Пока лучи не целятся в нас

мария чайковская — в комнате цветных пелерин

Концерт подходит к концу, гаснут огни софитов, и Арсений — гаснет тоже. Когда-то в театре каждый спектакль ощущался как маленькая жизнь или, по крайней мере, солидный её кусок, безжалостно вырванный из контекста ради художественной ценности. С концертами всё по-другому. Хотя они тут всё ещё актёры, каждое выступление — это как будто что-то личное и сокровенное, просто показанное с одного ракурса, только ограниченный анфас, удобный для того, чтобы что-то скрыть от чужих глаз. И каждый концерт — продолжение предыдущего, одна длинная красная нить, проходящая сквозь время и пространство. Раньше эта нить казалась если не бесконечной, то очень длинной, но сегодняшний концерт не то чтобы обрывает её, скорее это — узел, такой, который не развяжешь, как ни пытайся, только растормошишь волокна в хлам. Остаётся только резать. Где там Стас с его ножницами, когда они так нужны? Арсений собирается на автомате, отвечает невпопад, даже не заходит в соцсети. В голове странный вакуум, и то ли нет ни одной мысли, то ли, наоборот, слишком много. Тело ощущается как чужое, и на душе царит странная, необъяснимая апатия — почему-то казалось, что, наоборот, будет тоскливо до слёз. Может быть, это такой защитный механизм, но это, если честно, даже пугает: страшно представлять, что ждёт, когда эту плотину всё-таки прорвёт. Смысла прощаться долго и душевно особо нет, завтра у них концерт в Москве, потом — съёмки «Команд» и ещё какие-то записи, интервью, технички. Вроде как жизнь не заканчивается, а полным ходом движется дальше, по крайней мере, так должно быть. Поэтому Арсений просто машет рукой на прощание Диме и Серёже и вызывает себе такси. Вообще-то у ребят ночной Сапсан через пару часов, и есть крошечный шанс выспаться перед завтрашним концертом, но Арсений в этот раз решил отбиться от коллектива и едет домой, а поезд до Москвы у него только рано утром. В просторной питерской квартире пусто и тихо, в незашторенное окно в гостиной льётся жёлтый фонарный свет. Арсений кидает сумку с вещами в коридоре, — нет смысла её разбирать, если завтра снова в дорогу, — и, разувшись, проходит вперёд. Садится на пол рядом с диваном, почему-то ощущение, что если он упадёт на что-то мягкое, то тут же заснёт — это, наверное, тоже какой-то защитный механизм. Что-то вроде «утро вечера мудренее» или вечное, как жизнь, кредо Скарлетт: «не буду думать об этом сегодня, подумаю об этом завтра». Но это был бы в чистом виде эскапизм, побег от проблем, а Арсений уже устал от них бегать. Чай, годы уже не те — бегать от чего-то, от кого-то или за кем-то. Мысль, что дальше будет проще, утешает слабо. Пока что в беззаботное будущее не верится совсем, и ощущение, что всё светлое осталось позади, гложет до тянущего чувства в груди. Это даже смешно, потому что ни в один из прожитых моментов Арсений не был полноценно, искренне и беззаветно счастлив, всегда были какие-то мелкие, гадкие «но». Косые взгляды, сплетни и слухи, страх непринятия и, в первую очередь, самим собой, чёрт с ними, с другими людьми. Слишком мало времени, слишком много времени, сотни километров расстояния или недостаток личного пространства. Всегда было что-то, что поселяло сомнения и неуверенность, и если бы Арсений мог, он бы сказал себе из прошлого: перестань волноваться. Время для волнений ещё придёт, лови момент, пока можешь. Потом будет поздно. В замочной скважине проворачивается ключ — у Антона он свой, — громко хлопает металлическая дверь. Арсений сидит на месте, закинув руки на колени и слепо уставившись в одну точку, не хватает только полупустой бутылки чего-нибудь крепкого, но сейчас ему хочется оставаться трезвым. Не то чтобы запомнить всё до последней детали, не то чтобы не натворить бед — их хватает и так. Антон не особенно торопится, шуршит в коридоре, раздеваясь и разуваясь, но свет не включает, как будто ловит атмосферу с порога. Тихо проходит в комнату, на пару секунд замирает где-то за спиной, а потом садится рядом на пол практически беззвучно. Долго молчит, то ли думая о своём, то ли давая время привыкнуть — это он, конечно зря, привыкать Арсений будет завтра, а сегодня всё знакомо до боли. — У нас есть час, — наконец, разрывает тишину Антон. Голос его звучит глухо и тяжело, будто слова даются с трудом. Арсений кивает. Стоит прислушаться к своему же совету — вот он, момент, и Арсений его ловит, пока ещё может. Забирается к Антону на колени, а тот сгибает ноги, подталкивая в спину, и получается не то клетка, не то спасительное убежище, где можно спрятаться от всего мира. Антон устало улыбается, тянется снять с Арсения куртку — он так и не разделся, — небрежно откидывает её назад на диван. Всё в мире относительно, а время тем более, оно социальный конструкт, но при этом — самый жестокий и безжалостный из всех человеческих законов. Час — это мало, час — это много, час может быть длиной с вечность или коротким мгновением. Сейчас случается парадокс, когда этот час — одновременно бесконечен и мимолётен. Арсений наклоняется за поцелуем, не закрывает глаз, будто боится моргнуть и очнуться уже в другой, чужой и неприветливой вселенной. Антон встречает его взгляд, чуть прикрыв веки, смотрит понимающе и всепрощающе. Совсем не так, как раньше. Раньше его взгляды были полны чего угодно, кроме понимания: удивления, восхищения, тревожности, сомнений, страсти и нежности. Но понимания — его не было, ни во взглядах, ни в словах, ни в действиях. Это логично: когда они встретились, Антону недавно перевалило за двадцать, тут ещё в самом себе толком не разобрался, куда уж — в других людях. Тем более таких, как Арсений, где в голове сумбур, на сердце тяжесть, в поведении одна сплошная непредсказуемость. Или, наверное, лучше будет сказать: импровизация. В то время, как для всех остальных она стала только работой, Арсений потащил её в жизнь. Словил то ли кризис среднего возраста, хотя в тридцать рановато, то ли просто решил начать всё с нового листа, но мосты он в те времена сжигал безжалостно и беспощадно, ставил на кон всё и скрещивал тайком за спиной пальцы, лишь бы выиграть. Развёлся с женой, начал ходить на кастинги, которых до того момента боялся, выкинул из жизни людей, что его тяготили, и потянулся к тем, что одновременно интересовали и пугали своей неординарностью. Влюбился в мальчишку на восемь лет младше. Сначала, правда, этого даже не понял. Списывал восхищённые взгляды Антона и желание невзначай коснуться на какое-то юношеское обожание к старшему и отвечал соответствующе, с толикой снисходительности и легкомысленности. Такое внимание ему льстило, грело самолюбие и настрадавшееся чувство собственного достоинства. И сам же первый начал заигрывать с огнём, хотя, вообще-то, они уже вышли на федеральный канал, а это как баловаться спичками в лесу, одна ошибка и ты ошибся, и вот уже лес горит, земля горит и ты тоже — горишь и носишься кругами в панике. Арсений поцеловал его первым, по пьяни и спасибо что не на спор, иначе бы вышло совсем некрасиво. Не поцеловал даже, а украл то, на что разрешения ему не давали — прижался сухими губами, схватив Антона за шею, чтобы не вздумал дёрнуться. Они тогда отмечали окончание съёмок первого сезона, за стенкой шумели ребята из импрокрю, нервы накалялись от риска быть увиденными, от запретности всего происходящего. Антон — мало того, что парень, так ещё и коллега, а Арсений хоть и баловался ещё в училище, никогда ни за кого из своих экспериментов не цеплялся всерьёз. Он и в тот момент воспринимал Антона и их неожиданный поцелуй как эксперимент и почти подростковую шалость — ну что, в конце концов, случится, не полезет же Шастун к нему с кулаками? Отстранившись, Арсений запоздало осознал, что, вообще-то, Антон мог бы, вряд ли в Воронеже цветёт и пахнет толерантность, и даже если попытаться списать всё на шутку — именно за такие в зубах бывают промежутки. И смотрел Антон так злобно и гневно, что Арсений уже зажмурился и про себя молился, чтобы хоть нос не сломал. Но Шастун его удивил — оттолкнул от себя, на мгновение сжав окольцованные пальцы на плечах, протиснулся мимо, чтобы вернуться обратно к остальным, и уже почти в дверях обернулся и обиженно, яростно прошипел что-то про то, что ему не нужны подачки. Арсений думал над этими словами — долго, тщательно, анализировал интонацию и контекст. С удивлением осознавал, что, дай Антон ему зелёный свет, зашёл бы дальше поцелуев. И даже трезвым эта мысль не пугала, не вызывала отвращения или хотя бы покорного смирения в духе «ну да, пьяный я — долбоёб». Наоборот, Арсению хотелось докопаться до той правды, что скрывалась за всеми этими взглядами и касаниями. Арсений начал смотреть внимательней, прислушиваться и к себе, и к Антону, а ещё — думал, думал, думал над всем этим, копался в собственных загонах и комплексах, с зубным скрипом ломал вдолбленные в голову стереотипы и учился жить так, как хотелось самому, а не другим — неважно, семье, друзьям или совершенно посторонним людям. Они снимали второй сезон, когда Арсений осознал, что влюблён, и уже третий, когда решил, что дальше терпеть невозможно: хотелось признаться во всём, вывалить Антону всё, что накипело, мол, вот он я, а вот мои к тебе чувства, делай с ними, что хочешь. Он не рассчитывал на хороший исход всерьёз, только надеялся, но молчать было выше его сил — хотя их и осталось немного. Антон ответил ему взаимностью — как мог ответить взаимностью перепуганный молодой пацан, до того никогда не испытывавший к представителям своего пола ничего сильнее искреннего и светлого желания подружиться. То есть он сказал: нам нельзя, мы под камерами примерно всегда, у меня, вообще-то, есть девушка, никто не поймёт, нас растопчут публично и унизительно. И добавил потом отчаянное, усталое и обречённое: но без тебя я не могу. Примерно вот с этого момента Арсений должен был быть счастлив. Да, приходилось прятаться, поначалу даже от самых близких, это уже значительно позже на горячем их поймал Серёжа, а мудрый и проницательный Дима понял всё сам. Да, были укоризненные, а потом и откровенно полные отвращения взгляды Стаса, безжалостно вырезавшего из эфира всё, что могло хоть на секунду подтвердить реальность их чувств. Да, была девушка Антона, ждущая его дома, и делиться с ней чем-то своим Арсению сначала казалось вынужденной необходимостью, а затем уже — досадной неприятностью. Но это всё — мелочи, белый шум на фоне оглушительного и ослепительного счастья. Они целовались, где только могли урвать хоть пару мгновений наедине: за кулисами, в гримёрках, в машине на парковке, в туалете бара, на балконе чужой квартиры. Робкие, почти неумелые поцелуи, полные неловкости и смущения, переросли сперва в страстные и лихорадочные, а затем — томные, нежные, исступлённые, когда Антон уже одними только губами мог довести Арсения до дрожащих подкашивающихся ног. И куда девалась пресловутая разница в возрасте и опыте? Антон целует его так и сейчас — подаётся всем телом вперёд, кладёт ладони на лопатки, будто прикрывает обрубки крыльев. Языком вытворяет нечто настолько невероятное, что Арсений глухо стонет, толкается вперёд бёдрами под невесёлый смешок Антона, потому что, ну правда, смешного в их ситуации мало. Сам Арсений лезет руками под футболку Шастуна, холодными пальцами проходится по животу и груди, тянется вверх к шее, и одежда задирается так неудобно, что Антон отстраняется и снимает её с себя целиком. Арс тут же пользуется шансом прильнуть губами к трогательно выпирающим ключицам — неважно, что за последние пару лет Антон вдруг стал крупнее, раздался в плечах и уже не кажется хрупким, тощим пацаном. Под руками Арсения уже тело мужчины, одновременно незнакомое и родное, потому что всё-таки что-то остаётся неизменным: те же самые ключицы, россыпь родинок, изящные руки с большими ладонями, выглядящие беззащитно без кучи металла. Арсений разглядывает его без стеснения — оно давно ушло, — но уже без сытого удовлетворения, которое появилось не сразу, но укоренилось прочно: что-то вроде «это моё, мой, я могу смотреть и трогать и целовать». Было в этом что-то собственническое, хотя Арсений, иронично, никогда не обладал Антоном безраздельно: были камеры, фанаты, их команда, съемки-работа-интервью, была, в конце концов, Ира, и всё это требовало внимания и времени Шастуна. Арсений получал то, что оставалось, и упивался тем фактом, что только с ним Антон отключал телефон и забывал про то, что за пределами квартиры или номера отеля существует другой мир. Так, конечно, было не всегда. Поначалу они были, словно школьники, не знающие с какого боку подобраться к страшному и кусачему зверю под названием «секс» — вроде бы и боязно, и стеснительно, но хочется до искр перед глазами, а стирать руку во время дрочки уже надоело. Это был, конечно, странный опыт — осознать, что Арсений уже в который раз мастурбирует не просто для снятия напряжения, не представляя никого и ничего конкретного или включая первое попавшееся порно, а уже вроде как сос мыслом. Он закрывал глаза, и воображение само собой дорисовывало Антона — его руки, губы, бесконечно длинные ноги, светлую улыбку, неожиданно отросшие волосы, в завитки которых так хотелось запустить пальцы. Нежности на этом заканчивались — Арсений всё-таки дрочил, как порядочный взрослый мужчина, — поэтому в его фантазии хватка в волосах Антона становилась крепкой, когда Арс насаживал его ртом на свой член. Смелым Арсений был только в своей собственной голове, а в реальности, когда впервые залез Антону в штаны рукой, краснел, как школьник. Радовало только то, что сам Шастун по цвету лица напоминал уже помидор, и вот они двое — взрослых, казалось бы, людей, а смущались так, будто в первый раз. Арсений мысленно утешал себя, что с Антоном же действительно первый, а, значит, какой-то особенный — и первый раз, и Шастун. Сегодня раз уже далеко не первый, Шастун всё ещё особенный, только сейчас это, парадоксально, не утешает совсем. Арсений расстёгивает на нём штаны быстро, жалобно трещит ремень — дорогущий, ценой в несколько прожиточных минимумов. Мелькает на краю сознания мысль, что вот у Арсения этот самый минимум свой — сидит, вот, в его квартире, обнимает ласково и трепетно, но уже как будто бы не так крепко, как раньше. Может, конечно, Арс надумывает и забегает вперёд, но ему никогда не нужно было много, чтобы загнаться. Антон обнимает его так, будто в любой момент готов отпустить. И, самое страшное, — уже меньше чем через час действительно отпустит. Арс зажмуривается, пытается сублимировать и прогнать все эти мысли с помощью нехитрых физических манипуляций, благо, нащупать член Антона он может и вслепую. Что и делает, сжимает в плотное кольцо, проводит кулаком сверху вниз, чувствуя, как орган наливается кровью в его ладони — у Антона до этого момента даже не стояло толком, но тут и обижаться особо не на что, прелюдия была так себе, да и настроение, мягко говоря, не слишком располагает к интиму. Создаётся впечатление, будто они это всё делают, потому что не знают, чем ещё занять этот час. Не разговорами, не лаской, не объятиями, даже не выяснением отношений или расставлением точек над определёнными буквами. Нет — остаются силы только на механические знакомые движения. Забавно, что как раз в первый раз всё было с точностью до наоборот: у Арсения не было той уверенности, той опытности, что есть сейчас, он ещё не знал тело Антона лучше, чем своё, да и за чужой член, если честно, брался третий раз в жизни. Зато целовались они до этого так упоительно, что проблем с эрекцией не то что не было, Шастун даже от неумелых, неловких поступательных движений рукой уже на вторую минуту заскулил жалобно, хватая Арсения за запястье, и взмолился, мол, ещё чуть-чуть — и кончу. Отпустив шутку про перевозбуждённого подростка, Арс сглотнул с трудом по сухому горлу. Он тогда, конечно, бравировал — у самого уже стояло до головокружения и мушек перед глазами. На первый раз всё закончилось взаимной дрочкой, на большее уже не хватало ни смелости, ни сил — они тогда были в туре и в принципе после концерта были способны двигаться исключительно на голом энтузиазме. Их тянуло друг к другу как магнитом, плевать было на то, что до утра оставались жалкие семь часов, они с расточительной щедростью отрывали от сна минуты и не жалели, даже если с утра синхронно зевали. В этом даже было что-то романтичное, особенно когда Шастун падал рядом с Арсением на заднем сидении автобуса, укладывал голову на его плечо и посапывал до следующего города. А сегодня они даже едут разными поездами: у Антона ночной, у Арсения утренний. И вроде бы направление одно и то же, а всё равно ощущается так, будто в противоположные стороны. На этой мысли Арсений, видимо, слишком сильно сжимает пальцы — Антон шипит от боли, но даже не тянется схватить его за руку, чтобы остановить. Арс расслабляет ладонь, целует в уголок губ, безмолвно прося прощения, и сползает ниже, укладывается на пол между ног Антона. Сейчас он двигается почти на автомате, уже сноровисто обхватывает член губами, не касаясь зубами, вбирает глубоко в горло, и это выбивает из Антона глухой, сиплый стон. Его пальцы зарываются в волосы Арсения, придерживают бережно, но не давят — что-то вроде знака «мне нравится», но без попытки перехватить инициативу. И это в первый раз тоже было как будто наизнанку. Неловко, неудобно, в закулисном туалете было тесно и душно, спасибо, хоть пахло исключительно чистящим средством. Арсений опустился на колени, не жалея джинсы, в которых собирался через полчаса выходить на сцену, Антон глядел сверху испуганно, но с таким жаром в глазах, что все сомнения вымело из головы. Кажется, Шастун ещё бормотал что-то вроде «ты не должен» и «может, не здесь?», но Арсений уже двигался к намеченной цели с остервенелой неумолимостью. Почему-то казалось, что если он даст задний ход, то уже не рискнёт никогда. Выяснилось, что минет только в порно выглядит легко, а на самом деле моментально затекает с непривычки челюсть, саднит горло, язык во рту мешается, а зубы больно цепляют кожу. Хорошо хоть Арсу хватило ума не пытаться взять в первый раз глубоко, тут он сразу понял, что затея обречена на провал, даже он не был талантлив во всём — по крайней мере, без должной подготовки. Не остановился прямо в процессе он только потому, что Антон едва сдерживал стоны, зажав себе рот ладонью, а вторую дрожащую руку положил на макушку Арсения — и то как-то несмело, будто до конца не верил во всё происходящее. Сам Арс был слишком сосредоточен на том, что делал, чтобы непрошеные мысли лезли в голову — и потому, что гордость мешала оплошать, и потому, что Антону ему действительно хотелось сделать приятно. Сейчас, конечно, Арсений не назовёт себя профессионалом, да и вообще минет штука индивидуальная — кому-то нравится сильнее и быстрее, кому-то наоборот, — но в том, что касается отсосов Шастуну, Арс уже точно специалист. Настолько, что даже механическими, бездумными действиями выбивает из него хриплые стоны. Только Антон всё равно его останавливает, тащит за руки к себе, прижимается чуть ли не целомудренным поцелуем и расстёгивает его джинсы. Возвращает должок, чтобы не чувствовать себя виноватым? У него, почему-то, так было и в самом начале, когда любое проявление нежности или слабости в постели воспринималось как что-то, за что нужно благодарить. Арсению бы хватило и простого спасибо или даже тёплой улыбки, а Антон их и так раздавал ему бесплатно, но Шастун вбил себе в голову что-то вроде схемы «ты — мне, я — тебе». Утром ты мне отсасываешь, вечером — я тебе. Глупость несусветная, слава Богу, эту дурь из его головы Арсений со временем выбил. Но было даже забавно, когда стыдливо пунцовеющий Антон пришёл к нему с взаимовыгодным, как ему казалось, предложением. Давай, говорит, сегодня потрахаемся по-настоящему, как раз свободный вечер и весь завтрашний день, а на улице — типичный дождливый Питер, даже выходить неохота. Арсений тогда долго смеялся: а до этого мы понарошку, что ли, трахались? Так сказать, по приколу — очень затянувшемуся и несмешному с самого начала. Но Антона с намеченного пути было не сбить — он вывалил на кровать притащенный из аптеки пакет со смазкой и презервативами и, явно храбрясь, наигранно-уверенно заявил, что они будут меняться по старой схеме «я — тебя, ты — меня». А решить, кто будет первый, он предложил на камень-ножницы-бумага. После этого Арсений уже заржал в голос, некрасиво покраснев, завалившись спиной на постель — прямо рядом с упаковкой резинок, — и вытирая выступившие на глаза слёзы. Пришлось тащить Антона сначала смотреть на диване фильмы под вино и пиво, чтобы создать хоть какой-то интимный настрой. А потом нашёптывать, чувствуя себя дьяволом на плече, что, вообще-то, Арсения план в целом устраивает, только изображать тут полноценное равноправие нет никакого смысла, потому что он последний месяц только и делает, что представляет, как Шастун раскладывает его на любой горизонтальной поверхности. Антон умудрился покраснеть и побледнеть разом — лицо побелело, а щёки и нос покрылись очаровательным румянцем, внешне молодя его на пару лет, хотя, казалось бы, куда ещё. Но закивал часто и быстро, схватил Арсения за руку и потащил в спальню с неожиданной силой. Вся романтика момента была больше в их тихих голосах, осторожных касаниях, трепетных поцелуях, когда касание губ как будто бы оставляло на коже клеймо. Нет, и секс Арсению в целом понравился — он не был идеальным, процесс растягивания мышц оказался скорее нудным и смущающим, чем приятным, первое проникновение отдалось болью в поясницу, которую Арс умело скрыл, не выдав ни одной эмоцией на лице. Но удовольствие рассыпалось мурашками по телу каждый раз, когда Антон попадал по простате — чисто случайно, кажется, он тогда вообще даже не пытался куда-то там попадать, слишком долго терпел, пока растягивал Арсения под себя, а потом уже дорвался, вбивался лихорадочно быстро и торопливо. Сейчас и сегодня на полноценный секс с проникновением нет ни времени, ни желания, ни сил — никто из них не готовился, они оба после двух концертов, а в голове будто бы отщёлкивает каждую уходящую секунду метроном, и это посредственный саундтрек, точно бы не попавший в «плейлист для занятия любовью». Антон прижимает Арсения к себе за поясницу, обхватывает широкой ладонью оба члена, проводит вверх-вниз и невесомо целует в шею, за ухом, вдоль сухожилия, едва ощутимо прихватывая кожу губами. Арсений кончает от воспоминаний о том самом первом разе в этой же самой питерской квартире: о том, как Антон входил в него быстро и рвано, то и дело сбиваясь с ритма, как целовал жадно в губы, вылизывал языком рот, и со стороны это наверно выглядело скорее мерзко, чем возбуждающе, хотя тогда было восхитительно похуй. Но к оргазму подводит воспоминание о его взгляде — умоляющем, полном обожания и восхищения, за такой взгляд, наверное, начинают войны и сжигают города. Глаза Антона — сегодняшнего, настоящего Антона, — полны сожаления, понимания и теплеющейся, уже остывающей ласки. Хочется прижаться ближе, сделать хоть что-то, чтобы раздуть угасающий огонь, но в самом Арсении — едва тлеющие угли. Как тут жечь города, тут бы не хватило даже на маленький костёр. Может быть, в этом и вся проблема — их жгло так горячо и так ярко, что они просто перегорели. Наверное, не будь тысячи и одного «но», они бы продержались дольше, возможно, и всю жизнь. Но. Слухи ползли, их чувства просачивались на экран — явные, очевидные для любого, кто не был слепым, а поклонники им попались на удивление глазастые, они подмечали не то что парную одежду, удачно совпадающие расписания или одновременные выпадения из онлайна, они видели даже неосторожные взгляды. И Арсений, считающий себя, в общем-то, неплохим актёром, не мог их спрятать, как ни старался. Антон даже не старался — в какой-то момент начал смотреть так прямо, открыто и влюблённо, что становилось даже неловко. Неловко — объясняться перед друзьями, коллегами, злящимся Стасом. Перед родителями, которые, конечно же, оказались не такими понимающими и принимающими, как хотелось бы. Перед Ирой, которая тоже — к удивлению Арсения, — оказалась совсем не дурой. Наоборот, позволила творить, что угодно, но отсекла коротким, безапелляционным: «я даю тебе год, если это не закончится, я ухожу». Имела полное право, в конце концов, удивительно, как она нашла в себе силы простить измену. Сначала Антон порывался с ней порвать, а Арсений, который должен был быть умнее, старше и мудрее, мелочно радовался — он был не настолько силён, чтобы отказаться от Антона по щелчку пальцев. Потом прибежал вездесущий Стас, бормотал нервно и раздражённо что-то про то, что не нужно торопиться, просил подумать о том, что стоит на кону, говорил, что Ира — последнее, блядь, прикрытие, и так уже трещащее по швам. Вспоминал их первые шаги в импровизации, первые съёмки, потраченное время и силы, и сказал укоризненно и по-отечески: и вы это всё готовы потерять? Может быть, у них с Антоном всё угасло бы само по себе, а вся ситуация — постоянные упрёки, косые взгляды, практически полное отсутствие поддержки от кого-либо, — только ускорила процесс. Может быть, всё происходящее оказалось сильнее их обоих. Может быть, может быть, может быть. История, к счастью или сожалению, сослагательного наклонения не имеет. Решение разойтись они приняли практически одновременно, не сговариваясь. Отпущенный срок в год подходил к концу, нужно было что-то предпринимать — вернее, расставлять точки вместо вечных запятых, конечное решение и так было очевидно для обоих. Арсений в какой-то момент пытался найти в себе ещё то, что когда-то его к Антону привязало, но опустил руки, когда вместо ожидаемого моста на ту сторону обнаружил пропасть. Его притянуло когда-то, потому что Шастун смотрел на него обречённо и влюблённо, уже смирившись с тем, что им ничто и никогда не светит. Арсения притянуло, потому что его самого мотало по жизни из стороны в сторону, в основном, из-за собственных загонов и заёбов, а Антон оказался единственной надёжной константой, неизменной и незыблемой. Нынешний Антон под давлением со стороны сдался, не выдержал чужого осуждения — он всегда равнялся на общественное мнение чуть больше ветреного Арсения, хотя и создавалось впечатление, будто это Арс больше следит за внешностью, Инстаграмом и реакцией фанатов. Антон погас, а вместе с ним свет маяка, на который Арсения притянуло. Остаётся теперь только плыть в кромешной темноте, непонятно куда и зачем. Но это всё просто потому, что нет нового ориентира, а не потому что хочется обратно — обратно дороги нет. Арс поднимается на ноги, на скорую руку одевается. Достаёт из кармана джинсов тоже уже вставшего Антона пачку сигарет и идёт на балкон, курить сейчас хочется невероятно. Шастун выходит следом. Быстро глянув на экран смартфона, Арсений понимает, что отведённый час почти подошёл ко концу — остаются жалкие минуты. И это, если честно, отвратительно, потому что если бы время уже закончилось, не было бы и возможности погрузиться в эти топкие, опасные «а, что если?». А что, если Антона остановить, попросить остаться до утра, вдруг это что-то исправит. А что, если у них ещё не всё потеряно, и есть шанс разжечься снова. А что, если Антон ему всё-таки нужен больше, чем Арсений готов себе признать. Что, если и Арсений ему тоже всё-таки нужен. Арс проглатывает уже просящиеся сорваться с языка слова, вдыхает их обратно в лёгкие вместе с сигаретным дымом. Не давится, просто потому что уже привык заталкивать свои чувства поглубже. Антон приобнимает его за плечо, утыкается носом в волосы, касается губами виска. Горячее дыхание обжигает шею. Не выдержав тянущего чувства где-то у солнечного сплетения, Арсений откладывает в пепельницу недокуренную сигарету, оборачивается к Антону лицом, прижимается быстрым, отчаянным поцелуем, и в нём — всё то, чего так не хватает сейчас, что заставляло когда-то возвращаться друг к другу, несмотря на все проклятые «но». На эти несколько минут Арсений будто бы возвращается туда, в самое начало, когда не было ничего важнее, чем целовать Антона. Забытая сигарета догорает и осыпается на стеклянное дно серым безжизненным пеплом.