Мексиканская лазурь

***

За прошедшие годы у них никогда не было чего-то, хоть немного напоминающего отпуск на море. Классе в восьмом детей возили в лагерь на озеро, в какой-то совершенно убитый советский санаторий, но для купания там было холодно и к тому же грязно. Потом — универ, армия у Олега, соцсеть у Серёжи, а дальше — снежный ком из ошибок, прикативший их сюда, в Мексику. Здесь всё иначе: море лазоревое, теплое, хотя курортный сезон почти закончен, и туристов в их городке почти не осталось. Серёжа открывает для себя, что вину не обязательно быть старым и дорогим: от молодого вина в бумажных пакетах голову кружит абсолютно так же, только рядом — повеселевший Олег, что автоматически делает любое вино лучше. Волков тоже занят делом: он и не подозревал, на сколько способов можно приготовить морепродукты — такой свежести и такого качества, которые никогда не встретить в Питере. Их поездка напоминает одновременно и медовый месяц, и отпуск, в который девушки ездят с лучшей подругой залечить разбитое сердце. Их поездка — это море и прогулки под закатным солнцем, а еще вкусная еда и сладкое вино, а позже — пожелания спокойной ночи и раздельные кровати. Они танцуют по краю, и ни один не уверен в теперешнем статусе их отношений. Новая хрупкая дружба и глубоко спрятанное желание? Пожалуй, так понятнее всего. Первым срывается Серёжа: это происходит случайно. Они лежат у бассейна в шезлонгах, за периметром тени их зонта температура такая, что страшно выходить. Кажется, у кого-то из купающихся плавятся резиновые сланцы на бортике — или же от жары в глазах рябит. Олег дремлет, а Серёжа читает, и казалось бы, в такой духоте ничего не может предвещать беды, потому что, ну кому в здравом рассудке хочется двигаться и что-то делать? Бам! В метре от их шезлонгов чей-то ребенок с оглушительным плеском прыгает в бассейн, окатывая их водой. От громкого звука Олег подрывается, но Серёжа, предугадав его реакцию, успевает схватить его за руку, стиснуть ладонь, отвлекая на себя. — Это просто вода, — поймав его потерянный взгляд, говорит Серёжа. — Всё хорошо. Ты со мной. — М-мм, — утвердительно мычит Олег. Он не отнимает руку, трясет головой, чтобы стряхнуть с волос воду. Выглядит при этом, как собака после душа. Сердце Серёжи сжимается, и он не думает — тянется к нему и чмокает в висок. — Молодец, Волчок. Заодно и освежились. Волосы у него жесткие, влажные и слабо пахнут хлоркой, как и всё в этом бассейне. Осознание приходит лишь на мгновение позже. Угроза в следующий раз потопить того, кто будет на них брызгаться, замерзает у Серёжи на языке. Что он только что сделал? Теперь роли меняются: Разумовский растерянно хлопает глазами, а Олег невозмутимо сжимает его руку и кивает, как бы говоря — ничего страшного, забыли. Серёжа / 1 : 0 / Олег Счет проколов сравнивается на следующий же день. После долгой прогулки — километров пять, наверное, по береговой линии, и столько же обратно — Серёжа с Олегом сидят у телевизора, где идет какое-то документальное кино про жителей подводных глубин. Ноги у Серёжи ноют после ходьбы, но стоит ему об этом обмолвиться, Олег, не отрывая взгляд от экрана, подхватывает его ногу и кладет себе на бедро, тут же начинает разминать икроножные мышцы. Тактильно голодный Серёжа даже забывает охренеть от происходящего, и Олег догадывается сам. Горячая ладонь на его колене замирает, с экрана доносятся искусственно-громкие песни китов. Серёжа не шевелится, не желая вспугнуть момент, Олег тем более — он же не может просто сбросить с себя чужую ногу? Или может? Или должен? Серёжа ведь не просил его трогать; Серёжа, по мнению Олега, вообще не выносит, когда нарушают его личное пространство. Раньше так не было, но раньше и у Олега было здоровое легкое, не ныло плечо, и не снились кошмары. Серёжа / 1 : 1 / Олег Последний, решающий прокол совершает Серёжа. Мяч снова на его стороне поля. Днем они купаются, а потом, когда солнце становится мягким и золотым, устраивают небольшой пикник на диком пляже, скрытом от туристов живописными скалами. Ужинают Олеговыми кулинарными шедеврами: буррито с авокадо, сыром и домашним хумусом, запивают белым вином. Алкоголь на жаре сразу ударяет в голову, Серёже и в обычном состоянии много не надо, а тут совсем — тушите свет, сушите весла. — Олег, — зовет Серёжа, разглядывая дно своего бумажного стаканчика. — А? — А у тебя был кто-то… ну, тут, в Мексике? — Что? — таращит глаза Волков, — Зачем? И когда? Мы же вместе всё время. — Ну, не знаю, — Разумовский опускает глаза еще ниже. — Просто подумал… — Ну так подумай еще раз, — беззлобно огрызается Волков. — Подумал он… Ты что, считаешь, пока я отхожу в туалет, там успеваю кого-то осчастливить? За две минуты? Такого ты обо мне мнения… Разумовский пихает его в плечо. — Не драматизируй, это моя роль. Откинувшись на локти, он смотрит на Олега, скосив глаза на его ровную спину. Из-под черной майки выглядывает волчья морда, на мускулистых плечах — крупинки соли. Они сидят так близко, что Серёжа отлично видит эти кристаллики, но это приводит его к новой проблеме — он теперь хочет их попробовать на вкус. В голову приходит глупая мысль, что с Олегом очень удобно пить текилу — еще только лайм раздобыть, а соль на месте — хоть всего облизать можно. Во рту резко пересыхает, Серёжа тянется за вином, чуть не давится им, ставит несчастный стакан на место. — А почему ты спросил? — в голосе Олега слышится напряжение. — Ты, может, сам кого-то нашел? — Зачем? — искренне удивляется Серёжа. — Я просто к тому, что ты — можешь, и ты красивый, и я бы не удивился, если бы ты нашел кого-то. — Стремные у тебя аргументы какие-то, Серый, — тянет Олег, дожевывая буррито. — Ты тоже можешь, ты тоже красивый, и я бы тоже не удивился, если бы кто-то на тебя клюнул. Помнишь, мы в тот клуб зашли на прошлой неделе? Серёжа помнил, и даже слишком хорошо. Как едва не словил паничку от толпы флиртующих с ним мексиканцев, а потом всю дорогу домой в такси притворялся спящим, чтобы полежать головой на плече у Олега. Прикосновения подобного рода — обычные, дружеские — стали для них обыденностью, а для Серёжи — источником комфорта, и это уже огромный прогресс. — Ну, тут я не уверен, — признается Серёжа. — Насчет «могу». И насчет «хочу» тоже. Ему нужно больше, гораздо больше вина, чтобы рассказать, в чем дело. Птицы больше нет, а правду знал только он. — Это из-за таблеток, побочка? — волнуется Олег. — Почему сразу не сказал? — Нет. Можно я проверю кое-что? Лицо у Волкова всё еще встревоженное. Он кивает, трет шею, стирая с кожи крупинки соли. Серёжа садится прямо, отряхивает руки от песка. Ему страшно — что оттолкнут, что скажут «а на что ты надеялся после пяти пуль?» Скажут: «закатай губу и радуйся, что тебя не прикопали где-то в подвале сирийской крепости, хотя ты этого заслужил». Разумовский смотрит на Олега несколько секунд. Тот хмурый, собранный, глаза темные; два глубоких омута, плыви — не выплывешь. Поцелуй, как прыжок веры. На губах чувствуется вкус вина и морская соль. На плечи Серёже опускаются тяжелые горячие ладони, прижимают так крепко, что он с непривычки пугается, деревенеет. — Что? — хриплым шепотом спрашивает Олег, отстранившись. — Ничего, — Серёжа не может заставить себя открыть глаза — это просто сильнее его. Откроешь — и всё закончится, — я отвык от того, какой ты… Хочу еще. Где-то на задворках сознания зудит мысль: «тебя не простили, и никогда не простят, он просто не может найти предлог, чтобы оттолкнуть». Олег утягивает его в поцелуй, срывается в него, как в пропасть. Шарит руками по соленой, розовой от солнца коже — плечи, шея, грудь под расстегнутой гавайской рубашкой. Прикосновения больше не ощущаются жабьими, — победа, победа! — может, время лечит, а может дело тогда было в Птице — тот всегда ревновал к Олегу и крутил сознанием Серёжи, как ему вздумается. И теперь Птицы нет, но страх где-то в подкорке еще остался, а еще Олег — непонятно почему, но остался с Разумовским. — Нас могут увидеть, — хрипит Олег. Голос у него всегда теперь такой, каждое слово или глубокий сиплый вздох — напоминание о том, что Серёжа натворил. Разумовский решает, что отстранится только когда его прогонят: он перелезает на колени Олегу, жмется ближе, пугливо, хаотично гладит руки, плечи и коротко стриженый затылок. Бедрами чувствует чужое возбуждение. — Плевать. Хочешь, возьму в рот? — предлагает Серёжа. Голос почти не дрожит. — Или у тебя с собой есть…? Ответ Олега звучит выдержанно и спокойно, но ощущается, как пощечина: — Ты хочешь меня или хочешь извиниться? Воздух покидает грудь Серёжи с шипением, так сдувается воздушный шарик на детском празднике. Какого черта? Он же только что целовал его с таким упоением, что голова кругом шла у обоих! — Знаешь, что, Волков? — он вдруг понимает, что не сможет договорить, не расплакавшись. Подбородок уже дрожит, горло сводит спазмом. Он порывается встать, но Олег хватает его за руку. — Стой! Серый, прости, я не это имел в виду. Правда. Давай поговорим? — Пусти, от тебя жарко, — врет Серёжа. Он слезает с колен Волкова, усаживается по-турецки рядом с ним, случайно задев при этом стаканчик. Остатки белого вина быстро впитываются в песок. — Я хочу тебя, — стиснув зубы, проговаривает Разумовский, — но если ты будешь оценивать каждый мой шаг с позиции… я так не смогу, Олег. Мы так не сможем. Я извинялся, много раз, и могу больше, но ты сказал, что все в прошлом, и чтобы я перестал. Тогда какое еще подтверждение тебе нужно? — Я дурак, Серёж, прости, — тихо признается Волков. — Я должен был по-другому сформулировать, не знаю, почему брякнул именно это. Просто когда мы были молодыми, раньше, мне не приходилось задумываться. Если ты целовал меня, то я на сто процентов знал, что это означает. И мог сгрести тебя в охапку и потащить в спальню на нашу скрипучую кровать. Серёжа улыбается, вспомнив их двухместную старушку с торчащими пружинами, много повидавшую на своем веку. — А сейчас не можешь? — А сейчас я не знаю, что мне можно, а что нельзя. Не знаю, нужно ли тебе от меня что-то большее, чем дружеская компания. Мы не должны пытаться вернуть эти отношения только по старой памяти. Мы изменились, оба. — Это всё останавливает тебя, так? — Серёжа накрывает ладонь Волкова своей. — Ну, да. — А меня останавливает вина, — признается Разумовский. — Я не представляю, что ты действительно можешь испытывать ко мне что-то хорошее после… Венеции. И ты прав, раньше всё было легко. Если бы мы были такими же, как тогда… хм, ты бы взял меня прямо на этом пляже, перебудив стонами всех окрестных птиц. Волков улыбается, поглаживая большим пальцем бледные костяшки. — А потом ты бы ворчал, что у тебя вся задница в песке. — Да, Волч, именно так. Но к чему я веду: у нас обоих есть вещи, которые нас останавливают. Страх, вина или неуверенность — да что угодно. Но мы можем договориться — вот тут, сейчас — что если я говорю, что хочу тебя, то ты этому веришь, и наоборот. — Прекрасная идея, — хрипло выдыхает Олег. — На чем поклянемся? Серёжа смотрит на него, как на дурачка. — На мизинчиках, конечно. Или цивилизация успела придумать что-то более нерушимое?

***

Вернувшись домой с пикника, они поначалу ведут себя так же, как раньше. Серёжа занимает душ первым. От морской воды у него чешется кожа головы, и перед сном эту соль надо обязательно смыть. Он не знает, чего ждать от этой ночи, они не обсуждали никаких планов. Просто обычный вечер. Может, снова документалка про китов и зеленый чай? Или еще по бокалу вина, чтобы лучше спалось в их удобных раздельных кроватях. Выйдя из ванной в тонком домашнем халате, Серёжа слышит за спиной шаги. Не оборачивается, выпрямляет осанку и откидывает волосы с одного плеча. Он и сам не уверен, флирт это или нет. Просто следует туда, куда ведет его телесная память. Олег обнимает его сзади обеими руками, склоняет голову и касается губами шеи. — Давно мечтал так сделать. Не оборачивайся, подожди. Взгляд Серёжи падает на репродукцию Венеры над его кроватью. Картина поменьше, чем была в его офисе «Вместе», и цветокоррекция другая, но сейчас она помогает зацепиться за что-то простое и знакомое. Олег покрывает его шею поцелуями, от касания горячего языка у Серёжи подкашиваются ноги. — Ты красивее, солнышко, — Волков кивает на картину и прикусывает кожу там, где шея переходит в плечо. — У нее нет таких веснушек и таких ярких волос. — Я — солнечный удар, — бурчит Серёжа в попытке сохранить остатки рассудка. Олег скользит рукой от талии к шее, а затем снова по груди, к чувствительным соскам. Кожа после душа еще влажная, мурашки носятся, как потерпевшие. — Надо будет поставить сюда зеркало, солнечный удар ты мой, — ухмыляется Олег, — чтобы мог смотреть на себя — такого красивого, растрепанного, покрасневшего. — Дразнишься, — обвиняет его Серёжа. — Дразнюсь. И не могу наглядеться. Как будто в другой жизни всё это было… Разумовский кивает. Для него это — как второй первый раз, слишком много лет прошло с той беззаботной студенческой молодости, слишком много у них появилось шрамов — на теле и в душе. Олег продолжает выцеловывать белую шею, уделяя особенное внимание точке, где бьется пульс. Серёжа не видит пока засоса, но знает, что он будет, и не завтра, а через час-полтора, красивый и лиловый. Олег развязывает на нем халат, накрывает ладонью член, и Серёжа только тогда осознает, как сильно был возбужден всё это время. У него вырывается облегченный стон, и в ответ на это Олег прижимается ближе, давая почувствовать свою реакцию. Серёжа непроизвольно трется об него ягодицами, ткань кажется излишне жесткой на обнаженной коже. Он разворачивается к Олегу лицом, и халат сползает на плечи. — Долго будешь дразниться? — Не знаю, — задумывается Волков. — Посмотрим на твое поведение. Серёжа вопросительно поднимает бровь. Мы сегодня игривые, значит, да? Ладно. Раньше, чем он успевает парировать, Олег смеется и притягивает его лицо для поцелуя — настоящего, мокрого и развязного. Всё остроумие Серёжу резко покидает, сил остается только на то, чтобы вцепиться в широкие плечи и не сползти на пол. Это уже не флирт и не пинг-понг из шуточек, Разумовский плавится и стонет в поцелуй почти жалобно, в паху горит и скручивается пружина, и терпеть это невозможно. Оторвавшись от покрасневших губ, Олег пытается поднять его на руки, как принцессу в беде, но Серёжа протестует: — Руки прочь, плечо побереги! Я тяжелый. — Ой, да сколько там… — возмущается Волков, но не настаивает. Серёжа садится на кровать и тянет его за руку к себе, Олег идет. — Чего ты сегодня хочешь, лисенок? — голос его звучит теперь всегда с хрипотцой, и часть мозга Серёжи чувствует за это вину, но его другую часть нещадно кроет. Какая часть больше — определить сложно. — Лицом к лицу, — быстро отвечает Серёжа. — Но еще нужно смазку найти… На секунду ему снова становится страшно. Всего на секунду, пока Серёжа не перехватывает восхищенный взгляд напротив. Птица знал правду, но она теперь не нужна. — Лично я так долго не продержусь, говорю сразу, — Олег опускается на пол перед кроватью, обжигает ладонями острые коленки. Серёжа распахивает халат и откидывается на локти. Понимает, что и сам не выдержит подготовку, он на пределе — всё тело звенит, как один большой нерв только от предварительных ласк — вот, что Олег с ним делает. Сводит с ума. Серёжа хмыкает, думая о том, как странно это звучит в его голове: с ума он уже сходил, ему не понравилось. Занятый этими мыслями, он почти пропускает момент, когда Олег насаживается ртом на его член. Серёжу прошивает током. — Ох, бля-ять, — тянет он, забыв, что не матерится. Как минимум, душнит, слыша мат от других. Олег действует по мышечной памяти. Глубокий минет — не его фишка, а Серёжина, но зато он берет энтузиазмом и старанием. Этого тоже хватает — Разумовский в таком состоянии, что кончил бы от одного вида. Его словесный фильтр (и так работающий через раз), вылетает к чертям, и вместо стонов из Серёжи сыплются слова: какой его Волчик хороший, какой красивый, горячий, какой у него замечательный рот и большой член, и какие у него, у Серёжи, коварные планы на вышеозначенные места. Что-то про скульптуры, древнегреческих богов и первую любовь. — Посмотри, какой ты сейчас, Серёж… Скоро кончишь, правда? Покажи, как тебе хорошо. Волков немного подвигается, разводит колени Серёжи шире, оставляет во рту только головку и с силой двигает рукой по стволу. Разумовский скулит и цепляется за свободную руку Олега, обнимает двумя своими. Сжимает теплую ладонь, как сокровище, будто кто-то сейчас его отнимет. Оргазм распластывает Серёжу по кровати морской звездой, собственные стоны звучат приглушенно, сквозь пелену воды. — А ты как хочешь? — спрашивает он, отдышавшись. — Хочу видеть твои глаза, — быстро отвечает Олег. — Мне много не надо, я близко. Серёжа понимает, что он тоже боится. Его храбрый, сильный Волче боится, что глаза напротив будут желтыми, а не синими. Поразмыслив, он затягивает Олега на кровать и вновь забирается ему на колени. — Сиди-сиди, Волчок, сейчас, — поднимает взгляд на Волкова и, удерживая зрительный контакт, широко лижет собственную ладонь, прежде чем накрыть его член. Тяжесть в руке знакомая, он скучал по этому — правда, искренне скучал. Крупная гладкая головка так и просится в рот, но раз Олег просил видеть глаза — пожалуйста, получите и распишитесь. Серёжа знает своего Волка: знает, как сделать ему хорошо, и знает, что сказать, чтобы Олег, обычно невозмутимый, засмущался. Может, это служба на него так повлияла, но кинк на похвалу у него куда сильнее Серёжиного, и Разумовский этим умело пользуется. Дышит Олег тяжело и хрипло, но кончает беззвучно, прижав Серёжу за плечи к себе. Тот вытирает руку о халат — идти сейчас за салфетками лень, да и Олег не отпустит — вон, как вцепился. — Я люблю тебя, — на грани слышимости говорит ему Волков, дыхание щекочет волосы и ушную раковину. — Мы столько времени потеряли, Серёж, Серёженька… В глазах у Разумовского будто песку насыпали. Он злится — ну не подросток же, чтобы плакать после секса — а потом сдается. Обхватывает Олега обеими руками, жмется ближе, прячет лицо у него на плече и отвечает потоком выстраданной, горькой нежности.