Лед, что сжигает города

Кэйя дышит желанием умереть и только потому живет. Ждёт - ножа у горла, Волчьей погибели между лопаток или огненного залпа в лицо. Чего угодно и когда угодно. У него на губах ледяная корка, которую не содрать никакими усилиями. Кажется, оторви губы - увидишь лёд в мясе. Альберих соткан изо льда и Дилюк не знает когда упустил роковой момент. Момент, когда лёд начал убивать: проник под кожу, перестал быть верным другом. А был ли он когда-нибудь верен? Их с Кэйей знакомство началось с выжженного глаза и жареного мяса. Кэйя всегда смотрит так, будто каждую мысль Дилюка знает еще до того, как она появится. Знает, что он чужой, не к месту, другой, непривычный, какой угодно - только не свой. Холодный, отчуждённый, с касанием вскользь и смешком, от которого у Рагнвиндра мурашки появляются на затылке и спускаются по позвоночнику. Его боятся. Его ненавидят. Его вожделеют. Что угодно - но не любят. Никто не выжил в ту ночь. На Дилюка смотрит труп. Живой, с мыслями, с болью в сердце, с пустым взглядом. У Кэйи нет желаний, у Кэйи нет сердца - оно осталось в огне. Оказывать первую помощь бесполезно: там, в щели меж обожжённых рёбер, пепел сросся со льдом. Жесткая улыбка размазалась по лицу Альбериха. Это был оскал: чужой и тяжелый. Барбатос держал на своих руках Барбатоса. Величественный камень не рушился под гнетом бури, не трескался, не мерз от поднявшейся метели - он ласково баюкал бездыханное тело в ладонях. В горьком вое ветра - прощальная жалобная песнь. Буря пришла с моря и заполнила весь Мондштадт. Главная площадь кишела темнотой, из порталов повсюду вылезали отвратительные твари. Живой - на мертвом, и мертвый - на живом. Капля крови Архонта со свистом пролетела от рук статуи до земли, и распалась на маленькие красные льдинки рассыпались по камню. Этот камень никто не ототрёт от крови: весь Мондштадт охвачен голодным льдом, пожирающим всё на своём пути. Всё, чего коснется: растений, животных, людей, домов. Никто не останется в живых. Мондштадт взрастил себе палача. Кормил, поил, с радостью принимал в казармах Ордо Фавониус паразита, без перерыва пожиравшего город. Дилюк всегда знал: тут что-то нечисто. Чувствовал это во взгляде Кэйи, когда тот вытягивался в кресле с бокалом вина и смотрел на огонь. Что-то такое, от чего раз за разом все очевиднее тянуло холодом. Первой жертвой хищного льда стал Рагнвиндр. Вино, что текло в городе реками, застыло. Бочки в подвалах уродливо вздулись и пошли трещинами. Мондштадт давно был отравлен. — Пути назад нет, Люк, — бесцветно заговорил Кэйя, кутаясь в мантию. Его насквозь прошил лёд и каждое его движение порождало новый порыв ледяного ветра - захлестывал под одежду, путая мысли, обмораживая кончики пальцев. – Ваш бог мертв, разве теперь кто-нибудь сможет остановить это? Будто подтверждая слова Альбериха, в ту же секунду отломилась и с грохотом упала на площадь правая рука статуи, подняв столб пыли вперемешку с осколками льда. — Наш бог был пьяницей. Ему не под силу остановить.. вас. — тяжело оперевшись на меч, Дилюк поднялся с колен и посмотрел на Кэйю из-под слипшейся от крови челки. У Мондштадта никогда не было иного предназначения, иной судьбы. Всё закономерно закончится здесь, и Тейват утонет в собственной крови. Дилюк горел изнутри, но тело всё равно била крупная дрожь. — А кому под силу? Тебе, Люк? – насмешка в голосе Альбериха стала очевидной. — Ты едва стоишь на ногах. Что ты собираешься делать? — Поживём - увидим, – хмыкнул Дилюк и отхаркнул кровь. В запале битвы он и не заметил, как осколок льда вонзился в бок - и теперь тот медленно расползался по левой стороне тела. Глаз бога мелко задрожал, зазвенел. Живой красный свет начал медленно гаснуть. С каждой секундой стоять становилось всё тяжелее, боль обрушивалась на тело волнами, голова шла кругом, а мир темнел и смазывался. Страх бил в кости. Умирать было страшно. Кэйя замолчал. Холодная жесткая улыбка пропала с его лица, обнажив его практически догола: в равнодушном мерцании золота в левом глазу мелькнуло сожаление и жуткая усталость. Сколько бы Альберих ни пытался скрыться, Дилюк знал его лучше чем кто либо - эти пустые уставшие глаза смотрели на него с болью и отчуждением, мешая к ней любовь и мольбу о спасении каждую ночь. Этот взгляд, полный сожаления и раскаяния, невозможно понять неверно. Дилюк тяжело опёрся на меч, перетаскивая потяжелевшие непослушные ноги с огромным трудом. Он двигался вперёд - медленно, но с четко обозначенной целью. Ещё никогда он не видел будущее так ясно, никогда еще не знал настолько точно, что нужно сделать конкретно сейчас. Но сейчас он знал. Что Кэйе страшно. Что его нужно утешить и.. Что Кэйя не станет сопротивляться, когда Рагнивндр окажется к нему в опасной близости. Звон оружия, падающего на землю слишком четкий в завывании метели. Альберих не сопротивляется. Он никогда не сопротивлялся: лишь смотрел, как неизбежно приближается к нему его погибель. Неотвратимая и беспощадная, его смерть сейчас тяжело опирается на него, положив голову на плечо и крепко обхватив руками замерзшее тело. Кэйя протягивает к нему руки, испещерённые ярким голубым льдом, и крепко обнимает Дилюка, теплого, родного, такого своего, и отчаянно прижимает его к себе. — Знаешь, я всегда знал, что все будет именно так. — С самого начала? – отзывается тихое на грани звука, но слишком громкое - на ухо, с надрывным хрипом. Теплая кровь брызгает на щёку. — Да, Люк. С самого начала. Ты был предназначен мне судьбой, – спокойно отвечает Альберих и давится последним словом: он отчетливо чувствует, как нож врезается меж рёбер. Улыбается: – А я - тебе. — Глупости. Буря стремительно блекнет - ветер, вырывавшийся из порталов с утробным ревом, стих. Твари, боязливо съежившись, отступили, и воцарилась тишина. Смерть Мондштадта была лишь отложена, но сейчас город был спасён. А у ног статуи погибшего Барбатоса нашли покой двое. Они лежали, обнявшись, в луже медленно растекающейся крови. Красный с голубым моргнули - и померкли навсегда.