Мексиканская лазурь

***

Когда Разумовский был ребёнком, он мечтал о двойнике. Этот двойник бы делал уроки по неинтересным предметам, бегал бы на физре кросс три километра, получал бы за школой от быковатых старшаков. Серёжа вырос, но теперь у него вместо одного клона — два. Птица — злой и хитрый, Тряпка — терпила и плакса, а Серёжа — просто Серёжа. Три рулевых в одной черепной коробке — явно перебор, и обычно это доставляет лишь неприятности, но сегодня — нет. Серёжа просыпается, выходит на террасу своего венецианского особняка. Здание стоит прямо над каналом, сырой тёплый воздух поднимается с синевато-зеленой воды. Она мутная, но так даже лучше — вода переливается полу-прозрачным аквамарином, поверхность ребрится расплавленным металлом. В мозг стучится Птица. Птицу обуревает жажда деятельности, но Серёжа его пока не пускает. Хочет насладиться солнечным утром, первой чашкой кофе и круассанами. Серёжа решает, что отправит за выпечкой одного из наёмников — им все равно пока нечем заняться. Он спускается в общую кухню за кофе и натыкается на щенячий взгляд Олега. Тут же отдает контроль Птице — быстрее, пока Волков не успел с ним заговорить, потому что иначе Серёжа ответит, а этого никак нельзя допускать. — Сделай мне кофе, — громко говорит Птица. — И отправь одного из своих за круассанами в булочную. В ту, с мятной вывеской. Хочу два шоколадных и… нет, три шоколадных и два с ванильным кремом. — Сколько в кофе сахара, молока? — спрашивает Олег, отвернувшись к турке. — А то ты не знаешь! — огрызается Птица. — Не знаю, — отвечает Волков. — Раньше ты пил с молоком, но я тебе приготовил такой позавчера, и ты остался недоволен. Футболка на Олеге черная, сидит по фигуре, подчеркивает мышцы спины, сильных рук и пресса. Хорошо, что контроль у Птицы — Серёжа залип бы на него, забыв все горести и обиды. — Черный, крепкий. Четыре ложки сахара, — чеканит Птица и, развернувшись на пятках, выходит из кухни. Шаги по мраморным полам оглушают. — Ну и зачем ты заставляешь меня это пить? — уже в спальне шипит Серёжа, стоит ему вернуть контроль. — Приторная и горькая гадость. — Будешь пить то, что нужно нам обоим, — Птица кивает в сторону стола с ноутбуком. — Нас ждет много работы, нужно собраться, проснуться. Не ной. Серёжа сдается. Когда Птица у руля, ему спокойно: он не решает ничего, просто существует, зная, что с каждым шагом приближается к исполнению своего плана мести Грому. Птица усаживается поработать, взламывает чью-то систему охраны. Серёжа не вникает, делает все на автомате. Думает больше о круассанах, чем о том, что именно они сегодня взламывают. Может даже и правительственные сайты — да пофиг, а вот шоколадные круассаны быстро раскупают, к полудню остаются только мерзотные фисташковые. Оба — и Птица, и Серёжа — их не выносят. Спустя час они решают сделать перерыв, подобревший Птица возвращает на время пульт управления Серёже, и тот спускается на кухню. На столе стоят две чашки кофе и бумажная коробка с круассанами. Серёжа пересчитывает — три шоколадных, два с ванилью. Кофе тоже отличается. В одной чашке — черный и приторно-сладкий, для Птицы. В другой — щедро разбавленный молоком. Разумовский застывает с круассанами в руках, смотрит на обе эти чашки, понимая, что Олега обмануть не получилось. Он знает, что Серёжа не в порядке. Знает, что Серёжа — другой. Олега не провести показной грубостью, он не обижается на нее, он чувствует, что у Серёжи сейчас — тяжелое время. Вторая кружка кофе означает: «я верю, что за твоей новой маской есть настоящий ты — тот, который пьет кофе с молоком (и жмурится, словно котёнок, если поцеловать его в шею за ухом)». Вторая чашка кофе означает: «я люблю тебя и жду, когда ты позволишь помочь тебе». Серёжа смахивает вторую кружку на мраморную плитку. Она разбивается у его ног, и это красиво — кофейные разводы, похожие на осьминога, на холодном розовом мраморе с серыми прожилками. Он уходит наверх, на террасу, где запивает круассаны горько-приторной гадостью. Птица говорит, что он сделал всё правильно.

***

Ночь хуже всего. Ночью все кажется чужим и опасным — вдесятеро хуже, чем днем. Если бы Серёжа помнил, то страха, возможно, было бы меньше, но помнил только Птица. Помнил — но не рассказывал, помнил и смеялся. Познания самого Серёжи о собственном заключении заканчиваются на деталях, фрагментах. Расколотая плитка пола. След сажи на стене с облупившейся краской. Ощущение разбитого носа и синяков на ребрах. Шприцы, ремни, сонливость. Страх — животный, липкий страх, от которого сводит судорогой ноги. Пронизывающий холод, темнота и замкнутое пространство. Собрать полную картину трудно. Некоторые фрагменты остаются в прошлом. Некоторые — когтями цепляются в живое тело и пролезают в настоящее. Серёжа покупает самую просторную виллу из возможных — целый дворец с высокими потолками, длинными террасами с видом на канал. Серёжа заново пробует любимые раньше продукты — смакует разные виды кофе, энергетиков и фаст-фуда. Пустые коробки из-под пиццы хорошо сочетаются с бордово-золотым интерьером в стиле барокко. Серёжа ненавидит, когда его трогают. После спасения из тюрьмы Олег на радостях пытался обняться, но чувствовалось это как прикосновение мокрой жабы. То ощущение, когда ты купаешься в речке или в море, и что-то живое и скользкое трогает твою ногу — совсем не как объятия старого друга и бывшего любовника. Единственный, кому позволено его касаться — Птица, но он же не считается? Правда? Все это бесит его невообразимо — то, что Олег смотрит. То, что остальные наёмники прячут взгляд, проходя по коридору. То, что он может вспомнить только фрагменты, и то, что Птица не рассказывает об остальном. На секунду он представляет себе сеанс у психолога: «здравствуйте, доктор, сначала я построил сад-ловушку, где убивал людей по идеологическим соображениям, а потом сидел в тюрьме, и теперь моя вторая личность не хочет рассказывать, что там со мной произошло, подождите, доктор, куда вы убегаете?» Умора, да и только. Может, после Венеции ему начать карьеру стэнд-ап комика? «А вас тоже бесит, что пункт «сжечь всех депутатов из огнемета» не может быть в предвыборной программе?»

***

Разумовскому кажется, что он тонет в потоке чужих лиц, непонятных цифр, кодов. Птица планирует месть, а он ему это позволяет. Вычеркивает из списка вещей, которые волнуют его лично, и пытается разобраться в себе. Вернуть ощущение реальности. Начать приходится с прошлого — того, что с Олегом, потому что прошлого без Олега для Разумовского уже не существует. Все эти яркие, сладкие моменты здесь, нужно только нанизать их бусинами на нитку, разложить по нарастающей. Клятва на крови в четырнадцать, после книжек Жюля Верна. Первое «я люблю тебя». Первый поцелуй. Сердце падает куда-то вниз, ты даже не осознаешь сначала — что, уже? Это и был поцелуй? Вот это неловкое касание губ? Душный пыльный чердак, рука в его нижнем белье — когда хочется закричать от восторга — ты любишь, ты любим, и твой избранник — лучший на планете. Ты давишь этот крик в чужом плече, целуешь и кусаешь, и мелкие родинки на его загорелой коже складываются в созвездия. Первый курс, и он возвращается с ночной смены — потный, уставший, и все равно желанный до головокружения. И Серёжа для него — желанный, всегда, всегда. То, как Серёжа выстанывает родное имя за секунду до финала, и то, как он отзывается на свое имя. Как Серёжа умоляет уже наконец вставить, не дразнить, потому что возбуждение слишком сильное, а давления недостаточно, а он все осторожничает. И так хорошо, что даже мысли не возникает — а как это — с другими? Повестка в армию — стоп, нет, хватит на этом воспоминаний. Какая разница, насколько хорошо им было раньше, если сейчас Серёжа смотреть на него не может? Если сейчас воспоминания об их близости кажутся карикатурными, пластмассовыми, если его тошнит от одной мысли? Тошнит от того, с какой щенячей любовью Олег на него смотрит, тошнит от того, что Олег хочет его вернуть — и от того, что Олег просто его хочет. Последней каплей становится воскресение. Вынырнув из очередного кошмара, Серёжа видит перед собой в кресле темную фигуру. Широкие плечи, мощная шея, лица не видно, но руки такие, что может переломить Разумовского, не напрягаясь. Сказать, что Серёжа пугается — мало, даже Птица пугается, а Тряпка вообще чуть ласты не склеивает — все трое в диком ужасе, и все трое одинаково злы на Олега, когда оказывается, что это он стерег Серёжу у кровати. Никогда раньше среди этой троицы такого единодушия не было, ни по какому вопросу. Утром он отсылает Олега с бессмысленными поручениями на весь день и решает расправиться с этой проблемой раз и навсегда. Идет в душ, выходит скрипуче-чистый и надевает алый шелковый халат на голое тело. Вызывает к себе наемника с пафосным именем Святослав — лысого, крупного, по силуэту чуть похожего на… неважно. Птица относится к плану скептически, но не спорит, отдает полный контроль Серёже. — Хочешь меня трахнуть? — спрашивает Разумовский вместо приветствия. Славик поначалу теряется, но отвечает утвердительно. А че бы и нет, когда дают, действительно, от жизни надо брать всё. — Тогда раздевайся. Серёжа, прихватив с собой лубрикант, отходит за ширму. Слышит шорох одежды. Настроения никакого — только решимость вытрахать из себя все страхи, только желание доказать Олегу, что на нем свет клином не сошёлся. С горем пополам подготовившись, он выходит и оглядывает Святослава — ну до чего нелепое имя для наёмника! Он далеко не модель, но хотя бы нет пивного брюшка. Лицо простое, грубые, заострившиеся черты мужика под сорок пять. Член… ну, средний. Кривоватый, если честно судить. — Ложись на спину, подушку под голову, — распоряжается Сережа. — Руки по швам. И презерватив не забудь. — На раз-два не рассчитаться? — шутит Славик, но, перехватив ледяной взгляд заказчика, умолкает. Шуршит упаковкой, доводит себя до полной твёрдости. Уже это хорошо — Серёже не придётся его трогать руками. Разумовский подходит к кровати, ставит колено на край, замирает. Чего проще — одним плавным движением — как на лошадь — забраться наёмнику на колени, усесться сверху. Подвигаться немного, снова почувствовать своё тело. Это же его выбор, да? Он же тут главный? — Уйди, — вместо этого говорит Разумовский. — Что? — Сваливай, говорю, отмена. Тебе по-французски повторить? Славик, оскорбленный в лучших чувствах, садится, выразительно указывает на стоящий член. — В ладошку додрочишь, — цедит Разумовский. Когда наемник уходит, Серёжа тянется к прикроватной тумбочке за баночкой с остатками апельсиновой газировки, допивает ее, отшвыривает в угол — она с радостным звоном присоединяется к своим жестяным подружкам. Первый блин — комом. Вторая попытка — Шурик. Он тощий, хлипкий даже, с ним точно не будет страшно. И он моложе, чем этот лысый шкаф-бандюган. И волосы ярко-синие. От такого парня как-то не ожидаешь подвоха. Шурик тоже соглашается — насколько Серёжа успел понять, он вообще легко относится к жизни. Один из тех, кто на всё отвечает «да», и если выбор оказывается ошибочным, он списывает это на опыт для будущего себя. — Презерватив обязательно надень, — инструктирует молодого наёмника Разумовский. — Руки к голове, ноги прямо. Не двигайся, пока не разрешу — лучше вообще не двигайся. — Вы, это… — мнется парень, — давайте только без всяких бдсм-штук, окей? Я такое, может, и люблю, но вы мне не настолько хорошо платите. Шутка не самая удачная, но Серёжу вдруг пробирает хохот. Он не может вспомнить, когда смеялся в последний раз до этого, не может перестать. Это почти истерика, и Шурик, отползший к краешку кровати, это тоже понимает. — Не могу, — отсмеявшись, оправдывается Серёжа. — Опять не могу, хотя сейчас-то что? — Да ничего, просто ты слабак и нюня, — триумфальным тоном сообщает Птица. — Сворачивайся, и айда работать. Нам еще похищение Грома организовывать. Шура смотрит на него так, как будто что-то знает. — Вы мне не доверяете, Сергей. — Ну, ты и не Олег, чтобы я тебе довер… Блять! Серёжа ненавидит сейчас всех: проницательного Шуру, самодовольную Птицу, Олега. Потому что ни с кем другим он теперь, кажется, потрахаться не может, а с ним — тоже не может: от одной мысли ужас берет. Жабьи поцелуи — ты плывешь, и что-то касается тебя под водой. — А может вам на массаж сходить? Говорят, отлично помогает, — одеваясь, предлагает Шура. — Попробуете шоколадное обёртывание, антицеллюлитный массаж и водоросли всякие… Матушка моя в Турции всегда такой делала, приезжала повеселевшая, отдохнувшая. Разумовский неожиданно задумывается над предложением. Массаж — но без сексуального подтекста, просто механическое действие на кожу — а что, это идея. — Хорошо. Поищи мне салон на завтра, запиши не раньше полудня. — Массаж, серьёзно? — кривится Птица, когда наемник уходит. — Дальше йогу попробуешь? И масочки для лица из жопы улитки? Серёжа молча показывает ему фак и идет спать, покончив с экспериментами.