Ты да я, да мы с тобой

Все следующее утро Никита Сергеевич ходил, как оводом ужаленный. Он с трудом проснулся, из-за чего у него  ужасно болела голова. Выпив чашку растворимого кофе и поцеловав жену в щеку, Хрущев направился к своей машине. Он грузно сошел со ступенек и недоверчиво глянул на знакомый черный «экипаж». — Я на этой не поеду, – рявкнул он рабочему персоналу. Вокруг всё засуетилось, водитель поспешил скрыться в граже от пристального взгляда генсека. Всем сразу сталу ясно, что у подвернувщихся под руку Хрущева денек сегодня будет тот еще. Завалившись на сиденье новой светлой машины, (он даже не обратил внимание на марку) Никита глянул на наручные часы: — Опаздываю, – раздраженно сказал он, поглядывая на водителя. – Ты кашу сегодня ел хоть? — Ел, Никита Сергеевич, – вжавшись в кресло, ответил водитель. — Ну так почему ползешь, как кум после пьянки? Тебе, вон, руль покрутить, а мне еще за страной смотреть. Хрущев ударил себя по колену, решив, что это как-то успокоит его. Он и сам был не в особом восторге от своего вредного характера. И людей жалко, но и себя тоже жалко. "И надо было такому присниться, тьфу ты, – отозвались в голове проснувшиеся мысли. – и не идет с головы, от зараза. Ладно, черт с ним. Главное, чтоб меня сегодня еще какая-нибудь гадость не подкинула" Водитель тем времнем уже катил по Кремлевским дорогам. Машина остановилась у входа в Сенатский дворец. — Ладно, сынок, прости, – мужчина похлопал парня по плечу, – не с той ноги сегодня встал. Езжай с миром. Хрущев молча поднялся на третий этаж, напустив на себя вид неотложного дела, дабы избежать многочисленных приветствий. Он зашел в кабинет, небрежно повесил верхнюю одежду на вешалку и сел в кресло.

***

[Как только генсек уверенно кладет руки на поверхность стола, начинается рабочий день всей страны. Двери в кабинетах безперерывно открываются, молодые кадры носятся с горячими головами, полными социалистических идей, старые партаппаратчики обтирают руками перила лестницы, с трудом поднимаясь к светлому будущему. Телефоны поют безнотную писклявую арию, разрывая барабанные перепонки секретарей. Страна начинает гудеть красками, молодежь кружится в простодушных танцах на бульварвх, дети с полными счастья глазами несут выпрошенные у родителей деньги мороженщице, тысяча загорелых строителей кричат «вира» повсеместному домостроительству. В глухой квартире какой-то стиляга танцует рок-н-ролл под запрещенную пластинку, посаженый за стихи писатель играет в камере с карманником в карты,  где-то спивается режиссер, выпивая за упокоение собственного шедевра, не допущенного цензурой. А целый заморский мир со страхом и ожиданием смотрит на огромную страну Советов, в любой момент ожидая новой мировой войны. И только бабушки у подъезда, щёлкая семечки, со святой добротой продолжают обсуждать последние новости своей «оттепельской» улицы.]

***

— Это ты хорошо соображаешь, молодец, – Хрущев похлопал Андрея Громыко по плечу, – нужно в кулаке держать этих "буржуа". — Это ведь не только моя инициатиатива, Никита Сергеевич, – сдержано ответил министр, – все Министерство работает не покладая рук. Ситуация в мире сложная. — Да, это верно. Ладно... Как там тебя на Западе кличут? «Мистер нет»? Так вот, «мистер нет», надо крепко подумать над твоим предложением. Но считай, что я уже согласен. — В таком случае мне нужно будет подготовиться, – Громыко задумчиво почесал переносицу. — Ты пока иди готовься, а я с товарищами по партии потолкую. Строгий Андрей Андреевич засунул папку с документами под мышку и, сверкнув глубокопосаженными добрыми глазами, вышел с кабинета. Вдруг на столе затрещал телефон. — У аппарата... А! Юлька¹? – Хрущев заметно повеселел. Он присел на свой стол, засунув руку в карман брюк, – мать дома?... Нет?... А-а-а... Мне кажется, или ты должна на учёбе сейчас быть?... Так... угу... Какой парень?... Я твоим друзьям уши поотрываю, если что-нибудь случится. Вот ты хихикаешь, а мне перед мамой опять тебя отмазывать... Не подлизывайся... Ладно, согласен... – в кабинет тихонько вошел Микоян. Никита кивнул своему другу и продолжил: – Все, Юла, покричишь с трибун там за меня...Тебе дядя Анастас "привет" передает.... Ага, тебе тоже "большой привет", дядя Анастас... Давай. Хрущев положил трубку. — Прогуливает? — Ой... – Хрущев махнул рукой, – друг позвал на футбол. Ты же знаешь, для меня это святое. Пущай побалуется, пока молодая. Главное, чтоб от матери потом пенделей не схватить. Причём обоим. Ладно, ты с какими вестями? — Со стабильными, как мировая экономика. Ты обещал подписать пару документов. — Да, точно, – генсек засел за свой стол, – давай мне их сюда. Мужчина черкнул ручкой по бумаге, но она оставила лишь вмятый след. Он черкнул еще пару раз, сильно нажав на стержень. — Тьфу ты, – он пренебрижительно откинул ручку и, с грохотом открыв ящик в столе, начал искать новую. — Случилось что? - спросил Анастас, прекрасно зная характер своего начальника. — Да особо ничего... От черт, – теперь не закрывался злосчастный ящик, решив еще больше разозлить своего хозяина. – Вроде день нормально идет. А периодически подкидывает. Ладно, хрен с этим ящиком... Сон странный снился сегодня. Бред какой-то... Лаврентий снился. — Берия, что ли? — Он самый. Ладно, пёс с ним. Слава Богу, что только приснился. Что у нас там по времени? О-о, – он взглянул на наручные часы, – обеденный перерыв. Такое пропускать нельзя. Пошли прогуляемся.

***

На наручных часах было знакомое время. — Без пятнадцати шесть... – пробубнел про себя Хрущев, откинув голову и на минуту прикрыв глаза. — Можно, Никита Сергеевич? – прозвучал знакомый властный голос. Генсек открыл глаза. В дверной проём просунулась голова Екатерины Алексеевны Фурцевой. — Заходи, Екатерина Алексеевна, потолкуем. Что там у тебя? Фурцева измерила кабинет стуком маленьких каблучков и аккуратно положила на стол листок бумаги. Никита Сергеевич нацепил на торчащие в разные строны уши очки и внимательно изучил текст. — Дворец пионеров на Ленинских горах, значит... – обратился он сам к себе. – Идея хорошая, дети наше все, как говорится. Вас всё в область культуры тянет? — Приходиться. Да и область довольно увлекательная, скажу я Вам, а руководителя толкового нет. — Может, сделать тебя министром культуры? А, Екатерина Алексеевна? - ехидно глянул на женщину Никита. Тут же он был одарён холодным взглядом: — Ладно-ладно, шучу. Без тебя партаппарат развалится, так что давай приноси мне все важные бумажки, будем строить. Фурцева коротко поблагодарила своего начальника и покинула кабинет. — С одесского кичмана бежали два уркана², – насвистывая очередную песню далекой молодости, мужчина просовывал руку в рукав весеннего пальто, – бежали два уркана... Бежали... Как же там дальше-то было? — Бежали два уркана тай на волю, - раздался сзади грубый голос. От неожиданости Хрущев подскочил и, чуть не перецепившись через вешалку, прилип спиной к стене. В нескольких метрах от него стоял Берия. Он, даже не глянув на подпрыгнувшего Никиту, тяжело рухнул на ближайший стул. Мужчина небрежно кинул фетровую шляпу на стол, протянул уставшие ноги и, слегка откинув голову назад, прикрыл глаза. — Я пришел за ответом, – коротко сказал он. Рубашка на груди Хрущева подпрыгивала из-за стучавшего сердца. "Не сон... Нет-нет-нет... Это сон, это просто сон. Я переработал...Точно переработал... Боже, что мне делать... Просто ущипнуть себя? Конечно, просто ущипнуть... Не помогает... Куда бежать в таком случае... может, просто закричать?... Язык не слушается... От черт... " Хрущев истерично перебирал свои мысли, но ни к чему толком не пришел. Он смотрел на обездвиженого Лаврентия Павловича, облизывая пересохщие губы и пытаясь дать хоть какое-то логическое обьяснение сложившейся ситуации. Перед Никитой сидел совсем не тот человек, которого он помнил. Все те же знакоме черты лица, но они обрели колющую холодность и безразличие. На вид ему было лет 45-46. На голове Берии полностью отсутствовали волосы, она была исполосана красными капилярами, а на затылке виднелся давний широкий шрам. Грубые движения, голос саркастичый и насмешливый. Он был одет в темный пиджак поверх абсолютно черной рубашки. Темно-коричневые брюки казались помятыми, старые ботинки потёртыми. Под глазами синели темные мешки, на щеках чернела жесткая щетина. Вид у него был запредельно уставшим и замученным. Первая волна страха прошла, Никита Сергеевич отлип от стены и с осторожностью подошел к своему столу. Его пальцы еще тряслись, но он нашел в себе силы произнести четко и ясно: — Ты ведь снишься мне? Берия еле заметно отрицательно покачал головой. Почему-то это незначительное и простое человеческое движение вызвало у Хрущева подсознательную веру в правдивость происходящего. — Как ты сюда попал? — Да какая тебе разница, как? – резко оборвал его Берия. Никита тяжело опустился в рабочее кресло и обхватил голову руками, смотря слегка обезумевшими глазами на Лаврентия Павловича. — Я сошел с ума... – бормотал он, теряя бдительность. — Я ничего не понимаю... — Поверить сложно – это да, – с нотками издёвки сказал Лаврентий, хлопая себя по карманам пиджака в поисках сигареты. — Но ты же... Ты же мертв. — Уже воскрес, как видишь, — маршал чиркнул спичкой и подпалил папиросу. – Как мы там много лет назад говорили? Живее всех живых. Никита неотрывно смотрел на своего «посетителя». К нему постепенно и очень медленно приходила трезвость мыслей. Он наблюдал, как струя дыма многочисленными завитками обвивает Лаврентия Павловича, смотрящего стеклянным взглядом в одну точку и слегка хмуря черные густые брови. — Ну, так что? — Я не знаю... Я не готов... — Не готов к чему? Берия взглянул на потерянного Хрущева. Затем посмотрел на наручные часы: — Еще минута, и я ухожу. — Почему я, скажи мне, почему? - стадия неизбежного начала принимать характер отрицания и нарастающей раздражительности. — Потому что я ненавижу тебя. Всю твою породу, всю твою сущность, – спокойным голосом отвечал Берия, с наслаждением чувствуя, как Хрущёв начинает закипать. Он практически не мигая смотрел своему врагу в глаза и продолжал: – по тамошним законам, – он указал пальцем вниз, – без объекта, вызывающего у меня только злость и отвращение, я не смогу заняться более глобальными вещами. Между ними повисла пауза. Кабинет вяз в густой атмосфере нагнетающей злости и ненависти к друг другу. Небольшое расстояние между мужчинами зияло огромной черной пропастью. Она была ужасно глубока. Настолько, что ни один лучик света не смог бы пробить густой тяжелый мрак. В нем погибло все то хорошее, что сейчас промелькнуло в головах у обоих. Давние воспоминания, когда-то связывающие этих людей, тупым ножом резанули по прошлому каждого. — Я не готов... Нет-нет-нет, – Никита поднялся из-за стола, бормоча что-то под нос. Он взглянул на Лаврентия злыми расщиренными глазами. – Убирайся отсюда... Я не хочу тебя знать и видеть. Забери свою чертову сигарету и больше никогда не возвращайся... Уходи. Берия слегка приподнял брови. Он медленно взял шляпу и надел на голову. —  От тебя другого не следовало ожидать, – специально растягивая предложение сказал Лаврентий, слегка приподнявшись и потушив бычок о пепельницу. Он встал и расслабленым шагом подошел к двери. — Тогда зачем ты пришел? – грубо спросил Хрущев, внимательно наблюдая за каждым движением своего когда-то близкого друга. — Подумал, – Лаврентий Павлович пожал плечами, – вдруг ты изменился. Хлопнула входная дверь. Никита Сергеевич рванул с места и дернул ручку двери. В коридоре никого не было. — Да чтоб тебя и всю твою дивизию! – бедная дверь снова грохнула. Мужчина мерял кабинет быстрыми короткими шагами, периодически вздрагивая и останавливаясь. "Изменился... Изменился... Да чтоб тебе боком вылезло... Мертвец... Мертвец... Тут какая-то ошибка... Такого не могло быть... Не могло... А если я схожу с ума?... А если... " — Ну и дымно у Вас, Никита Сергеевич, – сказала Маша, занося какие-то бумаги. Генсек даже не обратил на нее внимание. Он стоял возле окна и внимательно изучал каждого прохожего. Вдруг его дернуло: — Как ты сказала? – он мгновенно оказался возле девушки, схватив ее за плечи. – Дымно? — Да... – девушка с испугом и непониманием смотрела на мужчину. Она вдруг поменялась в лице и шепотом спросила: — Вы курите, Никита Сергеевич? Хрущев схватил ее за руку и потащил к столу. — Что ты видишь? — Сигарету... Ну, потушенную уже... — Ага! – радостно воскликнул Хрущев, хлопнув ладонями. – Я не сумасшедший, не дождетесь! Глаза девушки расширились. Она аккуратно обошла возбужденного новостью начальника и поспешила быстро покинуть кабинет. — Не сумасшедший... Не сумасшедший... – Никита засунул руки в карманы брюк. – Но это же невозможно... Невозможно... Нет-нет... Физика... Физика... В кабинет постучали. Хрущев, не переставая бормотать, посмотрел на входну дверь. — Никита Сергеевич, можно? – в дверном проёме стоял Микоян. Из-за его плеча выглядывала испуганная девушка. — Да!– воскликнув Хрущев, теребя рукав пиджака. – Заходи... Быстрее заходи. Анастас Иванович закрыл дверь. Тут же Хрущев схватил его под руку и потянул к столу для заседаний. — Ты только сядь, Анастас Иваныч, – он усадил обескураженного министра на стул, – я тебе сейчас такое расскажу. Хрущев придвинул стул и вплотную подсел к мужчине. — Ко мне пять минут назад Берия приходил... — Кто-кто... — Берия. Микоян озадаченно посмотрел на перевозбужденного Хрущева. Он слегка кашлянул, пытаясь собрать в кучу свои холодные мысли. — Ты как себя чувствуешь? – наконец спросил он, положив ладонь на бледный лоб генсека. — Да иди ты, я тебе правду гово... — У тебя температура, – покачал головой Микоян. — Анастас, – Никита серьёзно посмотрел на него, – мне сейчас не до шуток. Я готов поклясться тебе. Я видел его ровно пять минут назад. Он сидел вон там, – он указал на стул, – и курил сигарету. Посмотри на пепельницу. Анастас Иванович внимательно изучил серую пепельницу. — Никита, у тебя жар... Хрущев мгновенно поменялся в лице. С его губ вылетел стон отчаяния, он снова схватился за свою лысую голову. Затем вскочил и, схватив пальто, вылетел из злосчастного кабинета.

***

— Тормози! Машина резко дернулась, заскрипев тормозами, и остановилась. Белая машина сделала остановку прямо у фонтана особняка Никиты Сергеевича. Сам он с трудом вылез из машины и, ни обмолвясь ни с кем словом, с очень озадаченным видом пошел гулять в собственный парк. На улице было уже довольно темно. Приветливые огоньки с окон заманивали в свое уютное пространство. Веяло теплой прохладой. Природа готовилась к приходу лета, наряжаясь в яркие зеленые цвета. Колючие темные елки успокаивали потерявшуюся душу, которая ходила между ними с полным грузом тяжелых и надоедливых мыслей. — И надо было такому случиться... – говорил Никита уже спокойным и ровным голосом. Весення прохлада охладила его горячие щёки. Трезвость постепенно возвращалась к мыслям, но вместе с ней фонило незнакомое ему какое-то очень тяжелое ощущение тревоги и вины. — Отличный вечер для прогулки, не правда ли? – спросил сзади незнакомый голос. — Я попросил не трогать меня пару часов, – обернулся на голос Хрущев, надеясь увидеть охранника. Красивая улыбка украшала еврейское загорелое лицо Лейбы Бронштейна. Он стоял в метре от Хрущева, снимая легкие перчатки со своих длинных пальцев — Ну-ну-ну, – Троцкий крепко взял под руку обмякшего мужчину, – не стоит так реагировать. Я всего лишь зашел проведать бывшего троцкиста³. Он снова беззвучно улыбнулся, заставив губы Хрущева посинеть от страха. На его извилистом носу сидели очки с круглой оправой. Знакомую бородку слегка облизнула седина, кудрявые волосы колыхались на легком ветру. — У меня к тебе разговор, Никита. Мы с тобой мало знакомы, но ты должен выполнить одну мою маленькую просьбу. Видишь ли, – он мирным шагом пошел по темной стороне аллеи, увлекая за собой Хрущева, – тут произошла маленькая оказия с мировым равовесием. Вообрази, что, умерев, ты попадаешь в прекрасное загробное государство. Что-то вроде идеального социалистического государства, согласно учению Маркса. Только на этот раз вполне удавшегося. Представил? Это настоящий рай, где цветет гармония и процветание бессмертных человеческих душ. Звучит невообразимо? Да, согласен. А теперь представь, что в этом прекрасном месте появляется недовольный, которому было мало внеземных благ райского царства. Он пошел против самого божества, которое давало душам все, чего они хотели. Отступник нарушил правило и покинул свой родной истинный дом. Ты меня понимаешь? — С трудом... Но да... – промямлил Никита Сергеевич, через раз дыша, чтобы не перебивать увлеченного своей речью оратора. — Ты все верно думаешь, я знаю. Нам нужно поймать этого падшего ангела. Так ведь? — То есть, как... Поймать? — Божество ждет, что он вернется на путь истинный, но без помощи других он не справится. Я знаю, что он может быть здесь, может быть в году на десятилетие раньше. — Но... Кто он? — Твой давний друг – Лаврентий. Ты же помнишь Лаврентия Павловича? – Троцкий расплылся в сладкой улыбке. – Ты же хочешь помочь своему другу и вернуть его обратно, чтобы он не сделал того, чего не следует? — Хочу... — Вот и славно. Тогда договоримся, что, как только он прийдет к тебе, ты сразу мне скажешь об этом. Да? — Но как я найду теб... Вас? — Все просто: тебе нужно всего лишь набрать три шестерки на любом телефоне, и я тут же буду. Я очень надеюсь на твое благоразумие... Вдруг впереди что-то зашуршало. Лейба тут же отпустил руку Хрущева и испарился. — Никита Сергеевич, вот Вы где! – спереди послышался громкий голос. — Мы уж подумали, что мы вас потеряли. Тут ведь темень кромешная... Вас Нина Петровна ищет. — Да... – Никита посмотрел на него стеклянным глазами. – Да, конечно... Уже иду. Сопровождаемый задумчивым взглядом глуповатого охранника, Хрущев пошел быстрым шагом в сторону особняка. Он молча поднялся на второй этаж, одарив подбежавшую Юльку грубым несвойственным ему молчанием, и зашел в первую попавшуюся комнату. В полутьме на столе стоял лакированный молчаливый телефон. Мужчина схватил трубку, несколько секунд послушав противные гудки. Палец уже набирал телефон давнего друга, но в темноте дрожащая рука совершила маленькую неточность в циферной последовательности, которая определила бесповоротный ход этой истории. — Я слушаю. Голос в конце трубки резанул уши, заставив мурашек пробежать по всему телу. — Это ты, Лаврентий?... — Ну? — Троцкий был в моем саду пять минут назад... Он ищет тебя... На том конце провода послышался тяжелый вздох. — Я готов... Помочь тебе. — Жду завтра ровно в семь вечера на Безымянной улице. — Но Безымянной улицы не сущ... В трубке послышались протяжные гудки.