Дарующий звёзды

6:00 утра. Комната 47, общежитие университета Ли Юэ. Тяжёлый гитарный рифф рвёт утреннюю тишину в клочья. Будильник Чайльда орет так, будто пытается разбудить не только их комнату, но и весь этаж. В полумраке, пробиваемом только сизым светом из-за штор, звук, многократно усиленный голыми стенами и почти пустой комнатой, превращается в настоящую звуковую пытку для всех, кроме самого Тартальи, который спит как убитый, даже не шелохнувшись. — Какого хуя так рано?! — Скарамучча впивается пальцами в собственную подушку, словно собирается её задушить. Его голос хрипит от невыспанности и похмелья. Парень взрывается первым, швыряя подушку в сторону источника шума. Мягкий снаряд приземляется прямо на живот рыжего, но тот лишь невнятно кряхтит и переворачивается на бок. — Даже деды на первую пару не встают в шесть утра, долбоёб! — синеволосый злобно шипит, опадая обратно на кровь, где теперь нет мягкой подкладки для головы. Кэйя, зарывшийся с головой в одеяло, резко дёргает его вниз. Холодный воздух тут же обжигает кожу, заставляя его скривиться. Он плюхает босые ноги на линолеум, протирает глаза и идёт к тумбе, где продолжает орать проклятый телефон. — Тарталья, приём-подъём. — Альберих подходит к кровати соседа и трясёт его за плечо. Чайльд отвечает нечленораздельным мычанием и попыткой уткнуться лицом в матрас. Друг секунду смотрит на него, потом резко дергает одеяло вниз. — Какого…! — Эффект мгновенный. Чайльд взвизгивает, подскакивает на кровати и смотрит на Кэйю широко раскрытыми глазами, полными чистого, ничем не разбавленного предательства. — Как ты мог?! — Сам сказал, что утром в душ пойдешь. — Кэйя зевает во весь рот и плюхается на освободившееся место, выталкивая владельца локтем. — Валяй, чистюля. А я посплю еще несколько незабываемых минут. Тарталья, всё ещё в полуобморочном состоянии, медленно озирается по сторонам. Дилюк лежит лицом в подушке, как будто пытается в ней добровольно задохнуться. Скарамучча уже свернулся калачиком, намертво вцепившись в одеяло, будто боясь, что и оно сейчас пропадёт с кровати. А Кэйя, сволочь, уже отвернулся к стене и почти спит, только торчащие из-под одеяла синие пряди шевелятся в такт дыханию. Чайльд чувствует, как в груди поднимается волна возмущения. — Как козёл отпущения, хрен ли я один иду к первой? — бормочет он, шаркая босыми ногами по холодному полу к шкафу за полотенцем. — Это пытка. Нарушение прав человека. Коридор общежития встретил студента ледяным сквозняком, заставив его судорожно поджать плечи. Пуст и безмолвен, освещённый лишь тусклыми лампами. Парень шёл в тапочках по серому покрытию, полотенце болталось на плече. Утренний ритуал — святое. В Снежной его приучили к этому с детства: проснулся — сразу под душ, иначе замерзнешь насмерть. Здесь, в Ли Юэ, привычка осталась, хотя причины изменились. В такую рань душевые были пусты, и он мог спокойно стоять под водой, не опасаясь взглядов, да и просто побыть в одиночестве приятно. Но, справедливости ради, тут бы тоже сейчас не помешала порция тепла. Душевой блок действительно выглядел роскошно для студенческого общежития. Всюду запах хлорки и неестественной чистоты. Новые кабинки сверкали белым пластиком и хромированными ручками. Университет не скупился на удобства для студентов — ещё бы, ведь он числился лучшим в регионе. Чайльд толкнул дверь последней кабинки — подальше от входа, на всякий случай. Полотенце он повесил на крючок, аккуратно сложив одежду на скамейке. Первые струи воды обожгли кожу приятным теплом, заставив его резко вдохнуть. Чайльд прислонился лбом к прохладной кафельной плитке, позволяя воде смыть остатки сна. Пар поднимался к потолку, создавая душную атмосферу, но после ледяного коридора это было райским наслаждением. Парень зажмурился, позволяя струям стекать по лицу. Горячие капли оставляли на коже розовые следы. Он опустил взгляд на своё тело — бледная кожа, почти фарфоровая, вечный повод для насмешек в детстве — не по-мужски, видите ли. В сочетании с рыжей копной волос, сколько же обидных прозвищ придумали одноклассники. В ту же степь — лёгкий пушок на груди и ногах — ещё один предмет его юношеских комплексов. Хотя, глядя на чётко прорисованный пресс и крепкие плечи, Чайльд понимал — поводов для стыда нет. Руки автоматически потянулись к синему тюбику. Шампунь пах слишком цветочно, но это был единственный вариант в магазине возле общежития. Парень фыркнул, выдавливая розоватую массу на ладонь, вообще-то очень даже ничего. Его рыжие кудри, обычно торчащие во все стороны, под струёй воды послушно вытягивались в прямые пряди. "Как будто на мне живёт отдельное существо", — подумал он, вспоминая утренние мучения с расчёской. И в этот момент мир предательски изменился. Ледяная вода ударила по спине, как нож. Тарталья дёрнулся, ударившись плечом о стенку кабинки, и выругался так, что эхо разнеслось по всей душевой. Он выскочил из-под ледяного потопа, дрожа всем телом, и только теперь заметил жалкий клочок бумаги, прилепленный на стене: "Уважаемые студенты, в связи с ремонтными работами горячая вода временно будет отключена." Чайльд стоял, капая на пол и сжимая в руке шампунь так, что тюбик трещал под давлением. Его левый глаз начал дёргаться в знакомом ритме приближающегося нервного срыва. Дверь с грохотом распахнулась, впуская в комнату ледяной сквозняк и полуобнажённого Тарталью, чьи рыжие волосы застыли в причудливых сосульках из мыльной пены. — Э-это п-пиздец! — его зубы выбивали дробь, а бледная кожа покрылась мурашками. Мыльная вода стекала по телу, образуя на полу скользкую лужу. — К-кто-нибудь, грейте ч-чертову воду, ради святой Царицы! Скарамучча, до этого сонно копошившийся в телефоне, поднял голову — и его лицо исказила гримаса неконтролируемого смеха. — Это... — он схватился за живот, катаясь по кровати. — Я... я не могу... — слёзы потекли по его щекам, а рука бессмысленно била по матрасу. Похмельная голова явно протестовала против такого насилия, но остановиться он не мог. Дилюк, сидевший у чайника, закрыл глаза и глубоко вдохнул через нос, как будто собираясь с терпением. Его пальцы нервно выстукивали ритм по пластиковой крышке. — Это. Не. Смешно, — отчеканил он, но уголок его рта всё же дёрнулся. Кэйя, до этого момента спавший лицом в подушке, резко поднялся, как будто почувствовал хаос на инстинктивном уровне. Его голубые глаза метнулись от дрожащего Чайльда к Дилюку, потом к корчащемуся от смеха Скарамучче — он моментально оценил обстановку. — Н-ну, только без паники, — протянул парень, уже вылезая из-под одеяла и пытаясь сдержать приступы смешков. — Сейчас всё разрулим. Чайльд стоял посреди комнаты, капая мылом на пол и сжимая в кулаках полотенце, которое почему-то осталось совершенно сухим. — Я буду абсолютно спокоен, если разочек заряжу этой мелочи, — рыжеволосый с ненавистью зыркал в сторону младшего, который бесстыдно щёлкал на телефон позорное состояние соседа. Сочувствием там и не пахло. Кэйя уже подскочил к кухонному шкафу и доставал большой пластиковый тазик. — Без насилия по возможности, — бросил он через плечо. — Садись, будем отмывать это недоразумение. Дилюк наконец притащил закипевший чайник, осторожно наливая содержимое в импровизированную ванну. — Вроде нормально, — пробормотал он. — Скажешь, если сильно горячо. Скарамучча тем временем уже поставил телефон на тумбу и приблизился к остальной компании, комментируя видеозапись: — Перед нами трагический пример эволюционного тупика — Homo Snezhnayanis Moronicus. — он гордо указал на скрюченного над тазом рыжеволосого, голову которого спешно ополаскивал Кэйя. — Коммунальные службы оказались сильнее дохрена лет человеческого развития. Природа плачет. Я плачу. Дилюк, ты плачешь? Чайльд швырнул в Скарамуччу мокрое полотенце. Оно пролетело с характерным хлюпающим звуком и прилипло к стене над кроватью, как жалкий белый флаг поражения. — Я ему втащу! — рявкнул Тарталья, дёргаясь вперёд, но Кэйя железной хваткой вцепился в его плечи, с профессиональным безразличием продолжал промывать его волосы. — Дилюк, — взмолился синеволосый, — сделай что-нибудь со вторым ребёнком. А ты, — он ткнул Чайльда пальцем в плечо, — сиди смирно. Почти закончили. Помещение наполнилось паром от горячей воды, смехом и взаимными оскорблениями — домашняя рутина в 47-й комнате. Чайльд вылетает из кампуса, как шаровая молния, едва не снося на ходу студентку с охапкой конспектов. Сентябрьский ветер тут же впивается в его шею ледяными когтями, и он фыркает, закутываясь в шарф поглубже. «В Снежной -50 — и хоть бы хны, а тут +10 — и уже как в морозильной камере», — ворчит про себя парень, заматывая шарф до самых глаз. Но сегодня злиться некогда. Опоздать на первую официальную пару — вообще красавчик будешь. И если бы не двое длинноволосых парней в комнате с их офигенно долгими ритуалами укладки (и заодно феном, который он великодушно одолжил), Чайльд бы сейчас бежал по улице с мокрой головой, обречённо готовясь к насморку и всеобщему презрению на лекции как следствие. Тарталья врывается в здание ровно с последним ударом часов, оповестивших о восьми часах утра, но тут же натыкается на толпу у стойки контроля. Сотня нервных студентов топчется перед охранниками, вытягивая студенческие, как молитвенные свитки. — Ну хоть где-то первашей не обделили, — усмехается он, ловя завистливые взгляды старшекурсников. Первокурсникам пока можно просто тыкнуть паспорт и фамилию в списке, проходя вне очереди. Чайльд лихорадочно листает заветную страницу, подставляет документ охраннику — и тут же захлопывает, едва тот кивает. Школьное фото с торчащими во все стороны волосами и неестественно вымученной улыбкой, никто не должен видеть. Теперь самое страшное: найти аудиторию. — 738... значит, седьмой этаж, — бормочет он, бросая взгляд на электронные часы. 8:03. Лифт? Не найдён. Указатели? Бесполезны. Лестница? Пожалуйста. Чайльд бежит по ступенькам, как загнанный зверь, сердце колотится так, что кажется, вот-вот выпрыгнет через горло. И тут — чудо. На выходе с лестничной площадки маячит табличка «736». «Близко… Очень близко…» Ещё два рывка — и он врывается в нужную аудиторию, едва не снося дверь с петель. — Простите… Фух… За опозд… — слова рвутся вместе с дыханием. Он наклоняется, упираясь руками в колени, и чувствует, как пот стекает по спине. «Архонты, я сейчас сдохну». Тишина. Потом — голос. — Чайльд Тарталья. — Бархатный, медленный и с лёгкой насмешкой. — Я уже начал думать, что сегодня Вы нас своим присутствием не почтите. Чайльд медленно поднимает голову. И тут же забывает, как дышать. Чжун Ли. Белая рубашка, натянутая по широким плечам, облегает каждую мышцу так, будто сшита специально для того, чтобы сводить с ума. Закатанные рукава открывают крепкие предплечья с едва заметными прожилками, которые напрягаются, когда он перелистывает журнал присутствующих. Тонкий ремень подчёркивает узкую талию, а тёмные брюки — безупречно сидящие, с идеальными стрелками — намекают на то, что этот человек не терпит беспорядка ни в чём. Даже в том, как он стоит — уверенно, слегка отклонив корпус назад, словно давая себе право рассматривать опоздавшего сверху вниз. И очки. Чёртовы очки. Тонкая оправа, холодный блеск стёкол, взгляд, который кажется тяжёлым, как физическое прикосновение. Чайльд чувствует, как горячая волна растекается от шеи к щекам, и понимает — он пропал. — В университете, — продолжает преподаватель, слегка склонив голову, — не принято превращать своё опоздание в театральное представление. В следующий раз просто зайдите тихо. По аудитории пробегает волна сдержанного смешка. Чайльд чувствует, как жар раскатывается ещё и от позора, и бормочет что-то вроде «понял, извините», прежде чем плюхается на свободное место в третьем ряду. «Гениально, Тарталья. Вместо крутого парня из Снежной ты ведёшь себя как перепуганный кретин без грамма ответственности». Он швыряет на стол тетрадь, телефон, ручку — и тут же украдкой скользит взглядом по фигуре у доски, потом быстро записывает в тетрадь: «Чжун Ли. История гос-ва и права (Ли Юэ + зарубежные). Лекция + семинары?» И тут же добавляет сердечко. Потом зачёркивает. Потом рисует снова. «Незаконно выглядеть так, когда ты преподаватель, — думает он, чувствуя, как в груди взрываются крошечные фейерверки. — Я же ничего не запомню, кроме твоего голоса». Ещё вчера он скептически слушал нравоучения о «великом будущем юристов», но сейчас… Сейчас парень гипнотизирован каждым движением мужчины, каждым словом, каждым взглядом из-под этих проклятых очков. И да, он счастлив. Кэйя открывает шкаф, медленно проводя пальцами по вешалкам. Учёба началась — а значит, можно наконец-то отрываться по полной в выборе одежды, а не ходить, как все, в безликих джинсах и свитерах. Его взгляд скользит по рубашкам, останавливаясь на тёмно-синей, с широкими рукавами, зауженными у запястья. Идеально. Ниже — любимые обтягивающие джинсы с высокой талией, которые выгодно подчёркивают всё, что нужно. Он ухмыляется, представляя, как кое-кто будет изо всех сил стараться не пялиться. — Ты серьёзно собрался надеть это? — Раздражённый голос звучит сзади. Кэйя оборачивается. Дилюк уже переоделся — белый свитер, чёрные чиносы с подвёрнутыми штанинами, сверху — пальто Честерфилд. «Выглядит так, будто собрался на похороны… или на съёмки готического романа», — думает Кэйя, но вслух говорит: — Ну, хотя бы я не стираю грань между девочкой-готкой и стариком из Мондштадта. — Пауза. — Хотя… сейчас ты смотришься довольно интересно. Игривая улыбка. Дилюк хмурится, но его взгляд всё равно цепляется за движения Кэйи, когда тот медленно снимает пижамную футболку, обнажая загорелый торс, упругий пресс, изящные лопатки, которые играют под кожей при каждом движении. — Что-то не так? — Невинно поднимает бровь. Дилюк отводит глаза, но румянец уже заливает его бледные щёки. — Вчера мы договорились не торопиться, — говорит он сквозь зубы, но голос предательски дрожит. — А я ничего и не нарушаю, — Кэйя приближается, забирает из его рук одежду и нарочито небрежно кидает на кровать Скарамуччи (который, к счастью, ушёл на перекур). — Просто любопытно… Ты всё ещё уверен, что хочешь ждать? Дилюк прижимается спиной к шкафу, пальцы впиваются в полку. — Да. Но его дыхание сбивается, когда второй пристраивается перед ним, запрокидывает голову, обнажая шею, и лениво проводит языком по губам. — Жаль. А я уже придумал, как мы могли бы развлечься, пока мелкий курит… — Голос как шёлк. Дилюк сжимает челюсть. — Прекрати. — Или что? — Кэйя медленно наклоняется, оставляя между ними расстояние в палец, достаточно близко, чтобы почувствовать тёплое дыхание на своей коже. Губы едва скользят по краю уха, не касаясь, но оставляя за собой мурашки. — Есть какие-то идеи для наказания? Дилюк резко хватает его за запястье, пальцы впиваются в тонкую кость, прижимая ладонь к шкафу рядом с собой. — Нет. Глаза тёмные, почти чёрные от зрачков, расширенных слишком сильно для такого простого слова. Дыхание сбито, грудь поднимается резко, будто он только что пробежал километр, а не просто стоял здесь, пытаясь не сорваться. Кэйя чувствует, как чужой пульс бешено стучит под пальцами, и ухмыляется. — Тогда… — он приближается ещё на миллиметр, губы едва не касаются кожи. — Может, хотя бы поцелуй? Тишина. Дилюк закрывает глаза, челюсть напрягается так сильно, что можно услышать скрип зубов. Пальцы разжимаются, отпускают запястье, но не уходят — просто зависают в воздухе, дрожа. — Нет. Голос низкий, хриплый, но в нём нет злости — только надлом, глухая ярость на самого себя за то, что не может просто взять и притянуть его. Кэйя понимает. Дилюк боится, что если они коснутся сейчас — это будет уже не поцелуй. Это будет падение, бездонное, без возможности остановиться. И от этой мысли по спине пробегает дрожь — не страх, а предвкушение. — Ладно, ладно… — Отступает, не спеша поднимает рубашку, натягивает её, чувствуя, как ткань скользит по разгорячённой коже. — Просто немного шучу, не против? Дилюк закатывает глаза, но уголок рта дёргается — сдавленная улыбка, почти невольная. — Идиот. Кэйя смеётся, ловя его отражение в зеркале. Они оба знают — это не конец. Просто… время ещё не пришло.