаль, ей хотелось быть как можно ближе, не оставлять его одного страдать, но приходилось заставлять себя держать дистанцию, чтобы ни в коем случае не заболеть самой.       Ее злило, что все снова идет не так, что она опять становится заложницей собственной жизни, опять остается на пограничье и не знает, как поступить, и что делать.       Рассказывать Леви о ребенке сейчас было бессмысленно. Да и его состояние пугало Микасу не меньше. Она верила доктору, видела, что лечение постепенно помогает, но было до невыносимого страшно потерять его, и мысли то и дело крутились вокруг ужасных домыслов.       Что она будет делать одна с их общим ребенком? Почему снова все шло наперекосяк?       Головой Микаса понимала, что у Леви всего лишь простуда, что он поправится, как миленький, но она потеряла так много людей, видела так много смерти, что о хорошем просто не думалось. Что она будет делать теперь, если с Леви правда что-то случится? Одна она попросту не справится.       Измученная собственными мыслями, Микаса провалилась в беспокойный сон.

***

      Следующим утром Леви стало значительно лучше.       Микаса зашла в комнату, чтобы приоткрыть окно, и Леви уже сидел в постели, разглядывая ее.       — Как ты? — спросила Микаса, рвано присаживаясь на постель.       — Лучше, спасибо.       Голос Леви, все еще охрипший, тем не менее звучал сильнее, и страх за него начал отступать.       — Я, наверное, напугал тебя? — Леви внимательно рассматривал ее покрасневшими слезящимися глазами, и Микасе хотелось прижать его покрепче, пожалеть, чтобы ему стало легче, но только слабо улыбнулась.       — Спрашиваешь.       Она и правда за него испугалась. Микаса не могла поверить, что какая-то простуда могла так подкосить его. Она никогда не видела, чтобы Леви болел, и уж тем более не могла подумать, что он способен болеть настолько серьезно. Микаса боялась, что ему придется отправиться в больницу, что его заберут у нее, что она снова останется совершенно одна.       Вернее, не совсем.       Рука дергано потянулась к животу, но Микаса задержала себя. Опять судьба лезла в ее планы. Ей не терпелось поскорее поделиться новостью.       Микаса хотела верить, что Леви обрадуется. Ей хотелось, чтобы он обнял ее, успокоил, сказал, что все будет хорошо, как обычно погладил по волосам, унося с собой волнение и беспокойство, но Микаса видела, что ему до сих пор плохо и не хотела заставлять его нервничать.       — Что с тобой случилось? — выдавила она, чтобы хоть миг не думать о будущем.       — Сам не знаю… Стало плохо, вот и все.       Микаса молча сидела рядом. Сказать больше было нечего. Она обеспокоенно скользила взглядом по его лицу, пытаясь отыскать ответы на свои немые вопросы, и не находила.       — Не переживай за меня, это обычная простуда. — Леви протянул ладонь к ее лицу, и Микаса привычно наклонилась, чувствуя его тепло на своей щеке. Стало гораздо лучше и она слабо улыбнулась.       — Хорошо.       Микаса еще немного помолчала, обдумывала, что делать. В последнее время у них с Леви все было очень хорошо. Жизнь наладилась, тревоги ушли, остались лишь спокойствие и тишина, но даже так ей было трудно заговорить о ребенке.       Хотелось хотя бы прижаться к Леви ближе, уткнуться носом в его свежую рубашку, почувствовать легкий приятный аромат его кожи и его касания на своих плечах, некрепкое объятие, поддержку, но Леви был болен, и Микаса переживала за ребенка внутри.       Леви внимательно разглядывал Микасу в тишине. За то время, что они провели вместе, он научился понимать, когда ее что-то начинало тревожить.       — В чем дело? — спросил он.       — Все в порядке. — Микаса дернула плечом, тут же приходя в себя. Нужно было еще сделать все домашние дела и проверить лавку. В эти два дня руки до нее так и не дошли, слишком многое отвлекало.       — Не ври мне, — строго сказал Леви.       — Все хорошо. Просто поправляйся скорее, ладно? — Микаса поднялась с постели, поправляя свои юбки.       — Что-то случилось?       — Нет, ничего.       Леви негодовал. Он же видел, как что-то ее тревожит. И чутье подсказывало, что дело не в его болезни.       — Я сделаю тебе еще чая. Если тебе будет плохо, обязательно скажи, — улыбнулась Микаса, выходя из комнаты.

***

      Микасе пришлось работать в лавке одной. Она сильно нервничала. Боялась кого-то обсчитать, не записать что-то важное. Очередь из людей копилась, недовольный шепоток разносился по залу, и все валилось из рук.       Микаса чувствовала себя ужасно неуклюжей. Казалось, что все в лавке смотрят на нее с осуждением, как будто бы все знали, что она беременна. Сконцентрироваться на работе было трудно, все как-то одновременно навалилось, и Микаса не могла отвлечься от тяжелых мыслей, даже продолжая обслуживать гостей.       Леви рядом очень не хватало. Его молчаливая поддержка, ощущение, что он никогда не даст ее в обиду — то, к чему она успела привыкнуть.       Микаса не заметила, когда успела так измениться. Она всегда могла постоять за себя, трезво мыслила и не давала себе лишнего повода для глупых раздумий. Это она всегда казалось гораздо более собранной, чем ее товарищи. Четко действовала, была сильной. Куда это все вдруг делось?       Ее сильно мутило. Несколько раз она порывалась закрыть лавку и просто отдохнуть, но она не хотела, чтобы Леви заподозрил что-то, пока ему нехорошо,  поэтому терпела, работала, будто бы ничего не случилось.       Леви не выходил из комнаты еще пару дней, прежде чем все неприятные симптомы, наконец, ушли. Он и сам не мог понять, как получилось так сильно заболеть, с таким жаром и жуткой слабостью.       Он видел, как Микаса устает без него в лавке, и порывался ей помочь, но она не пустила его работать, даже несмотря на то, что ему было гораздо лучше. Говорила, что не надо заражать еще и всех покупателей. Наверное, Микаса была права. Леви учился жить, как обычный мужчина, которому не надо спасать мир. Микаса и без него неплохо справлялась.       — Не перегружай себя, — сказал он ей, когда под вечер Микаса закрыла лавку и без сил завалилась на диван. Кроме работы, она успевала поухаживать еще и за ним, и Леви наслаждался этими крупицами внимания, потому что Микаса неизменно уходила спать в другую комнату.       Его это расстраивало. Ему казалось, что Микаса преувеличивает серьезность его болезни. Однако он видел, что ей было непросто.       Леви наблюдал за ней. Микаса как-то странно осунулась, побледнела, стала более молчаливой и дерганой. Он видел, что что-то произошло, и списывал это на свою болезнь, но теперь-то Микаса должна была радоваться тому, что он поправился, но этого не случилось.       Он подошел к дивану, присаживаясь рядом, поглаживая ее по шелковистым волосам.       — Я постараюсь, ты только выздоравливай. Без тебя непросто, — призналась Микаса, и в ее глазах проскользнула легкая грусть.       Леви не понимал, что произошло. Еще пару дней назад она, счастливая, уходила к Энни. Но вернулась домой совершенно другая Микаса, посеревшая, тихая, то и дело растворяющаяся в своих мыслях.       — Что произошло у Арлертов? — Нахмурился Леви. Микаса вдруг напряглась, и он понял, что попал в точку.       — Армин снова что-то сказал?       Леви негодовал. Ему казалось, что они все давно обсудили с ними, и что Армин больше не будет бередить старые раны Микасы, но тот любил вспоминать былые деньки, после чего настроение Микасы резко падало.       — Нет, они совсем ни при чем, — выдавила из себя Микаса.       Она молчала все это время, ждала, пока Леви станет лучше, чтобы не заставлять его нервничать, но получалось плохо, а поделиться новостью уже не терпелось.       Микаса хотела рассказать ему обо всем, о том, что у них теперь будет ребенок, но чувство вины и потерянность глодали ее. Что, если Леви эта новость не понравится?       — Не томи. Рассказывай, как есть, — сказал Леви, и Микаса поддалась. Всего мгновение придумывала какую-то отмазку, но терпеть это напряжение и снова чего-то ждать не было никаких сил. Она скучала по ночам с Леви, по его объятиям и теплым словам, старалась держать дистанцию, пока он болел, только чтобы не навредить ребенку, и что, если Леви теперь от нее и вовсе не отлипнет?       — Просто… Я не знала как тебе сказать. Подожди минутку.       Микаса встала с дивана, устало поплелась наверх. В комнате, в почти пустом шкафу, среди ненужных зимних вещей она запрятала кое-что.       Микаса быстро вернулась вниз, пряча вещь за спиной.       Леви внимательно наблюдал за ней, его синие глаза темнели в желтоватом свете лампы. Он обеспокоенно разглядывал ее, и Микаса сжалилась над ним, все еще болеющим, вытащила из-за спины крохотную детскую шапочку.       Глаза виновато опустились в пол, щеки предательски зарумянились. Леви молчал, и сердце ухнуло вниз. Микаса собиралась хотя бы мимолетно на него взглянуть, как вдруг, Леви подхватил ее на руки, закружив по комнате.       Глаза широко распахнулись, Микаса вцепилась пальцами в его рубашку, опасаясь свалиться с рук, и вдруг увидела лучащееся радостью лицо Леви.       Он улыбался. Комната поплыла, у Микасы закружилась голова, и ее снова начало мутить.       Леви неожиданно вернул ее на землю, и стены пошатнулись, Микасе пришлось покрепче ухватиться за руки Леви, чтобы не рухнуть прямо перед ним.       Но Леви не позволил ей упасть, прижал сильнее, зацеловывая ее лицо, щеки, нос, добираясь до губ.       Микаса несмело ответила на его жаркий поцелуй, только теперь вспоминая, что Леви еще не совсем здоров, и оттолкнула его от себя, едва удерживаясь на ногах. Тошнота подступала к горлу, но Микаса сдержалась, сглотнула посильнее, заставляя желудок остаться на месте.       Леви, казалось, перестал замечать все вокруг себя. Микаса никогда не видела, чтобы его глаза так ярко блестели, и внутри начинала зарождаться радость.       Неужели все не так плохо, как она себе представляла?       — Как давно? — шепнул Леви, скользя по Микасе взглядом, словно примеряясь — нет ли в ней каких изменений.       — Чуть больше месяца, — ответила она.       — Ты уже рассказала кому-то?       — Только тебе, — Микаса слабо улыбнулась. Ноги вдруг снова потеряли опору, и Микаса вскрикнула, когда Леви опять подхватил ее на руки под бедра и закружил по комнате.       В самых смелых мечтах он не мог и представить, что Микаса подарит ему такую чудесную новость. Остатки болезни как будто испарились в тот самый миг, когда Микаса сообщила ему, что у них будет ребенок.       Леви никогда не хотел детей. Не хотел, чтобы его потомки мучались в этом ужасном мире, страдали так же, как и он. Но многое поменялось.       Он любил Микасу и хотел бы, чтобы у них появились дети. В груди клокотало счастье.       И только теперь он понял, что никогда не говорил с ней об этом. Даже не задумался спросить, чего хочет она. Леви не мог понять, что теперь так сильно тревожит ее. На него Микаса даже не смотрела, только крепко вцепилась в его плечи. На щеках неизменный румянец.       — Я так счастлив, — выдохнул он, наконец, опустив ее на землю. Ладони мягко легли на ее щеки, Леви заставлял ее взглянуть на него. Ее глаза мелькнули надеждой, красивый серебряный цвет блестел в сумраке комнаты.       — Правда?       — А как может быть иначе? Разве ты не рада?       — Я не знаю. У нас лавка, много работы. Времени совсем мало. Я не смогу помогать тебе, прости. Я не знаю, как это вышло.       Леви потупился. Ему казалось, Микаса прекрасно понимала, как это происходит, и только сейчас начал догадываться о том, что не рассказывал ей подробностей. Она и не спрашивала после того дня. Леви казалось, что прошла вечность. С тех пор очень многое изменилось. Они стали настоящей семьей, и Леви больше не думал о том что дети не входят в их планы, но совсем не думал о Микасе.       Легкое чувство вины зашевелилось внутри. Откуда ей было знать, как все работает, если он так и не рассказал ей главного?       — Я так виновата, — шепнула она, отворачиваясь.       — В чем?       — В том, что у нас будет ребенок, — говорила Микаса, и в ее голосе слушался надрыв.       Леви едва слышно рассмеялся, но Микасе было не до смеха. Ее глаза вдруг наполнились слезами, и Леви повернул ее лицо к себе, с тревогой вглядываясь в замутненные влагой серые радужки.       — Что с тобой? Ты не хочешь этого?       — Нет, ты что, конечно хочу. Я хочу семью. С тобой.       Микаса опасливо уцепилась в него, так, будто вот-вот потеряет равновесие,  и Леви прижал ее покрепче к себе, поглаживая по голове.       — Тогда в чем дело?       — Мне страшно, Леви.       Он едва слышал ее голос, чувствовал, что она вот-вот расплачется и держится изо всех сил.       — Я рядом. У нас все будет хорошо, — говорил он, крепко прижимая Микасу к себе. Нежность переполняла его. Хотелось зацеловать ее, вжать в себя так крепко, чтобы она стала частью его, чтобы она почувствовала — он все сделает, только чтобы она ни о чем не переживала.       — Обещаешь?       — Конечно.       Она отпрянула, недоверчиво глядя на него, и на щеках появились влажные дорожки слез.       — Я так волнуюсь, — сказала она, рукавом рубашки вытирая слезы.       Сердце щемило от нежности. Микаса была так очаровательна, когда волновалась. Леви тоже было нелегко. Сотни мыслей пролетели в голове. Нужно больше работать, сделать так, чтобы его семья никогда и ни в чем не нуждалась.  Чтобы его ребенок никогда не испытал тех ужасов, что пришлось пережить ему. Леви думал, что не исчезнет из его жизни, не растворится, как его собственный отец, что будет по-настоящему счастлив любить этого ребенка и подарит ему все лучшее, что сможет достать. Придется лучше относиться к себе, чтобы как можно дольше быть рядом с ними. Подумать только, у него и Микасы будет ребенок. На душе становилось теплее.       — Я тоже волнуюсь.       — Правда?       — Конечно.       — Я боялась, что тебе это не понравится. Сейчас как будто не время… — жалобно протянула Микаса, снова утыкаясь в его рубашку.       — Если ждать подходящего момента, то он никогда не наступит. Почему бы и не сейчас, когда у нас все получается?       — Ты прав, просто это все так непривычно…       — Прости, что тебе пришлось еще и со мной возиться. Если бы ты только раньше сказала.       — Тебе было не до этого.       — Глупая, это всего лишь простуда.       — Я знаю. Мне все равно было страшно за тебя.       — Теперь ты должна думать только о себе. Не беспокойся ни о чем. Я буду рядом.       Леви погладил ее по щеке, смахнул пальцами подсохшие слезинки. Микаса взглянула на него, снова цепляясь, как за последнюю спасительную соломинку.       — Обещаешь?       — Ну конечно, а ты что думала?       — Ну… Что ты не хочешь детей. Просто ты раньше говорил…       — Дуреха. Раньше я много чего говорил. И титанов резал. Как и ты.       Микаса тихо усмехнулась, утопая в его руках. Снова его обволакивающий приятный запах, тихий, успокаивающий голос — то, чего ей так долго не хватало.       — Я люблю тебя, Леви, — тихо сказала она, вжимаясь крепче. Казалось — ближе некуда, но Микаса все жалась и жалась к нему, не желая отпускать, даже несмотря на то, что где-то там в подсознании все еще боялась подхватить заразу.       С другой стороны, она бы уже давно заболела, все равно ведь жила с Леви в одном доме. Может, она зря так накручивала себя, зря волновалась и переживала?       Леви был прав, ей нужно было думать о себе. Ведь теперь внутри нее новая жизнь.       Счастье внезапно накатило теплой, словно летний вечер, волной. Леви с улыбкой глядел на нее, и Микаса смотрела в ответ. Все ее страхи развеялись. И почему она снова сомневалась в человеке, которого выбирала день за днем, которого любила больше жизни и знала, что он так же сильно любит ее в ответ?       Мысль о ребенке нежностью обхватила сердце. У них с Леви будет сын или дочь. Что-то, о чем всего пару лет назад Микаса даже не задумывалась. Тогда она даже не знала, насколько важным станет для нее этот невысокий строгий капитан.       — Как ты чувствуешь себя? — спросил он, и Микаса улыбнулась       — В порядке. Только мутит невыносимо.       Леви с легкостью подхватил ее на руки, направляясь к лестнице.       — Значит, ближайшие пару дней лавка работать не будет, а ты отдыхаешь и набираешься сил.       — Ты тоже.       — Я тоже.       Леви с нежностью коснулся ее губ своими, и Микаса отвечала на его мягкий поцелуй чувствуя, как Леви несет ее в их комнату.       И все-таки она была счастлива.