Ты да я, да мы с тобой

По темной мокрой улице шла человеческая тень. Брошенный людьми холодный асфальт приятно прилипал к подошве обуви. Сыро. Черный силуэт остановился. Человек смотрел на тусклые звезды, жадно вдыхая дождливый воздух. — Хорошо, – растягивая слова, сипло сказал он. — Можно поздравить с прибытием? — Можно, – человеческая голова резко повернулась в сторону говорящего. Из мокрой темноты на свет вышел еще один человек. Он неспеша подошел к черному силуэту. — Они ищут тебя, – тихо сказал второй, туманным взглядом глядя куда-то в сторону сквозь город. — Неужели? – саркастично заметил первый, зажав зубами вытащенную папиросу. Отрывистыми движениями он подпалил ее, оранжево-красный огонек на мгновение осветил потрескавшиеся бледные губы. — Ты начал курить? — Будешь? — Нет, спасибо... – некурящий засунул холодные пальцы в карманы весеннего пальто. Он молча наблюдал, как белый ствол «Беломорканала» укорачивается в пухлых пальцах его собеседника. — Мы договорились? – мужчина в последний раз затянулся обсмаленным бычком и рассеянно кинул его на землю. — Договорились. Они слегка кивнули друг другу головами на прощание. Два силуэта разошлись в противоположные стороны, окончательно оставив безымянную улицу наедине с одиночеством.

***

— Машка, ровнее. Во! Вот так... Вот так. Да куда ж ты, ну! — Никита Сергеевич, мне отсюда не видно, хоть убейте. Все предметы в просторном кремлёвском кабинете пятнадцатую минуту наблюдали довольно интересную картину: девушка с двумя аккуратными косичками стояла на дубовом столе, время от времени поправляя задирающуюся юбку, и пыталась повесить "пейзажный натюрморт" - как выразился, непосредственно, сам хозяин такого обширного кабинета. Сам же он стоял в центре четырехугольной кремлёвской «обители» , уперев руку в бедро и агрессивно откусывая красное яблоко. После тщетных попыток объяснить подростающей молодежи основы «золотого сечения», он раздосадовано махнул рукой - слезай. Маша спрыгнула на дорогой паркет, держа в охапке их предмет разногласия. На картине маслянными красками была написана Красная площадь с ликующей первомайской толпой под стенами Кремля. — Красиво, – протянула Маша, вновь взглянув на холст. — Если ты намекаешь, чтоб подарил, – Хрущёв любовался картиной, заглядывая через женскую спину, – не дам. — Да я и не просила, просто картина красивая, – с нотками каприза сказала девушка, отдав картину генсеку. – Я пойду, Никита Сергеевич. — Иди-иди. Да, и передай Микояну, чтоб зашел. Никита Хрущев кинул обгрызанный качан в мусорное ведро. Он сладко потянулся и, закинув руки за голову, окинул взглядом свой рабочий стол. На лакированную поверхность падали теплые апрельские весение лучики, освещая каждую царапину. — Все, чьто било, все, чьто ныло, все давным-давно уплило¹, – напевая старую пеню себе под нос, Никита остановил свой взгляд на маленьком бюстике Ленина, который (что греха таить?) время от времени выступал вешалкой для его небрежно кинутой фетровой шляпы. Передразнивая Владимира Ильича, Хрущев обратился к бюсту: — Ну-с, батенька, что это Вы сидите тут лясы уже час точите, а? Отдыхать в вашем деле это арГ'хи важно, милый мой. Мда... Да когда тут отдохнешь. И тому надо, и за теми глаз да глаз нужен. Ой... – он махнул рукой с видом перегруженной занятости. — Можно? – в дверной проём просунулась черная, как смола, голова, прервав покаянный монолог генсека. — О! – расплылся в улыбке Хрущев. – Анастас Иваныч, проходи-проходи. Вот, – он взял в руки картину, – погляди, что художественная интеллигенция подарила. — Празднично, – прогундосил басом министр, разглядывая художество. – Сегодня какое-то движение у Брежневых дома намечается. Громыко с Малиновским будут. Идешь? — Не знаю, не знаю... Не, не пойду. Обещал жене вернуться пораньше. Передавай мои извинения, но... – Хрущев развел руками, – супружеский долг зовет. — А там танцы будут, – тихо сказал Микоян, задорно сверкнув карими глазами. — Ах ты, чертяка. Подрыгаешь ногами там за меня, – Хрущев провел к двери своего подопечного и похлопал по плечу. – Мы с тобой таких танцев отплясали в свое время, что на целый век хватит. И в следующей жизни тоже. — А как ты плясал, вах! – Анастас по-кавказски вскинул напоследок руку. — Ладно-ладно, тебя уже там заждались, – Никита улыбнулся слегка сутулой спине и закрыл дверь. Спустя несколько минут собираний, Хрущев сидел в уютной черной ЗИС‑110, сопроваждая мелькающие за окном московские улочки уставшим взглядом. Он начинал потихоньку клевать носом, угревшись на заднем сиденье. Апрель в этом году выдался холодным. Несмотря на уже довольно теплое солнце, воздух еще не успел отойти от цепкой русской зимы. Люди по ту сторону стекла были одеты в теплые пальто, некоторые кутались в шарфы, а исключительные индивидуумы еще носили шапки. Водитель включил последние «оттепельские» хиты. Парень умело крутил баранку, молча наблюдая за дорогой. Не удосуженный хоть каким-то общением, Никита откинул голову на мягкое сидение и, убаюканый шумом двигателя, заснул.

***

Он проснулся от щипающего щеки холода. Потерев опухщие веки пальцами, Хрущев понял, что машина стоит. — Что ж ты меня не разбудил... – сонно бубня про себя, Никита застегнул пуговицу на воротнике и дернул дверцу машины. Она оказалась запертой. За слегка запотевшим от человеческого дыхания стеклом стояли синие сумерки, покрывая совершенно незнакомую местность. — Ты куда меня завез? – чувствуя неприятное покалывание в боку, он обратился к водительской спине. Теперь, окончательно отойдя от сна, он понял, что за водительским сидением сидит не тот человек, который забирал его с работы. На незнакомце была черная одежда, да и телосложение его было намного плотнее, а плечи щире. Внутри начало неприятно холодеть. — Кто вы? - тихо спосил Хрущев, пытаясь разглядеть в зеркале заднего вида лицо водителя. — Не узнаешь? - по салону разлился густой голос с грубым нездешним акцентом. Хрущева забила мелкая дрожь. Незнакомец повернулся к нему. Теперь Никита не сомневался – на него смотрел Лаврентий Павлович Берия. Холодный леденящий взгляд внимательно изучал своего пассажира. — Сколько лет, сколько зим... – он вернулся в свое прежнее положение, обращаясь к зеркалу заднего вида. – Семь лет прошло, помнишь? Хрущев сглотнул, ощущая, как по его спине катится холодный пот. Он парализованно сжимал ручку дверцы, пытаясь повернуть окаменелый язык: — Я все эти семь лет мечтал прострелить твое подлое сердце, но... – Берия замолчал и тяжело вдздохнул. – У судьбы на тебя другие планы, к сожалению. А теперь перестань дрожать, как осиновый лист, и не перебивай меня. Я пришел к тебе не для кровной мести. Мне нужна твоя помощь, Никита. Моя история началась 26 июня 1953 года², когда вся ваша братия умело обманула меня, я был убит, сам прекрасно знаешь. Зря ты в Бога перестал верить, – Лаврентий усмехнулся. – Жизнь после смерти все-таки есть. И жизнь эта не молоко с малиной. Я попал в некое место, сам до сих пор еще не разобрался толком. Сплошная чертовщина, мир шиворот-навыворот. Но суть не в этом. Обитатели того места... – Берия передернулся. – Как там говорится в Библии? Насильно убиенные, да? Так вот. Все те, кого постигла шальная расстрельная пуля были там. Давние знакомые: Ежов, Ягода, Бухарин, Зиновьев и прочий сброд. Цель их существования была одна – ненавись. Это были черти в человеческих оболочках, их сплочала общая язва злобы, которую они испытывали к тому, кто их убил. Каждый новый день в загробном мире начинался с общего собрания братоненавидинья, в котором они клялись кровно отомстить. Были именуемые отступники – люди, что-то вроде меня, которые сохранили здравый рассудок. Такие либо притихали и забивались в угол, покорно подчиняясь законам, либо выступали в открытую. Отступников прилюдно казнили, истерзая их тела самыми извращенным способом, крича слова проклятия. Семь лет я строил из себя слепого фанатика этой бесовщины. Каждый день меня не покидала мысль рвать когти с этой гнилой канавы. Быть казненным мне не хотелось, да и никто не знал, что будет с душой после. Прошло много времени, я мало-помалу искал какие-то способы. Я даже смог найти заброшенную библиотеку, где пропадал ночами в поисках хоть каких-то знаний. Книжки скрашивали мой досуг долгими месяцами заключения. И вот однажды я был на очередном собрании и услышал один интересный диалог. А суть состояла вот в чем: где-то там, навершине этого мира, был правитель этой дьяволиады. Его никто никогда не видел. По крайней мере мы, простые жители. Я буду называть его ИО, чтоб тебе было понятней. Так вот, ИО собрал ученый совет, на котром, по слухам, было принято решение создать такую машину, которая сможет отправить обратно сюда, в настоящий мир. Для каких целей никто не знал. Три года...три, – бывший маршал нервно рассмеялся. – Три года мне понадобилось для того, чтобы отыскать эту чертову машину. И знаешь что? Я ее нашел. Это стоило очень многого, но я нашел. Она была похожа на большой черный цилиндр, внутри которого было бесконечное звездное пространство. Несколько минут путешествия по временнм петлям и вот – я здесь, – Берия поежился и положил руки на руль. – Это была небольшая предыстория. Я перешел дорогу некоторым людям, если их можно назвать людьми. Обо мне знает ИО, меня ищут. Я пообещал себе истребить всех этих тварей. Поэтому я обращаюсь к тебе, Никита. Я говорил тебе о заброшенной библиотеке. В ней я вычитал очень много вещей, которые непонятны простому человеку. Была одна книга с неразборчивым названием. В ней было сказано, что "уничтожить зло можно забытым делом". Я долго ломал голову над этой фразой, но разгадку все-таки нашел. Я помню всю жизнь от начала до конца, но один единственный фрагмент я не могу вспомнить. Все дело в папке³. — В папке? – пересилев себя, спросил тихо Никита. — Да, в ней самой. Твои молодчики искали ее после моей смерти, верно? Ну, вот на ней свет клином сошелся. Я не помню, куда я спрятал ее и, тем более, что было в ней. Думаю, что ответы на мои вопросы хранятся именно в папке. — Но... Мы не нашли эту папку... Перерыли все, но тщетно. — Естественно вы ее не нашли , – саркастично сказал Берия, гладя тыльной стороной шею. – Мне нужно вернутся в прошлое, чтобы узнать, куда я ее спрятал. И в этом ты мне поможешь. — Я? – ошарашенно спросил Хрущев. — Да, – Ларентий закурил сигарету, пристально вглядываясь в зеркало дальнего вида. – Я даю тебе время подумать. Берия молча застегнул пуговицы на своем пальто, глубоко затянулся сигаретой, выпустив из ноздрей густые клубы дыма в салон, прекрасно зная, что Хрущев не переносит запах табака. Он повернул ключ зажигания и молча покинул салон машины, громко хлопнув дверью. Никита мгновенно прилип к холодному стеклу, но Берии нигде не было. Вдруг машина дернулась и рванула прямо в черные сумерки. Никита схватился руками за сиденье, бормоча матерные слова и с ужасом наблюдая за самоповорачивающимся рулем. Через несколько секунд их пару раз подкинуло на кочках, и машина, взвизгнув шинами по воздуху, стремительно полетела с крутого обрыва в черную бездну.

***

— Никита! Никита, что с тобой? Хрущев открыл глаза. Он сжимал мокрую от пота подушку, уткнувшись в белую простыню носом. Спустя несколько секунд Никита понял, что это был сон. — Все нормально... Кошмар приснился, – с трудом переворачиваясь на спину, сказал генсек. На него смотрела обеспокоенная женщина, заботливо гладя его влажный лоб. -- Что приснилось? - тихо спросила она, подсев ближе. -- Та... – Хрущев махнул рукой. – Давний знакомый. Он уже умер. Знаешь, Нин, я так рад, что человек имеет свойство просыпаться. Это, понимаешь... Ну, хорошая вещь, одним словом. -- Глупенький, – покачала головой Нина Петровна, прижимая голову мужа к своей мягкой груди. Убаюканый женской лаской, Хрущев еще что-то невнятно бормотал, но вскоре его мозг погрузился в темноту.