Волчица и лисица

— Этот уголок нужно загнуть в правую сторону. — подсказала Соня сидящей сбоку от неё Оле.       Волкова всё же стала помогать ей с подготовкой к празднику, до которого осталось не больше полутора недели. Сейчас они делали декорации к детскому спектаклю. Хотя, на самом деле Оля делала декорации, а Соня латала костюмы. Ну, по большей части зашивала все дыры на старых нарядах и старалась сделать их более презентабельными. Получалось у неё это вполне неплохо. Разумовская за время пребывания в детдоме многому научилась, и не только вертеть людьми как ей заблагорассудится, а ещё шить и убирать, вот только готовка — явно не её конёк. Стоит ей просто попытаться сварить обычную кашу или пожарить омлет, как вся кухня моментально наполнялась запахом гари. После этого приходилось минут по двадцать вымывать всю посуду и проветривать всю комнату.       Уже второй день они остаются вместе до вечера в кабинете директрисы, которая не очень довольна присутствием Волковой, и готовятся к празднику. Но всё равно каким-то магическим способом Оля каждый раз достаёт шоколадки словно из воздуха и суёт прямо в руки, не терпя отказа. И каждый раз они с орешками. А Соня каждый раз прячет улыбку, которую Волкова всё равно замечет, но виду не подаёт.       — Девочки, я отойду на полчасика, а вы пока не уходите и присмотрите за кабинетом. — сказала Лариса Александровна и, бросив на Олю раздражённый взгляд, хлопнула дверью.       Оля директрисе очень не нравилась, вот только сбагрить её некуда — и так уже на самом дне. Оля часто дерётся, сбегает из «Радуги» и ночами находится не пойми где. Не то, чтобы Лариса Александровна переживала за неё, просто она своей головой за неё отвечает. Тем более Волкова — девушка, хоть и с характером матёрого бандита. С девушками в их стране происходит много нехороших вещей, так что вина вся ляжет на неё. А у неё и своих забот полно. — Сонь, вот шоколадка, поешь. — сказала старшая, протягивая сладость в обёртке Разумовской, у которой уже глаза загорелись, что не укрылось от внимательного взгляда Оли. — Спасибо. — поблагодарила Соня, но тут же осеклась, — А как же ты? Ты ведь… тоже голодная.       Соня никогда искренне ни о ком не заботилась, кроме маленьких детей и животных. И это странное желание позаботиться об этой прилипчивой девушке вызывало тревогу. Но не только её. Допустим, что ей приятно о ней заботиться. Допустим, что с ней спокойно и хорошо, не хочется никуда торопиться. Хочется, чтобы весь мир замер хотя на мгновение. — Не стоит, я не… — но в противовес её словам у неё заурчал живот.       Разумовская не сдержалась и звонко рассмеялась, откинувшись на спинку старого потрёпанного кресла. — Стоит, ещё как стоит! — воскликнула она и, ловко сняв обёртку, отломила половину и протянула Волковой, что ошарашено на неё смотрела, — Бери-бери, нам ещё долго тут сидеть.       В конце концов, Соне удалось впихнуть ей в руки шоколад и заставить её съесть. Оля в те моменты краснела нещадно, что было не очень видно за загорелой кожей. Но Соня тоже не слепая и увидела тот очаровательный румянец на щеках. Ей хотелось всё чаще его видеть. Ради этого она была готова сидеть до самого вечера и шить эти несчастные костюмы камуфляжного цвета, вместо занятий по программированию.       Весь мир может подождать, пока это хочет Разумовская. А если она что-то хочет, то всегда это берёт.

***

      Соня устало плюхнулась на стул за кулисами, утерев капельки пота со лба. Праздник уже закончен. Она даже немного пожалела, что вообще взяла на себя почти всю организацию. Все дни она была как белка в колесе: школа, занятия с Олей, занятия по программированию, подготовка к празднику… Гулять она ходила только в тот раз, когда первый раз позанималась с Волковой, а потом все как с цепи сорвались и завалили своими просьбами.       Но сам результат её бешеных трудов стоил того — детишки так ярко улыбались и звонко смеялись. Один их радостный вид грел, казалось, уже холодное сердце Разумовской. Она была очень счастлива видеть, что ещё способна хоть кому-то подарить эмоции. Она вспоминала, что на такие праздники как двадцать восьмое февраля или восьмое марта в её время максимум, что делали, это какие-то дурацкие конкурсы и полусухой пряник с осыпавшейся в упаковку глазурью. — Сонь, оставь всё это на воспитательниц, тебе надо отдохнуть. — сказала только что подошедшая Волкова, протягивая ей прохладную воду в гранёном стакане из столовой.       За эти две с половиной недели Оля смогла приблизиться к Разумовской, что та позволяла себе при ней смеяться так же звонко, как в тот день, не держать себя по струнке и порой брала её под локоть, кладя голову на плечо. Соне было с ней хорошо. Она не могла так скоро ей довериться. Но что-то внутри подсказывало — Волкова больно ей не сделает. Та наоборот всячески её оберегала, приносила поесть, когда Соня не успевала покушать, носила вещи и всегда была рядом.       И Разумовской была приятна молчаливая компания Волковой. Каждый вечер не хотелось закрывать дверь в свою комнату и говорить «спокойной ночи», а порой даже… попросить остаться и… просто побыть рядом ещё немного. Она не понимает причины этого желания. Может и любовь. Но даже такое прекрасное и чистое чувство, которое все так ждут и буквально боготворят, Соня может убить. Хотя как убить — просто разложить на химические реакции. Для неё это — химия.       Любовь для Софии Разумовской, которая трезвая, — это психофизиологическая реакция организма, активация участков головного мозга, содержащих повышенную концентрацию рецепторов дофамина. А для пьяной в хламину Сонечки Разумовской любовь — это что-то невозможное, что она так страстно жаждет получить, но всякий раз понимает — её просто лишили хотя бы возможности просто попробовать получить чью-то любовь.       До Оли рукой подать, но она не может назвать свои чувства, которые являются для Сони просто наукой и химией, любовью, а желанием получить хоть чью-то заботу, защиту и ласку. И это просто отвратительно осознавать. Может… ей правда хотелось… полюбить кого-то. — О, Оль, это ты. Спасибо, за воду, но мне нужно помо… — Нет, мы прямо сейчас идём отдыхать и кушать. — перебила её Волкова, положив руку той на плечо. — Но… я же уже обещала помочь… — немного неуверенно продолжила сопротивляться Соня, сжимая в руках гранёный стакан.       Чтобы не портить свою репутацию святой и благодетельной Сонечки она должна поломаться, для приличия поотказываться, а потом согласиться с немного виноватым видом. Даже сейчас, хоть и Оля рядом, нельзя давать слабину и расслабляться. — Не нужно притворяться. — прошептала Волкова, наклонившись к ней и приблизившись к её уху, — Я же знаю, что ты хочешь свалить отсюда и просто для вида ломаешься.       Разумовской будто под дых дали. Она так и застыла на месте, уставившись абсолютно шокированным взглядом на девушку напротив. Лицо выражало крайнее удивление, рот чуть приоткрылся, а стакан из рук чуть не выпал на деревянный пол, на котором стояло много вешалок с пёстрыми накидками, что использовались для прошлых постановок. — Я… Что… — забормотала Соня, глядя прямо в глаза Оли, лицо которой всё также близко находилось рядом с её.       Она натурально наслаждалась такой реакцией Разумовской. Ей так нравились её настоящие эмоции. Из-за их редкости они были ещё более прекрасными и намного ярче отпечатывались в её памяти. Так редко можно снять с неё эту маску и заглянуть за кулисы театра, посмотрев на настоящее лицо актрисы. А эта актриса была так восхитительна в своём удивлении. — Ну-ну, успокойся. — попросила Оля, похлопав её по макушке с тугой косой на затылке, — Я… никому не расскажу.       Старшая присела рядом с Соней на стул сбоку и приобняла её за плечи.       А Разумовская… у неё внутри будто что-то сломалось. Резко и стремительно, крошась на песчинки. Но это было вовсе не больно. Хотелось сейчас просто закрыть глаза ладошками, спрятаться за шторой и сесть на корточки. Как в шесть лет, когда она потерялась в большом детском доме. Кто-то… кто-то взял и лёгким движением загорелой крепкой руки сбросил её маску с улыбкой на лице с шоколадными глазами. Она будто голой оказалась на улице, где каждый мог рассмотреть всё её грязные секреты.       Соня ещё несколько минут просто смотрела на свои туфли-лодочки с невысоким каблуком, немного нервно сжимая в тонкой узкой ладони стакан с уже тёплой водой. — Ты… прости, не стоило мне этого говорить. — проговорила Волкова, отстраняясь от Сони.       Но та её резко и цепко схватила старшую за рукав серой толстовки с полустёршимся рисунком из какого-то фильма, усадив обратно рядом с собой. — Как… как ты поняла? Где я прокололась? — смотря прямо в глаза девушке, тихо-тихо спросила Разумовская, не желая даже чуть-чуть ослабить хватку на кофте. — Ты… ты действительно хочешь это узнать? — хмыкнула Оля, сжимая наряжённую ладонь младшей своей большой рукой, — В день нашего знакомства. Когда этот ублюдок… В общем, твой взгляд. Такие, как ты не смотрят как враждебно. Столько злости, ненависти и раздражённости не может уместиться в глазах милых девочек. А вот в глазах хитрых и расчётливых вполне. — Ладно. — глухо отозвалась Соня, всё ещё пребывая в шоке.       Оля, смотря на такую Разумовскую, уже жалела о своём импульсивном поступке.       Хотя, вообще вся её жизнь была одним большим импульсом. Она всегда делала то, что хотела и не всегда думала прежде, чем делала. И сейчас было также. Оля, не подумав, решила сказать такую глупость. Хоть и правду, но всё же глупость. Видеть её такой пустой и разбитой было хуже всего на свете. Лучше бы она и дальше притворялась ничего не понимающей послушной собачкой. Лишь бы видеть её редкие уставшие тусклые улыбки, ведь это всё, на что она способна по-настоящему. У неё нет сил и ей просто нужна помощь, но сама она в этом и под дулом пистолета не признается. Только если быть напористой и надёжной, всегда находиться рядом и позволить ей открыться самой, быть заботливой и… просто искренне любить. — Извини, мне не стоило поднимать эту тему. Тебе, наверное, неприятно… — начала извиняться Оля, но младшая схватила её за запястье. — Нет, не стоит. — спокойно сказала Соня, поворачиваясь к старшей лицом и внимательно рассматривая её глаза. Они были светло-карими, даже шоколадными. А шоколад Разумовская очень любила, — Ничего страшного. Ты права, стоит пойти отдохнуть. Только я очень устала и хочу полежать.       А после осторожно встала на ноги и выпрямила спину, сложив руки перед собой на животе, и повернулась к Волковой: — Пойдём… в мою комнату. — а после пошла вперёд.       Ей стало как-то легче после того, как Оля раскрыла всю правду. И пообещала никому не говорить. Кто-то словно облегчил ей жизнь этими словами. Ей не хотелось ни начать отрицать все эти слова, ни подтверждать. Она могла просто лишь ошалело на неё глядеть своими голубыми глазами и пытаться прийти в себя.       Одна её сторона жутко бесилась и хотела всё исправить, сплетя очередную ложь в своё благо, а вторая была немного рада и застенчиво тянулась к Волковой, что казалась такой нужной. Соне пришлось ещё очень долго бороться с собой и пытаться вразумить себя. Нельзя так скоро доверять. Неужто жизнь её не научила быть стойкой и непробиваемой? Научила. Но почему же так хотелось остаться рядом с ней? Почему хочется ей доверять и не думать о последствиях? Дура я, видимо, подумала Соня, беря Олю под локоть и ведя к своей комнате.       Волкова, немного успокоившись, но всё ещё пребывая в волнении, погладила младшую по макушке. — Я распущу твою косу? — спросила Оля, когда Соня уже открывала замок ключом, что висел на её шее, болтаясь на посеребренной цепочке. — В комнате, когда я запру дверь. — ответила девушка.       Осознание того, что она на полном серьёзе окажется с Разумовской в одной комнате, не в школе, с запертой дверью, где их никто не побеспокоит. Где Соня распустит волосы, расслабится, может даже оденется в свою пижаму. Сейчас ведь уже десять часов вечера. А Оле тоже пора бы уйти… но когда ещё подвернётся такой шанс?       Девушки зашли в комнату и Разумовская заперла дверь изнутри, повесила обратно ключ на шею и плюхнулась на кровать.       Оля села рядом с ней на скрипящую кровать, внимательно рассматривая её расслабленное лицо с мягкой уставшей полуулыбкой и прикрытыми веками с нанесёнными на них светлыми блестящими тенями. Сейчас она была не коварной лисицей, а маленьким лисёнком, что нежится на полуденном солнышке.       Волкова осторожно, даже с опаской, прикоснулась к мягким и шелковистым волосам, подцепляя длинными пальцами резинку на конце косы и откидывая её в сторону. Девушка не смогла удержаться и стала их осторожно перебирать и её ладони буквально утопали в её густых волосах. Соня как-то не заметно перетекла к ней на колени, уже совсем расслабляясь в тёплых и крепких руках. Ей не очень хотелось думать о том, что не стоит доверять Волковой и отдалиться надо от неё как можно скорее. Так спокойно с кем-то Разумовская себя никогда не чувствовала. Ей нравились её ласковые касания и размеренное дыхание. Ей нравилось, что сейчас можно не играть перед кем-то святую благодетельницу, а можно вообще ни о чём не думать. — Оль, ты… может… останешься сегодня… на ночь? — еле как закончила Разумовская, почти каждое слово зевая.       Она сегодня так устала. Хоть сегодня, по идее, выходной, Соня трудилась как пчёлка. Слишком многое она себя берёт… Но не из доброты душевной. Её все любят, ей доверяют и дают денег больше, чем остальным, верят в любой ситуации только ей. Она имеет большую власть, на самом деле, в этом месте. Да, воспитанники её возраста не любят её из зависти, но теперь даже они не трогают. И это благодаря Оле, что сейчас самозабвенно гладит её волосы. — Да, хорошо. — очень довольно ответила Волкова. — Знаешь, нам тут воспитательницы и директриса хотят сюрприз устроить — отвести в поход на этих выходных. — сообщила Соня, скинув с ног туфли-лодочки, — Так что придётся нам с муравьями ночевать. От тараканов они, конечно, не сильно отличаются, но мне всё равно как-то не улыбается проводить свои выходные в лесу на жёсткой земле.       Оля лишь тихо рассмеялась и откинула голову назад, прикрыв глаза и тушью на длинных ресницах. — А почему бы и нет. Или может тебе притвориться больной и остаться отдохнуть? — предложила Оля, наматывая локон длинных волос на свой палец. — Тогда мне придётся лечь в наш медпункт. Ты вообще видела его? Я же там загнусь! — возразила Соня, сжав в ладони старый потрёпанный плед с глупым мультяшным рисунком. — Ну, тогда я могу остаться здесь и убедить медсестру оставить тебя в твоей комнате. — сказала старшая, понимая, что сердце от одного вида такой разнеженной Разумовской начинает стучать быстрее. Хотелось остаться так навсегда. — Не неси бреда! Тебе тоже стоит отдохнуть, а не печься обо мне. — снова отказалась девушка, начиная вставать с колен Волковой, — Ты пока… ко сну готовься, а я почитаю пойду. — Ладно.       Когда Оля вернулась, то увидела Соню в огромной футболке до колена, которая сидела за столом с электронной книгой и грызла ручку, что совсем ей не свойственно.       В голове Сони перемешалось множество мыслей. Ей было немного неприятно, что её огромная и грандиозная ложь была раскрыта так легко. Ей было немного боязно от того, что сама так быстро начала открываться Оле и начала ей доверять настолько, что позволяла трогать себя. И это так их отношения развились за почти три недели. Просто с ума сойти. Но ей нравилась на близость между ними, те касания и улыбки. Настолько, что она была готова… Нет, не была она готова к предательству, а потом холить и лелеять эти краткие моменты радости. Даже думать так о Волковой не хотелось. Она казалась ей надёжной опорой, непоколебимой и уверенной. Как настоящая волчица, на которую так была похожа. — О, ты вернулась. — расслабленно улыбнулась Разумовская от электронной книги с курсами по программированию, которые купила всё на ту же зарплату за работу в кафе на зимних каникулах. — Давай… спать. — запнувшись от понимания того, что в комнате одна кровать, сказала Волкова. — О, хорошо, ты пока ложись. Я позанимаюсь ещё — и спать. — сообщила Соня, с зевком отмечая то, что уже половина одиннадцатого и завтра нужно встать только в восемь, а не в двадцать минут седьмого, так как учительница по химии заболела, а подменить её некому. — Сонь, иди сюда, пора спать, а ты устала. — возразила старшая, медленно подходя к девушке, что сгорбившись сидела за своим хлипким столом над курсами по программированию. — Оль, ну мне надо учиться, но… — возможность полежать в объятиях подруги, которой она уже Олю считала, была слишком заманчива, что желание изучать интересную для неё область предмета отошло на второй план. Время есть, она уже сейчас немало знает и немало занимается, так что один один вечер погоды не сделает, — Ладно, ты права.       После этих слов Разумовская встала со стула и легла на кровать к Оле, приподнимая одеяло и хлопая рядом с собой ладошкой. Оля, еле взяв себя в руки и покраснев, что снова не укрылось от цепкого взгляда Сони, которая была очень и очень довольна такой реакцией на свои действия, прикрыла глаза. Младшая тут же поудобнее устроилась на её плече, что было обтянуто сониной такой же огромной футболкой чёрного цвета. Волкова, немного удивившись от таких решительных действий, пуще прежнего покраснела, но положила голову на макушку Сони, что уже успела закинуть на неё руки и ноги, плотно прижав к себе.       И Соня в этот момент поняла, что хотела не чисто объятий хоть кого-то, а именно Волковой, к которой её нещадно тянуло, будто иголку к магниту. И почему-то Соню это не пугало. Даже наоборот — Соне Разумовской это дико нравилось.