Дарующий звёзды

— Может, она на тебя запала? Тоня развалилась за столом, лениво вырисовывая в тетради идеальные окружности — геометрия была скучной, а вот подкалывать брата куда интереснее. Экран ноутбука слегка мерцал, передавая чуть размытое изображение старшего. Чайльд сидел в уютной кофейне, залитой мягким утренним светом, а Тоня едва сдерживала зевок — школа выжала из неё все соки, но пропустить их традиционный разговор она не могла. — Слушай, она же почти назвала тебя красивым, — девушка подперла щёку ладонью, бровь игриво взлетела вверх. — И передала предложение выступать через третьи руки. Классика: боится подойти, чтобы не ляпнуть лишнего. — Архонты! — Чайльд фыркнул так резко, что чай едва не пошёл носом. Он схватил салфетку, торопливо вытирая брызги с рукава. — Эмбер просто стесняется после вчерашнего. Или не успела сама сказать. Не выдумывай. Тело ныло, будто его переехал грузовик — три пары подряд дались тяжелее, чем он ожидал. Спина затекла от долгого сидения, а желудок периодически урчал так громко, что, казалось, его слышали даже в соседней аудитории. "Чёрт, надо было хоть бутерброд схватить", — мысленно ругнулся парень, отламывая кусок медового торта. Привычка не завтракать давала о себе знать, но сейчас студент наконец чувствовал себя человеком. — О, точно! — Тоня отвлеклась от своих каракулей, упёрлась взглядом в камеру. — Почему толстовку то ей не отдал? Чайльд намеренно сделал глоток, чтобы выиграть секунду. — Встретил соседа. Пьяного в стельку. Еле дотащил до квартиры. — Ложь горчицей размазалась по языку, но он лишь ухмыльнулся, делая вид, что ковыряет крем вилкой. — Ага, понятно, — сестра махнула рукой. Ей было плевать на каких-то соседей — главное, брат в порядке. Она дала ему пару секунд спокойно откусить кусок торта, прежде чем снова влезть с вопросами. — Ну так что, будешь вступать? — Хм… нет? — Чайльд лизнул крем с пальца, наслаждаясь сладким вкусом. Даже обычная выпечка в Ли Юэ была божественной — воздушной, тающей во рту. — Лишняя ответственность, лишняя движуха… лишний я, что ли? — Он неуверенно хохотнул, надеясь, что Тоня подхватит шутку и тема благополучно умрёт. Но вместо этого перед глазами всплыло воспоминание — вчерашний разговор с Чжун Ли. Звонок с пары прозвучал как похоронный марш. Чайльд застыл, уставившись в девственно чистый блокнот — ни единой пометки, только смятый край страницы, который он нервно теребил все полтора часа. Всё это время он только и делал, что следил за плавными движениями рук Чжун Ли, за тем, как очки сползают на его идеально ровный нос, за тем, как облегающие брюки подчёркивали каждую линию бедер... Теперь же перед ним маячил унизительный выбор: либо выпрашивать конспекты у одногруппников (и терпеть их шутки про "рыжего раздолбая"), либо сочинять эпичную легенду, почему он, физически присутствуя на лекции, не записал ни строчки. Сдавленно вздохнув, парень начал запихивать в рюкзак нетронутые учебники, когда... — Чайльд, не могли бы Вы подойти на минутку? Этот голос. Низкий, бархатистый, от которого по спине пробегали мурашки, а в животе закручивался вихрь из светлячков. Официальное "Вы" при других студентах звучало дразняще-сладостно — будто намёк на их... на то, чего между ними не было. Вот же пубертатная херня. "Спалил, что я пялился? Хочет устроить допрос? Или... Архонты, заметил, что я ничего не записал?" — Да, конечно, — голос Чайльда прозвучал неестественно ровно, будто кто-то натянул струну у него в горле. Аудитория пустела с мучительной неспешностью. Кто-то спорил о заданиях, кто-то ржал над мемом, а парочка в углу договаривалась о совместной подготовке на будущее. И всё это время Тарталья стоял в полуметре от Чжун Ли, вдыхая его терпкий аромат и чувствуя, как ладони становятся влажными. Последний студент вышел, дверь с гулким стуком захлопнулась. — Почему опоздал? Чжун Ли облокотился о преподавательский стол, и взгляд Чайльда прилип к его рукам — длинные пальцы, аккуратные ногти, тонкие вены под кожей... О, а теперь перешёл на “ты”? — Вас правда это беспокоит или просто не знаете, как начать разговор? — вырвалось прежде, чем он успел прикусить язык. Чёрт, он снова вёл себя как дерзкий школяр. — Я... эм... решил принять душ, но в общежитии отключили воду. Пришлось искать альтернативы. Это звучало как худшее оправдание в истории, хоть и было правдой. Чужие глаза изучающе скользнули по его лицу. — Вот как, — мужчина слегка наклонил голову, и прядь чёрных волн упала на лоб. — У тебя замечательный шампунь. Глазурные лилии, если я не ошибаюсь? Чайльд почувствовал, как горячая волна накрывает его с головой. — Эм, наверное? — он сглотнул, внезапно осознав, что преподаватель стоит достаточно близко, чтобы чувствовать его запах. — Вы тоже пахнете... типа, очень вкусно? "БЛЯТЬ!" Мозг отчаянно сигнализировал: "ЭВАКУАЦИЯ! КОД КРАСНЫЙ!" — Вчера на вас тоже были эти духи? — его пальцы непроизвольно потянулись к собственной шее, нервно проводя по коже. Жест должен был указать на запах, но выглядел так, будто он показывал, где именно чувствует аромат. — Что ж... это всё, что вы хотели узнать? Тишину нарушил лёгкий смешок. — Ты прав, я подозвал тебя не просто так, — Чжун Ли протянул руку к стопке бумаг, и рукав рубашки задрался, обнажив запястье с выступающими косточками. — Люди из Снежной... обладают весьма запоминающейся внешностью. Поэтому кое-кто хочет видеть тебя в главной роли на предстоящем мероприятии. Чайльд моргнул. — Пф, расслабься, — мужчина улыбнулся. — Речь о дебюте первокурсников. Эмбер просила передать — она хочет, чтобы ты был ведущим. — Если я соглашусь, меня так завербуют в студенческий актив навеки, — Чайльд скривился, представляя горы ненужной работы. Чжун Ли протянул ему бланк. — Следовательно, я спрашиваю: есть ли у тебя желание к нам присоединиться? — Бумага оказалась неожиданно гладкой под пальцами. — Спасибо за предложение, — Чайльд сунул лист в рюкзак, стараясь не смотреть в эти пронзительные глаза. — Не уверен, что скажу "да", но... подумаю. — Я был бы безмерно рад, — эта стандартная преподавательская улыбка резанула по живому. И тем не менее, даже такая улыбка на его лице… — Чайльд. Голос сестры выдернул его из воспоминаний. Тоня швырнула ручку на тетрадь, сложила пальцы в замок и уткнулась в них подбородком. Её взгляд через экран стал вдруг острым, почти материнским — несмотря на разницу в возрасте, иногда именно она вела себя как старшая. — Хватит нести эту херню. Если не хочешь вступать — просто забей. Ты же не старый дед, а подросток, чёрт возьми! — она нахмурилась, брови сдвинулись в сердитой черте. — Иди накурись с этими твоими одногруппниками, перепробуй все говёные вкусы энергетиков пока печень не откажет, или, я не знаю… затащи в койку первую попавшуюся фифу с пышными сиськами! Её руки взлетели вверх, словно пытаясь схватить невидимую частицу его плохого настроения и раздавить в кулаке. И — сработало. Уголки губ Чайльда дрогнули, а потом поползли вверх, выдавливая из себя улыбку. Тоня тут же выдохнула, расслабив плечи. — Ты же знаешь, — её голос внезапно стал мягким, — что твоя офигенная сестрёнка любит тебя больше жизни. Делай что хочешь. Главное — чтобы вот эта дурацкая рожа наконец перестала быть такой грустной. Она скривила губы в ухмылке, выставив в камеру оба больших пальца. — И если ещё раз услышу, как ты себя гнобишь — приеду и врежу подзатыльник. Через весь Тейват, если надо. — Вот же бесстыжая! — Чайльд театрально ахнул, прижимая ладонь к груди, словно раненый в сердце. — Ни капли уважения к старшему брату! Они оба расхохотались — громко, нелепо, так, что соседний столик в кафе обернулся. Но в этом смехе была правда: Тоня всегда была его якорем. Даже когда родители не понимали. Даже когда весь мир казался против. — Спасибо, — он сказал тише, и голос вдруг стал чуть хрипловатым. Взгляд упал на экран — на эти знакомые веснушки, на упрямый вздёрнутый нос. — Правда. Тоня на секунду замерла. Она привыкла к его шуткам, к напускной браваде… но не к таким вот редким моментам, когда он позволял себе быть настоящим. Щёки её порозовели, и она поспешно откашлялась, смахивая смущение. — Ладно, хватит нытья! — резко сменила тему, бросая взгляд на часы. — Жри быстрее, у тебя пара через двенадцать минут, — ей хотелось продлить разговор, но не за счёт его опоздания. — Вечером напишешь. Пока-а! Экран погас, оставив Чайльда одного в шумной кофейне. Он сунул в рот последний кусок торта — и тут же пожалел. Именно на этом сахарный привкус моментально облепил язык, липкий и приторный. Слюна куда-то испарилась, во рту стало сухо, как в пустыне. Он потянулся за чашкой, но она была пуста — чай кончился. — Чёрт. Чайльд натянул куртку на плечи, подхватил рюкзак и выскочил на улицу. Утро начиналось отвратительно: ветер, холод, серое небо. Но сейчас, кажется, мир сжалился — солнце пробивалось сквозь облака, а порывы ветра стихли, будто решив тоже поднять ему настроение. Университет встретил его привычным хаосом. Толпы студентов, крики, смех — только теперь все возвращались с обеда, а не бежали с пары. Чайльд ловко проскользнул мимо стойки первокурсников и направился к кабинету 303, мысленно готовясь к очередному марафону лекций. Аудитория оказалась битком набита. Чайльд замер в дверях, ощущая, как десятки любопытных взглядов впиваются в него — будто исследуют новый экспонат в музее. Лекция собрала сразу несколько групп, так что свободных мест почти не осталось. Но дело было не только в этом. "Эмбер была права..." Люди из Снежной всегда притягивали внимание. То ли из-за дурной славы их родины, то ли из-за внешности — слишком светлой кожи, слишком ярких волос, слишком резких черт. Чайльд почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Быстрым взглядом он просканировал ряды и наконец заметил свободный стул — на втором ряду, рядом с девушкой, уткнувшейся в книгу. Её розовые волосы были небрежно распущены, а пальцы перелистывали страницы с такой скоростью, будто она уже готовилась к экзамену. Чайльд рванул вперёд, стараясь более не привлекать к себе внимания, но его попытка сесть тихо провалилась — стул противно скрипнул, когда он отодвинул его. — Привет, — он наклонился к соседке, стараясь звучать непринуждённо. — Меня зовут Чайльд. Мы, кажется, в одной группе? "Как её там… Ин Мэй?.. Яо Фэй?.." Тишина. Девушка даже не подняла глаз от книги. Рука, которую он протянул для рукопожатия, повисла в воздухе, а по спине медленно поползли мурашки. "Оу… Опять." Он уже мысленно проклинал весь мир за бесконечную череду унижений, когда вдруг... — Янь Фэй. Книга захлопнулась с лёгким шлёпком, и розоволосая наконец повернулась к нему. Её пальцы — тонкие, с аккуратно подпиленными ногтями — сжали его ладонь в коротком, но твёрдом рукопожатии. — Я готовилась к лекции, потому не сразу ответила. Чайльд неуверенно пожал её тонкие пальцы. Лицо Янь Фэй было невозмутимо, но в уголках губ таилась лёгкая улыбка. От этого стало чуть спокойнее. — Подожди... К лекциям надо готовиться? — он аж подпрыгнул на стуле, сам то не готовился от слова совсем. — Это личная инициатива, — она слегка кивнула. — Но если хочешь моё мнение — да. Готовиться стоит. Как и к практике. Чайльд выдохнул с облегчением. Он и так учился не там, где мечтал — какая уж тут мотивация зубрить лишний раз? — Ну, я… э… — он хотел что-то ответить, но в этот момент аудитория резко затихла. Тишина упала, как нож гильотины. Чайльд медленно поднял взгляд — и застыл. Шёпот, смех, шуршание тетрадей — всё разом оборвалось. В дверях стояла она. Высокая, с волосами цвета лунного света, спадающими до талии. Её походка была лёгкой, почти невесомой, будто она не шла, а скользила над полом. Хрупкие пальцы аккуратно развернули листок бумаги, и когда она подняла глаза, Чайльд почувствовал, как у него перехватило дыхание. — Здравствуйте, ребята. Её голос звучал, как переливы арфы — мягко, мелодично, завораживающе. — Меня зовут Гуй Чжун. Я буду вести у вас профессиональную этику. Она улыбнулась — и где-то в задних рядах кто-то ахнул. Чайльд даже не заметил, как его рот приоткрылся. "Архонты … Такая красота реально существует?" Лектор монотонно бубнит что-то про кривые спроса, но Дилюк не слышит ни слова. Вместо цифр и графиков перед глазами — загорелое лицо, усмешка, слишком близко подошедшая к его губам, и… Кэйя. Дилюк стискивает зубы, пытаясь вернуть контроль. Он должен сосредоточиться. Должен конспектировать. Должен… Но вместо цифр в тетради появляются каракули — бессмысленные, нервные линии. "Ты знал, что так будет. Ты же знал. Что ты вообще делаешь?" Всю жизнь он следовал плану: лучшие оценки, престижный университет, брак с девушкой из хорошей семьи. Никаких неожиданностей. Никаких "Альберихов". Просто продолжить дело семьи. Просто быть идеальным наследником. Но теперь — трещина. Глубокая, как пропасть между тем, что должно быть, и тем, что он хочет. Пальцы сжимают ручку так сильно, что пластик трескается. Чернила вытекают, оставляя на бумаге кроваво-синюю кляксу. "Если бы он хотя бы был девушкой…" Мысль не званная, глупая. Но она всплывает снова и снова. Дилюк хмурится от ярости — на себя. Потому что это предательство. Потому что Кэйя — это не "проблема", которую нужно исправлять. И именно поэтому он не может позволить этому идти дальше. Перед глазами — отец. Его холодные, разочарованные глаза. Мать, прячущая слёзы за улыбкой. Родственники, шепчущиеся за спиной. И хуже всего — Кэйя. Тот, кто всегда смеётся, кто не боится ничего, кто не заслуживает быть спрятанным, как постыдный секрет. Дилюк закрывает глаза. Кэйя — свободный, как ветер. Он смеётся громко, говорит прямо, живёт так, будто завтра не существует. Сможет ли он вынести это? Постоянные упрёки, косые взгляды, шепот за спиной. Вынесет. Именно это и убивает. Потому что Дилюк знает — Кэйя будет стоять рядом, даже если весь мир плюнет ему в лицо. Будет улыбаться, даже когда это начнёт его разрушать. "Я не могу так с ним." Но и отпустить — тоже. Сердце бьётся так сильно, что кажется, вот-вот разорвёт грудную клетку. "Нужно закончить это. Пока не поздно." Но когда он достаёт телефон, пальцы дрожат так сильно, что он дважды промахивается мимо клавиш. «Нужно поговорить. Задержись после пар.» Отправлено. Теперь пути назад нет. Лекция Гуй Чжун оставила после себя странное послевкусие. Чайльд вышел из аудитории, странно осознавая, как тихо у него внутри. Будто кто-то выключил наконец назойливый фон тревоги, что обычно жужжал где-то в подсознании или провел тёплой рукой по измотанным нервам, успокаивая их. Госпожа Гуй Чжун говорила так, что хотелось слушать — не потому что надо, а потому что её слова имели вес. Они цепляли, заставляли думать, и, что удивительнее всего — верить, что ты способен на большее. Но одно не давало покоя — жажда. Пересохшее горло мучало ещё в начале лекции, и теперь каждый глоток слюны отзывался царапающей сухостью. Чайльд потрогал шею пальцами. "Чёрт, надо воды". Пока ноги несли его к столовой, пальцы автоматически нащупали телефон. Экран ослепил в полутемном коридоре. Ничего важного — только бесконечный поток сообщений в общем чате группы и... ")" Одна-единственная скобка-улыбка от Кэйи, брошенная в их диалог ещё несколько часов назад. Чайльд фыркнул, отправил в ответ град вопросительных знаков и сунул телефон обратно в карман, зацепив взглядом план университета на стене. "Кулер в столовой... Рядом. Хорошо." Пространство между обеденным временем и вечерними парами — мёртвая зона. Основной поток студентов уже схлынул — остались только те, кому не повезло с расписанием. Пустые столы, редкие одиночки, доедающие сэндвичи, и запах подогретого в микроволновке обеда, который уже успел въесться в стены. Чайльд направился к кулеру в углу, но путь преградила компания девушек. Они сидели, сгорбившись над телефонами, но их шёпот разносился на всю округу. — Да ладно, они просто друзья! — фыркнула одна, закатывая глаза. — Ага, "друзья", — вторая сделала кавычки пальцами. — Ты видела, чтобы Чжун Ли вот так вот — она обняла себя, изображая драматические объятия, — со всеми друзьями носился? Только с Гуй Чжун! Аппарат зажужжал, когда Чайльд нажал на рычаг. Вода текла слишком медленно. — Они в прошлый четверг в парных свитерах пришли! — О Архонты, я видела! Она сегодня с ним на машине приехала! — третья девушка аж подпрыгнула на стуле, и её визг заставил Чайльда вздрогнуть. — Они идеальны вместе. Серьёзно, я не могу представить его с кем-то ещё. Парень замер. Стакан в его руке вдруг стал слишком тяжёлым. "Ну конечно". Губы сами собой растянулись в кривую улыбку — такую, какая бывает, когда понимаешь, что был идиотом. "Ты правда думал, что такой человек, как он, посмотрит в твою сторону? Придурок". Он допил воду залпом, но сухость не уходила. Наоборот — горло сжалось ещё сильнее. Набрал второй стакан, не чувствуя вкуса, только холод, стекающий внутрь и не приносящий облегчения. Комок под ключицами только сжался плотнее. Пальцы начали дрожать, и Чайльд вдруг осознал, что не может сделать полноценный вдох. "Надо уйти. Сейчас. Пока..." Но тело уже реагировало без его разрешения. Сначала ноги — мышцы вдруг стали ватными, и каждый шаг давался с усилием, будто он шёл по густому смоляному болоту. Потом зрение — края картинки начали темнеть, кажется кто-то медленно сжимал мир в узкую туннельную трубу. Теперь уже знакомая тошнота и это проклятое ощущение, словно лёгкие сжали невидимые тиски. "Дыши. Просто дыши." Но дыхание не слушалось. Грудная клетка вздымалась слишком часто, слишком поверхностно — воздух застревал где-то в верхней части лёгких, не доходя, не наполняя. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно на всё помещение. Стакан грохнулся в урну. Ноги понесли сами — куда угодно, лишь бы подальше. В коридоре пальцы впились в стену — и только сейчас он понял, что прислонился к ней, будто без опоры просто рухнет. Ладони потели, но при этом леденели — странное, противное ощущение, будто кровь внезапно превратилась в жидкий азот. "Это паника из-за стыда. Ты не умираешь. Это просто паника." Но мозг не верил. В ушах звенело — высоко, пронзительно, как сигнал тревоги. В горле стоял тот самый ком, который невозможно сглотнуть. А в груди — пустота, огромная и чёрная, как если бы кто-то вырвал оттуда всё тепло, всю уверенность, оставив только холодный ужас. Шаги спотыкались. Стены сужались. Где-то вдали звенел звонок, но звук доносился будто через толщу воды. Он видел коридор, видел проходящих мимо студентов. Кто-то даже обернулся и спросил о самочувствии парня, но звуки доносились глухо, искажённо. "Я сейчас потеряю сознание." Чайльд не думал, не выбирал путь — тело, захлёстываемое адреналином, само рвануло вперёд, как загнанный зверь, ищущий укрытия. Стены мелькали в периферийном зрении размытыми пятнами, ослепительные полосы света из окон били вспышками по мозгу. И вот — дверь. Большая, знакомая, с потёртой табличкой "Студенческий актив". Он врывается внутрь, захлопывает дверь за спиной и — тишина. "Хорошо, что никого—" Мысль обрывается, как только спина ударяется о стену, и он оседает на пол, словно кукла с перерезанными нитями. Тело трясётся — не просто дрожит, а бьётся в мелкой, неконтролируемой дрожи. Колени поджались к груди, руки обхватили их так крепко, что суставы побелели. "Чёрт, чёрт, чёрт—" Слёзы жгут глаза, катятся по щекам горячими потоками, оставляя на коже солёные дорожки. Он задыхается, но теперь уже не от паники — от жалости. К себе. К своей никчёмности, к своей неспособности просто нормально существовать. Воздух входил короткими, рваными глотками, горло до сих пор сжимала невидимая удавка. "Когда это было в последний раз?" Мысли путались, но одно воспоминание всплыло чётко: одиннадцатый класс. Ночь перед экзаменами. Тоня, держащая его за руки, чтобы он не испортил себе кожу ещё больше. Её голос, твёрдый, но без осуждения: "Дыши, просто дыши, всё хорошо." Но сейчас никого нет. Только он, эти проклятые стены и ужас, что разрывал грудную клетку изнутри. "Я не могу. Я не могу. Я не—" Рюкзак с гулким стуком ударился о линолеум, отскочил и замер, словно испугавшись собственного шума. Чайльд судорожно втянул воздух через стиснутые зубы, пальцы лихорадочно обследовали нижний шов — там, где ткань была прошита заново, крепче обычного, с двойной строчкой. Ногти скользили по гладкой нейлоновой поверхности, пока не нащупали едва заметную выпуклость. Лезвие. Оно выскользнуло из тайника с тихим шелестом, холодное и невесомое в дрожащих пальцах. Сталь блеснула, отразив на мгновение перекошенное лицо Чайльда — широкие зрачки, влажные щеки, расплывшиеся в нездоровой предвкушающей ухмылке губы. Он с силой задрал рукав, обнажив бледную кожу, испещренную свидетельствами прошлых срывов. Синяки соседствовали с белесыми шрамами — одни тонкие, как паутина, другие грубые и выпуклые. На внутренней стороне запястья выделялся особенно заметный рубец. "Какой же позор", — прошептал он, и голос сорвался на хрип. Губы сами собой растянулись в гримасу, обнажая сжатые зубы. Слезы текли беспрепятственно, горячие и соленые, смешиваясь на подбородке. Первый надрез. Лезвие вошло в кожу с едва слышным хрустком, оставив после себя тонкую алую линию. Боль вспыхнула острой, чистой волной, размывая туман в голове. Чайльд застонал, чувствуя, как дыхание наконец-то проникает в спавшие легкие. Сердце, бешено колотившееся минуту назад, начало сбавлять темп, подчиняясь новому, более важному сигналу. Второй. Глубже. На этот раз сталь прошла сквозь несколько слоев кожи, и кровь не заставила себя ждать — яркие капли выступили мгновенно, сливаясь в ручейки, огибающие тонкие вены. Чайльд наблюдал, как алая жидкость стекает по бледной коже, оставляя липкие дорожки. Его смех прозвучал неожиданно громко в пустом кабинете — хриплый, надрывный, переходящий в рыдания. Казалось, вместе со слезами из него вырывается все накопленное: унизительные провалы перед Чжун Ли, насмехающиеся взгляды в университете, ненавистное пятно на любимой кофте, гложущее чувство собственной никчемности... Третий. Четвертый. Рука двигалась автоматически, будто сама знала, где нужно оставить следующий шрам. Кровь теперь текла свободнее, собираясь в небольшие лужицы в складках локтевого сгиба. Чайльд задумчиво наблюдал за этим процессом, мысленно примеряя, как далеко можно зайти сегодня — ведь были времена, когда он не останавливался, пока вся рука не превращалась... Резкий взрыв смеха за дверью врезался в его сознание, как нож в мягкое масло. Громкий, беззаботный, чужой. Чей-то голос прокричал: "Бежим, а то опоздаем!" И мир вокруг внезапно обрел четкие очертания — пятая пара, студенты спешат на занятия, жизнь продолжается. Чайльд медленно опустил рукав, вжавшись в спинку кресла. Надо было успокоиться. Привести себя в порядок. Снова надеть маску. Как всегда. Глаза медленно фокусируются, мир постепенно возвращает четкие очертания, хотя в висках всё ещё пульсирует тупая боль. Чайльд моргает, пытаясь смахнуть остатки влаги с ресниц, и его взгляд падает на запястье. Кровь, алая и липкая, уже начинает подсыхать по краям ран, образуя причудливые узоры на бледной коже. Он автоматически проводит пальцем по краю самого глубокого пореза, ощущая, как подушечка скользит по липкой поверхности. Поворачивает руку, проверяя — нет, на ковёр ничего не попало. Маленькая победа в этом беспорядке. Губы сами собой растягиваются в кривую усмешку — ирония ситуации не ускользает от него. Теперь этот кабинет будет навсегда связан с моментом слабости. Ещё одно место, куда нельзя будет вернуться без того, чтобы не почувствовать привкус стыда на языке. Дрожащими пальцами берёт лезвие — металл холодный и скользкий от крови. Чайльд равнодушно проводит им по уже испачканному рукаву, оставляя новый тёмный след на ткани. Какая разница? Весь рукав уже пропитан — красные разводы расходятся от запястья к локтю, некоторые участки уже начинают темнеть, сворачиваясь. Он слышит тихий хлюпающий звук, когда складывает лезвие и засовывает обратно в потайной карман рюкзака. Здоровая рука копается в переднем отделении, выуживая помятый листок. Бумага хрустит под пальцами, когда он разворачивает его. Чёрная гелевая ручка скользит по поверхности, оставляя жирную надпись: "ОТКАЗЫВАЮСЬ". Буквы получаются неровными, слишком большими — рука всё ещё дрожит. Поднимается медленно, осторожно, прислушиваясь к каждому движению своего тела. Нельзя оставить следов. Его проблемы должны остаться при нём — это единственное правило, которое он ещё соблюдает. Листок ложится на стол Эмбер ровно, уголок к уголку. — Прости, Тоня, — шепчет он, и слова повисают в воздухе, густые, как кровь на его рукаве. — Я... просто не смогу. Кэйя стоял у парадного входа, пальцы нервно перебирали край тонкой ветровки. Это осеннее солнце — предательски тёплое, ласковое — играло в его синих прядях, делая их почти бирюзовыми. Сообщение Дилюка "Надо поговорить" горело в памяти раскалёнными буквами, заставляя сердце колотиться так, будто он пробежал марафон. На последней паре он не услышал ни слова из лекции — только этот навязчивый стук в висках, только сладкий ужас предвкушения. Когда прозвенел звонок, он сорвался с места так стремительно, что забыл в гардеробе не только перчатки, но и здравый смысл. Мир вокруг сиял. Солнечные зайчики плясали в стёклах аудиторий, превращая университет в хрустальный дворец. Даже вечно недовольный Скарамучча в эти минуты казался ему чуть ли не ангелом. И вот он — огненный силуэт в потоке студентов, тот самый поворот головы, когда рыжие волосы вспыхивают медью под солнцем. Кэйя не стал ждать. Ноги сами понесли его вперёд, кровь ударила в виски, а в груди поселились тысячи бабочек. — Привети-ик! — Губы растянулись в улыбке без его воли. Пальцы — эти предательски тёплые, живые — сами нашли руку Дилюка, переплелись с его пальцами, будто возвращаясь домой. — Как день прошёл? Голос звучал как шёпот — нежный, с хрустальной ноткой, которую он берег только для этих мгновений. Дилюк замер. Его глаза — эти вечно грустные, тёмные, как ночь без звёзд — прилипли к их соединённым ладоням. Кэйя видел, как взгляд скользнул по его тонким запястьям, по голой шее, где бешено стучала жилка. "Он слишком хрупкий", — наверное, думал сейчас Дилюк. — "Слишком доверчивый. Надо бы укутать его в своё пальто, увести подальше от этого шумного двора, спрятать в тишине нашей комнаты..." Но вместо этого по лицу Дилюка прошла тень. — Кэйя... Голос. Чужой. Ледяной. — Знаешь... Давай всё-таки останемся друзьями. Мир остановился. Пальцы Кэйи разжались сами собой, будто коснулись раскалённого металла. Губы дрогнули — сначала в недоумении, потом в ужасе. Он резко отвёл взгляд в сторону, к смеющимся студентам, к солнечным бликам на асфальте, куда угодно, только бы не видеть этого выражения на лице Дилюка. — Ха... Конечно! Без проблем! Ты так быстро уже всё обдумал, вот круто! Смешок. Фальшивый, надтреснутый, как разбитая витрина после дождя. "Всякое бывает, да? Ты чего такой кислый, ахах..." Его собственный голос звучал чужим — высоким, неестественным. А в груди уже разливалась боль, острая и жгучая, будто кто-то вырывал его сердце голыми руками. Дилюк побледнел. Его пальцы судорожно сжались в кулаки. — Пожалуйста... Дело не в тебе, просто... — О, Архонты, хватит! Кэйя резко поднял голову, подставив лицо солнцу. Пусть ослепит. Пусть сожжёт. Лишь бы не видеть, как Дилюк смотрит на него с этим дурацким выражением. — Мне не нужна твоя жалость. Всё вообще отлично, чел. — Это не жалость! — Голос Дилюка дрогнул. Впервые за всё время. Но Кэйя уже не слышал. Всё вокруг растворилось в белом шуме — только пульсирующий звон в ушах, только собственное предательское сердце, бьющееся так громко, будто рвётся наружу. Первая слеза — горячая, солёная, несправедливая — медленно скатилась по щеке, оставив после себя огненный след, будто не вода, а расплавленный металл прожёг кожу. Она упала на тонкую ткань ветровки, оставив тёмное пятнышко — крохотный памятник его разбитым надеждам. — Да как скажешь. Голос сорвался в шёпот, хриплый и надломленный. Он видел, как Дилюк вздрогнул всем телом, словно от удара током. Видел, как его собственные пальцы дрожат — эти глупые, наивные пальцы, что ещё минуту назад так доверчиво переплелись с чужими. Видел, как мир вокруг теряет краски — яркие осенние листья вдруг стали серыми, солнечные блики на стёклах потухли, будто кто-то вырвал из вселенной главную звезду. — Если ты закончил, то мне надо в универ. До скорого. Фраза повисла в воздухе — жалкая, неубедительная, детски-нелепая. Они оба прекрасно знали: пар больше нет, сегодня у него уже свободный день, они обсуждали это утром. Дилюк не шелохнулся. Стоял, как каменное изваяние, только глаза — эти прекрасные, ненавистные глаза — выдавали невыносимую боль. В них читалось столько отчаяния, что Кэйя на мгновение задумался — а кто же на самом деле сейчас страдает больше? Поворот. Первый шаг. Ноги не слушались, будто налились свинцом. Второй шаг — уже твёрже. Потом третий, четвёртый... А дальше — почти бег, некрасивый, спотыкающийся, с развевающимися на ветру синими прядями, которые так нравилось поправлять Дилюку. — Мне жаль. Шёпот догнал его, обжёг спину, проник под кожу. Но было поздно. Слишком поздно. Университетский двор, ещё недавно наполненный жизнью и смехом, теперь казался вымершим. Солнце, такое ласковое пару минут назад, теперь жгло кожу как предатель. Смех студентов за спиной резал слух — навязчивый, бессердечный, как ножевые удары. В кармане завибрировал телефон. Скарамучча. Опять этот идиотский вопрос про покупку молока. "Чёрт бы тебя побрал", — мысленно выругался Кэйя, сжимая кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Впервые за долгие годы ему искренне хотелось разрушить всё вокруг — разбить эти проклятые скамейки, пнуть мусорный бак, запустить кулаком в ухмыляющееся лицо случайного прохожего. А ещё — разбиться самому. На мелкие-мелкие осколки. Чтобы больше никогда не чувствовать эту боль отвержения. Чайльд мысленно благословлял всех семерых Архонтов за сегодняшнюю лень — куртка осталась при нём, а не висела в проклятом гардеробе. Осторожно, чтобы не размазать кровавые подтёки по ткани, он натянул рукав на травмированную руку. Тот всё равно пропитался влагой, но хотя бы не бросалось в глаза. Перед выходом он мельком глянул в зеркало на шкафу — бледное лицо, взъерошенные рыжие волосы, но в целом... сойдёт. Хотя бы не похож на только что совершившего преступление. Его пальцы уже сжимали дверную ручку, когда... Голос. Тот самый. Ледяная волна страха прокатилась по спине — парадоксальная реакция на голос, от которого он обычно таял как снег на солнце. Первая мысль — спрятаться. Вторая — "какого чёрта я вообще так реагирую?". Но ноги уже несли его к столу Эмбер — массивному, с глухими боковыми панелями. Чайльд юркнул под него, прижав колени к груди, и только тогда осознал абсурдность ситуации: Тарталья, теперь официально "фрикушник из Снежной", прячется под столом как провинившийся преступник. Щелчок открывающейся двери. Шаги. Двое. — В этом году удивительно миленький набор детишек, — серебристый голос Гуй Чжун прозвучал в комнате первым. — Ты так считаешь? — знакомый баритон Чжун Ли прокатился по спине Чайльда волной мурашек. По скрипу мебели было ясно — мужчина устроился на диване. — Видела бы, что вытворяли эти "миленькие детишки" в моём доме вчера. — Ты сам им разрешил, Чжун, поэтому не жалуйся, — лёгкий смех женщины растворился в звуках её шагов. Из соседней комнаты донёсся шум включённого чайника. Чайльд закатил глаза. "Просто великолепно. Теперь я застрял тут до второго пришествия". — Ты будешь как обычно? — донёсся вопрос из кухни. Пауза. Чайльд представил, как Чжун Ли задумчиво подносит палец к губам — этот жест весьма бы ему подошёл. — Сегодня был тяжёлый день. Лучше молочный улун. Тишину кабинета нарушало только ворчливое бульканье чайника, да лёгкий перезвон фарфора — Гуй Чжун, судя по звукам, явно перебирала коллекцию чашек в поисках идеальной пары. Чайльд скривился, чувствуя, как тёплая кровь медленно скатывается по руке, образуя липкое озерцо в локтевом сгибе. Внезапные шаги в его сторону. Чайльд замер. "Ну придумай же что-нибудь! Опоздал на собрание актива, в который сам же отказался вступать... забыл учебник...заблудился… Где ты, блять, заблудился, олух? Под столом?!" Шаги остановились прямо у ножки стола. Критическая близость к укрытию студента. Сердце бешено колотилось, выписывая в груди чечётку. Он уже представлял, как будет гореть от позора самым синим пламенем из возможных. Но Чжун Ли просто стоял. Будто специально продлевая агонию. Тень заколебалась — Гуй Чжун вернулась, неся поднос с чайным сервизом. Аромат улуна с молочными нотками мягко заполнил комнату, смешиваясь с запахом учебного помещения и лёгким оттенком крови, хоть последнее и чувствовал только Чайльд. — Что читаешь? — её голос прозвучал где-то между диваном и роковым столом. Поднос с чайным сервизом мягко звякнул, опускаясь на журнальный столик. И тут же — лёгкие шаги приблизились к столу Эмбер. Чжун Ли ловким движением сложил листок пополам, затем ещё раз, пока белая бумага не превратилась в аккуратный компактный прямоугольник. Его пальцы — длинные, с чуть выступающими суставами — на мгновение задержались, прежде чем документ исчез в глубине кармана пиджака. — Отказ одного забавного ребёнка вступать в студенческий актив, — его голос звучал ровно, но в уголках глаз собрались мелкие морщинки — те, что появлялись, когда он находил что-то по-настоящему занимательное. Гуй Чжун приподняла тонкие, будто нарисованные тушью брови. — И что же в нём забавного? Тень промелькнула по лицу Чжун Ли — что-то между удивлением и затаённым удовольствием. Он опёрся ладонью о край стола, указательный палец другой руки непроизвольно прижался к губам — привычный жест, когда он обдумывал ответ. — Он слишком явно смущается передо мной, — наконец произнёс он, и в голосе появились тёплые нотки, словно он говорил о забавном щенке, который не умеет контролировать свой восторг. Гуй Чжун налила чай, не меняя выражения лица. — Очередной студент, влюбившийся в преподавателя? Вопрос прозвучал так же буднично, как если бы она спросила о прогнозе погоды. — Полагаю, что так, — Чжун Ли оттолкнулся от стола и направился к дивану, его тень скользила по полу, на мгновение коснувшись того самого места, где замер Чайльд. Под столом пальцы Тартальи впились в колени. Казалось, стыд заполнил его целиком — густой, липкий, обжигающий. Он — без пяти минут совершеннолетний человек — вдруг осознал всю нелепость ситуации. Как он мог думать, что его наивные попытки флирта остались незамеченными? Чжун Ли видел его насквозь, как опытный педагог видит неумелую ложь первокурсника. — Что будешь с этим делать? — Гуй Чжун устроилась в кресле, её голос дрожал от сдерживаемого смеха. Чжун Ли вздохнул, наблюдая, как она наливает воду в пустую чашку. — Гуй, гораздо лучше, если сначала заварку, а потом кипяток. Она рассмеялась — лёгкий, серебристый звук, знакомый им обоим за годы дружбы. — Разве я должен предпринимать какие-то действия? — он поднёс чашку к губам, пар скользнул по его лицу. — Это ребёнок, я просто считаю его влюблённость милой. Чайльд почувствовал, как что-то острое и холодное прошлось по его спине. "Мило". Как щенок. Как нелепый детский рисунок на холодильник. — Неделя, максимум две, и всё это закончится. — Могу я узнать его имя? — в её голосе зазвучали игривые нотки, будто она предлагала какую-то запретную игру. Чжун Ли отставил чашку, на его лице появилось то самое выражение — смесь мягкости и непоколебимой твёрдости. — Совершенно исключено. — Какой ты злюка, — она закатила глаза, но улыбка не покидала её лица, пока она подносила свою чашку к губам. Время тянулось мучительно медленно. Преподаватели обсуждали предстоящие лекции, изменения в учебном плане, какие-то бюрократические тонкости — всё то, что в обычной ситуации могло бы даже заинтересовать Чайльда, но сейчас казалось бессмысленным фоном. Каждое произнесённое слово лишь глубже вгоняло нож в его и без того разбитое сердце. Странно, как одно откровение может перевернуть весь мир с ног на голову. В школе тоже случались неудачи — симпатии, оставшиеся без ответа, мимолётные влюблённости, заканчивавшиеся разочарованием. Но тогда боль была... иной. Поверхностной. Детской. Сейчас же он чувствовал, как что-то внутри него безвозвратно ломается, оставляя после себя лишь пустоту и горькое послевкусие собственной наивности. Его размышления прервал низкий, бархатистый смех Чжун Ли — тот самый, от которого обычно по спине пробегали мурашки. Сейчас же он вызвал лишь новый приступ ревности, смешанной с ноющим чувством тоски. Эти противоречивые эмоции, бушевавшие в груди, заставили Чайльда намертво вцепиться в собственные колени, пытаясь хоть как-то унять дрожь в руках. — Ты свободна на выходных? Вопрос прозвучал с непривычной для Чжун Ли ноткой неуверенности. Чайльд замер, прекрасно понимая, какие намерения скрывались за этими словами. Его собственное сердце бешено колотилось, словно пытаясь вырваться из клетки рёбер. — Думаю, да. А что? — Гуй Чжун мягко улыбнулась, её пальцы нежно обхватили фарфоровую чашку. — Я подумал, что мы могли бы устроить встречу вне работы. Чжун Ли не отрывал взгляда от собеседницы, его обычно бесстрастное лицо выдавало редкое волнение. Чайльд чувствовал, как в горле застревает ком — он представлял этот взгляд, полный надежды и чего-то ещё... чего-то, чего сам так отчаянно жаждал, но никогда не получит. — Конечно, нет проблем. Могу я тогда позвать одного человека вместе с нами? Она уже собирала посуду на поднос, её движения были плавными, почти небрежными. Пальцы Чжун Ли слегка сжались вокруг чашки, прежде чем он поставил её обратно. — Понимаешь, я бы хотел, чтобы эта встреча была... личной. Голос преподавателя звучал непривычно мягко, с той самой ноткой смущения, которая бы точно свела Чайльда с ума. Сейчас же она лишь разрывала ему сердце на части. — Ох, Чжун... Мне казалось, мы уже обсуждали это. Улыбка Гуй Чжун стала немного напряжённой. Она аккуратно отодвинула от себя поднос, словно ища в этом жесте спасения от неловкости. — Может, ты всё-таки дашь мне шанс? В его словах сквозила лёгкая, едва уловимая ранимость — та самая, которую студент мечтал когда-нибудь увидеть направленной на себя. — Прости. Она встала, унося с собой чашки. Последующие несколько минут наполнились звуками льющейся воды и звоном посуды — монотонный, почти успокаивающий ритуал, так контрастирующий с бурей эмоций, бушевавшей в груди у Чайльда. Когда Гуй Чжун вернулась, Чжун Ли уже поднялся с дивана, поправляя рукав своей безупречно отглаженной рубашки. — Моё предложение остаётся в силе. Так что, даже если ты захочешь кого-то позвать... всё нормально. Он направился к двери, его осанка по-прежнему выдавала уверенность, никто бы и не заметил лёгкую скованность в плечах. — Отлично! — Гуй Чжун поспешила за ним. — Сможешь подвезти меня до остановки? Дверь закрылась, и комната погрузилась в тишину. Тишину, которая давила на виски, смешиваясь с гулким эхом собственного поражения. Чайльд остался один — с разбитыми надеждами и горьким осознанием того, что его чувства были и останутся всего лишь... милыми. Кэйя ворвался в университетский холл, распахнув дверь с такой силой, что стеклянные панели задрожали. Его шаги гулко отдавались по мраморному полу, а взгляд, мрачнее ночного неба, заставлял случайных студентов поспешно отходить в сторону. Он двигался с таким видом, будто собирался взыскать долг со всего мироздания — и проценты за просрочку тоже. С размаху плюхнувшись на холодную пластиковую скамью, Кэйя с силой выдохнул, будто пытаясь вытолкнуть из груди весь скопившийся там гнев. Пальцы нервно забарабанили по коленям, прежде чем полезли в карман за телефоном. Мысль о возвращении в общежитие вызывала тошнотворный спазм где-то под рёбрами. Нет, он точно не готов сейчас делить комнату с этим красноволосым придурком — не после того, что произошло. После этих слов, которые теперь жгли сознание, как кислотный ожог. Телефон вибрировал в руке. Уведомление от "Аякса" — псевдонима, который Чайльд себе выбрал. Три вопросительных знака. Ни больше ни меньше. Кэйя стиснул зубы. Даже эта мелочь раздражала. Сегодня всё было не так. Он резко провёл пальцем по экрану, набирая ответ. Пластик скамьи холодно давил в бёдрах, а где-то за спиной две группы первокурсников громко спорили о чём-то, совершенно не подозревая, что их веселье сейчас звучит как издевательство. Воздух в холле пахнет кофе из автомата и дешёвым парфюмом — обычная университетская смесь, которая теперь казалась особенно противной. Где-то капает вода из неисправного кулера, отсчитывая секунды этого бесконечного дня. Кэйя зажмурился. Дилюк был прав. В этом-то и заключалась самая большая подлость. Он понимал его причины слишком хорошо — и от этого ненавидел всё ещё сильнее. Парень щёлкнул языком, набирая ответ: Крио: Ты где? Минуты ожидания растянулись в вечность. Наконец появилось долгожданное "печатает...". Аякс: Лучше ты скажи. Крио: В холле универа. Подойдёшь? Аякс: Ок, жди. Кэйя швырнул телефон в глубину кармана куртки, где тот глухо стукнулся о связку ключей. Его взгляд скользнул по заполненному студентами холлу — мимо групп, громко обсуждающих последние сплетни, мимо влюблённых парочек, перешептывающихся в углах, мимо одиноких фигур, уткнувшихся в учебники. Именно тогда в дальнем коридоре мелькнуло рыжее пятно — яркое, как вспышка, даже в этом тусклом искусственном свете. Когда Чайльд приблизился, картина предстала во всей своей неприглядной ясности. Кожа, обычно покрытая хоть каким-то румянцем, теперь отливала мертвенной белизной, будто его неделю не выпускали из подвала. Глубокие фиолетовые тени под глазами, словно кто-то вбил туда два синяка. Нижняя губа — искромсанная и воспалённая, с запёкшимися каплями крови по линии укусов. Но хуже всего были глаза. Сейчас они смотрели сквозь тебя — мутные и пустые, как выцветшая фотография. — Ну и рожу ты скорчил, — выдавил из себя Кэйя, голос хриплый от сдерживаемых эмоций. Чайльд попытался улыбнуться. Получился какой-то уродливый оскал, больше похожий на гримасу боли. Не дожидаясь дальнейшего, Кэйя резко шагнул вперёд. Его рука молниеносно обвила шею друга, втягивая в крепкие объятия. Чайльд на мгновение застыл, затем обмяк, как подкошенный. — Похоже, тебе сегодня весьма хреново, — Кэйя похлопал друга по спине, чувствуя под пальцами выступающие позвонки. — Пошли сгоняем куда-нибудь. Всё расскажешь заодно. Чайльд лишь глухо угукнул в ответ, уткнувшись лицом в воротник его куртки. Они двинулись к выходу — два тела, слипшихся в неестественном, но необходимом объятии. Он уже поворачивался к стеклянным дверям, когда вдруг почувствовал — тонкие, дрожащие пальцы вцепились в его рукав с неожиданной силой. — Спасибо. — шёпот был настолько тихим, что больше угадывался по движению губ, чем слышался. — Заткнись, — буркнул Кэйя, но его собственная рука непроизвольно сжала запястье друга в ответ. — И не распускай нюни. Они вышли в прохладу улицы. Шли молча, плечо к плечу, локти то и дело сталкивались. Иногда не нужны слова. Не нужны объяснения и душеспасительные беседы. Достаточно просто знать — вот он, рядом. Дышит. Жив. И пусть внутри всё разрывается на части — снаружи вы держитесь вместе. Как два корабля в шторме, связанные одной верёвкой.