Лед, что сжигает города

— Знаешь, Дилюк, – задумчиво начинает Кэйя, поддаваясь движению колючих губ по коже. Острые длинные пальцы играют с задорными алыми завитушками на затылке Рагнвиндра. — Когда придет время.. – Мужчина рвано выдыхает на полуслове, выдерживает театральную паузу, напускает интриги. Опускает взгляд - там Дилюк внимательно смотрит на него, пока царапает зубами сосок и целует смуглую грудь. Он готов слушать. Всегда слушает. — Когда с меня спросят, я, не задумываясь, предам тебя. Лицо Рагнвиндра тогда не выражает ничего: он молча смотрит на Кэйю еще несколько секунд, а затем целует длинный шрам от ребра до выпирающей кости. Кэйя, на самом деле, весь такой - костлявый. Нескладный и всегда невовремя, невпопад. Он весь - не к месту. Не к месту в постели Дилюка, не к месту в обрамлении виноградных лоз, не к месту в таверне и на посту капитана. Везде-везде такой: какой-то не свой, не прижившийся, чужой и слишком холодный, отчуждённый, погруженный в себя, в долг, в ответственность, в мысли, память, в свою тяжелую топкую боль. Альберих тянет Дилюка за волосы и заглядывает в глаза, когда тот уводит взгляд. И смотрит так: остро, по-чужому, совсем не нежно, пронизывая каждую кость холодом. Дилюку от его взгляда очень жарко. Он знает, что чужая боль куда горячее его, Рагнвиндра, пламени. Знает - лёд Кэйи всегда обжигает сильнее костра. А взгляд его острее любого меча. — Предам себя. Предам Мондштадт: Джинн, Кли, Лизу.. Всех. И даже маленького милого Барбатоса, с которым мы так уютно выпиваем в таверне. Понимаешь? Дилюк фыркает. Хватает руку Кэйи, ту, что перебирает кудри, и отцепляет. Отвечает неровно, с горячей дрожью в пепельном голосе, впивается в неродное лицо взглядом: — Мне какое до них дело? Предашь - и ради кого? Ради той кучки плешивых магов? Ради того раздражающего блондина? И становится холодно. Кэйя усмехается: с такой странной болью, но режет почему-то Дилюка, а не себя самого. Супится. Дилюк дергает головой и снова целует покрытую загрубевшими шрамами кожу. Кажется, что раны не зажили даже спустя года, все так же горят, чешутся, исходят густым гноем. Дилюк раз за разом ощущает вместо вины острый вкус палёной плоти и едва заметно морщится. — Ты всегда делаешь вид, словно тебе всё равно, – выдыхает Кэйя, прикрывая глаз. Второго - просто нет, красуется ожогом под жесткой повязкой. Раньше в нем горело, текло и пекло жидкое золото. Пока обжигающий палец не вошел в череп. — Ты жалок, Кэйя. Мне стоило убить тебя еще тогда.

***

Кэйя улыбается широко, хитро, как всегда по-лисьи, но есть что-то другое в его взгляде. Что-то трескучее, ядовитое, холодное. Это не к добру. Мужчина расстёгивает рубашку, красуется уродливыми рубцами. Он всегда их показывает так, будто пристыдить пытается. Смотри, Люк, каким ты меня сделал. Уродливым, нескладным. Чужим, да? Кэйя всегда смотрит так, будто каждую мысль, искрящуюся в голове Рагнвиндра, знает еще до того, как она появится. Знает, что он чужой, не к месту, другой, непривычный, любой - только не свой. Не любимый. Дилюк всегда отвечает ему неровной дрожью во взгляде, и открывает искрящиеся мысли. Но Кэйя в них никогда не смотрит. Он их все знает и выучил наизусть. Альберих к шраму, что на самом сердце, прислоняет острие ножа. Тот - мерзнет с одной стороны, а с другой - Дилюк. Сжимает рукоятку, поджимает губы. Дерево в его ладони не горит - оно будто плавится. С ладони Кэйи капает кровь. Вязкая тишина отдается звоном в ушах. Рагнвиндр не пытается её задушить, не пытается заглушить пронзительный визг колоколов. Вдыхает морозный запах крови: Кэйя сжимает нож с такой силой, что, кажется, отрежет себе пальцы. — Давай, – сладко тянет Кэйя, надавливает на нож, вонзает в шрам. Дилюк думает лихорадочно: он разойдется и снова хлынет кровь. Густая, яркая, пахнущая колким морозом. Дилюк зависает, хмурится, дергает нож. У Кэйи не все дома, он глупый и безбашенный - он проткнет себя, если не встретит сопротивления. О, у него на это сил точно хватит. Кэйя дышит желанием умереть, и, как бы смешно это не звучало, только потому и живет. В ожидании смерти. Дилюк - дымится, а Кэйя расплывается улыбкой и тянет приторно, медленно, уверенный в своих словах: — Ты этого не сделаешь. Ты слишком любишь меня, чтобы убить. Кэйя думает, что удобно устроился. Дилюк в мыслях горит, осыпается пеплом к ногам Альбериха. Резко вспыхивает - это ярость - накрывает рукоять ножа второй ладонью, давит. Но останавливается, не приложив и половины усилий, достаточных, чтобы проткнуть человека. Нож так и остается в чужой худой руке и вскоре падает к босым ногам. — Ты прав. Я всегда был недостаточно силён, чтобы убить тебя.