Узел

      Июль горел и пылал за окном, прекратившийся дождь принес с собой невыносимую жару. Обливаясь потом, Гарри и Рон обивали пороги полицейского участка. Узнав о пропаже Гермионы, ее родители тут же взяли билеты домой и бросились писать заявление об исчезновении, но им велели выждать три дня.       Злость от собственного бессилия и чувства вины сжирали. Гарри не выдержал внутри участка и нескольких минут, и Рону, оказавшемуся необычайно собранному в сложившейся ситуации, оказавшемуся единственным взрослым из них двоих, чуть ли не силой пришлось вытащить его прочь.       Солнце пекло макушку. Гарри ходил из стороны в сторону. Очки скользили по мокрой переносице.       — Пришел в себя? — глядя на него исподлобья, спросил Рон. Его пристальный взор резал хуже ножа. Казалось, он проклинал весь мир вокруг. С исчезновением Гермионы они оба посерели, скукожились и наполнились непонятной, неконтролируемой тьмой.       — Да, — сухо бросил Гарри и жадно втянул горячий воздух.       — Перестань психовать. Так мы ей не поможем.       Гарри кивнул. Хрустнул костяшками пальцев. Рон раздраженно поморщился и, поджав губы, направился обратно в участок. Гарри последовал за ним. Уткнув глаза в спину Рона, он раз за разом вспоминал их последнюю встречу с Гермионой и обвинял себя в том, что оставил ее, что не помог, что даже не знал, что она в опасности. Черт побери, он жил напротив, а оказался настолько бесполезным! Какой же из него был друг? Как он мог улыбаться и уходить от нее?       Почему он спокойно спал той ночью? Почему завтрак следующим утром не встал у него поперек горла?       Кровь в жилах похолодела. Все эти дни, пока они с Роном расклеивали листовки и старались сделать хоть что-нибудь, чтобы найти Гермиону скорее, чем с ней произойдет что-нибудь страшное, он старательно отгонял от себя мысль, что она уже была мертва и ее тело медленно гнило, брошенное маньяком.       Но по ночам перед глазами вспыхивали до одури яркие и отвратительные картинки. Гарри снилось, как Гермиона звала его, как плакала и как кто-то темный, чье лицо разглядеть не получалось, утаскивал ее прочь. И каждый раз в этих кошмарах Гарри был беспомощен, земля словно сжирала его заживо, заглатывала, не позволяла шевельнуться. Асфальт превращался в зыбучий песок, и Гарри мог только стоять на месте, безотрывно наблюдая за тем, как Гермиону забирают, и все глубже и глубже погружаться в чувство вины. Земля доходила ему до линии бедер, до груди, до подбородка, земля забивала нос и окунала во тьму. Оставались только крики Гермионы, молящей о помощи. Оставалось бессилие.       Он просыпался в холодном поту. Сизый свет только-только окрашивал медленно пробуждающиеся небеса. Гарри одевался, чистил зубы и без завтрака шел в очередной раз обходить район, как будто бы Гермиона могла возникнуть из ниоткуда и броситься к нему в объятия, как будто бы все могло закончиться так легко.       Возле стола полицейского, с которым общалась чета Грейнджеров, стоял вентилятор. Его лопасти лениво крутились и скрипели, устало стонали, словно бы все то, что они видели и слышали здесь, неподъемной тяжестью навалились на них. Гарри тупо уставился на эти лопасти, слушая, но не слыша слов мистера Грюма — так звали следователя, который вел дело серийника, крадущего и убивающего девушек.       Он зашел в участок вслед за Гарри и Роном и услышал, как родители Гермионы составляли ее портрет и говорили о том, что их дочь пропала. Его заинтересовали их слова, портрет, который он взял у молоденького служащего, свел косматые брови к переносице, и он позвал их поговорить. Как только Гарри заметил пугающий интерес Грюма к делу Гермионы, его внутренние страхи о том, что она попала в руки чертова маньяка, оправдались. Глаза залились кровью, и он, глядя в уродливое толстое лицо следователя, в его кажущиеся насмешливыми маленькие глазенки, вспылил.       Гермиона не должна была стать новой жертвой! Не могла!       Благо, Рон оттащил его прочь. Все происходящее в последние дни было словно в тумане, как будто кто-то откупорил голову Гарри, влил ему в мозг вязкое варенье и, как ни в чем не бывало, позволил жить дальше. Сложно было осознать происходящее. Еще сложнее — принять.       Гарри наблюдает за тем, как крутятся лопасти. Грюм вызывает в нем отвращение. Он не выглядит как человек, которому можно доверять, он не выглядит как хороший полицейский и уж точно он не выглядит так, будто может помочь Гермионе. Толстый, грубо-сложенный, словно кукла из второсортной и кое-где порванной ткани, скроенная новичком. Как он вообще может заниматься делом серийника? Он ведь, даже если найдет его, догнать не сможет!       Злость вспыхивает в груди, но Гарри прикладывает все силы, чтобы не позволить ей завладеть им вновь. Подушечки пальцев горят.       —… Я надеюсь, что ваша дочь не стала очередной жертвой этого ублюдка, но не могу полностью отринуть этот вариант развития событий. Неправильно было бы с моей стороны скрывать это, — сквозь пелену до Гарри доносятся слова Грюма. Миссис Грейнджер не выдерживает и, пряча лицо в ладонях, плачет. У мистера Грейнджера дрожит голос, но он отчаянно пытается сдержаться. По большей части ради жены: ей нужно на кого-то положиться. Она опиралась на него всю жизнь, и сейчас они оба не могут отбросить в сторону прилипшие к ним маски распределенных в семье ролей.       Только самая главная роль — роль Гермионы — утеряна.       Грюм не имел право говорить им о том, что их дочь может быть жертвой серийника. У него нет никаких доказательств. Он просто парой фраз убил тлеющую в душах родителей надежду. Он сделал самое худшее, что мог в этой ситуации.       Гарри сжимает кулаки. Рон качает ему головой, хотя сам явно не отказался бы выплеснуть обуревающую его ярость.       К Грюму подлетает его помощница — молоденькая девушка с короткими лавандовыми волосами — и просит отойти на минутку. Тот тяжело поднимается, сухо прощается с Грейнджерами и с необычайной для его веса проворностью следует за мисс Тонкс. Кажется, так ее назвал один из полицейских, поздоровавшись в коридоре.       Гарри прикрывает глаза. Веки пульсируют. Под ними распускаются алые пятна крови. Гарри тошнит. Он должен делать больше, намного больше, чтобы помочь Гермионе. Он должен успеть.

***

      Он приходит три раза в день и приносит еду. Почти не говорит. Только отчитывается, что в этот раз на завтрак-обед-ужин, помогает Гермионе подойти к столу и изредка спрашивает, не душно ли ей. Гермиона почти не отвечает и отделывается кивками. Ей невыносимо-противно с ним говорить.       Она постепенно смиряется со страхом. Он никуда не уходит, но заседает где-то в глубине грудной клетки, становится мерным, пульсирующим и постоянным, сродняется с ней — как стук сердца, шелест крови в ушах и повязка на лице. Раз в день он перевязывает ее, но прежде связывает Гермионе руки. Всегда стоит за спиной. Он боится показывать свое лицо.       Однажды Гермиону посетила шальная мысль, что она его знает, а он пока не хочет раскрывать свою личность. Но, сколько бы она ни пыталась припомнить его голос, сколько бы ни рылась в своей памяти — ничего не находила.       Она сидела тихо и была покладиста, вынашивая план побега. Она могла бы притаиться у двери и ударить его стулом, но что делать дальше? Если ей повезет и она сможет его вырубить, то найдет ли выход? Этот план был безрассуден и не продуман до конца, но темнота, одиночество, безделье и пустивший в душе корни страх доводили до ручки.       Гермиона собралась на третий день. После его ухода она перетащила стул к двери, а сама уселась на стол, чтобы ей было недалеко идти. Когда через несколько часов до ушей донеслись его шаги, она подскочила и притаилась. Сердце бешено колотилось в груди, потеющие ладони сжимали спинку стула. Стена сквозь одежду холодила вибрирующую от волнения и предельного напряжения кожу.       Два поворота ключа. Щелканье ручки. Оголенные щиколотки ощутили слабое дуновение ветерка, когда дверь открылась.       Гермиона резко подняла стул и со всей силы ударила туда, где, как она предполагала, стоял ее мучитель. Он не упал. Гермиона услышала, как он глухо выругался и отпрыгнул, с криком попробовала ударить его вновь, но он перехватил ножки стула и выдернул его из ее рук. Гермиона пошатнулась. Она слышала, как он отшвырнул стул от себя, и буквально кожей могла прочувствовать его злость.       Страх проявился с новой силой и сковал горло. Гермиона попятилась назад. Ее мучитель наступал. Гермиона слышала его медленные и выверенные шаги, словно он был притаившимся хищником, а она — загнанной в угол жертвой. Еще несколько мгновений — и вонзится клыками в ее плоть, раздерет, уничтожит. Еще немного — и уже ее тело будут искать следователи.       Гермиона уперлась в стену. Мучитель подошел к ней близко-близко — Гермиона считала его тяжелые вздохи и выдохи. Вдруг он со всей силы ударил ее по лицу, да так, что голову мотнуло в сторону. Боль обожгла щеку. Гермиона не издала ни звука и, перебарывая дрожащий в груди страх, распрямилась. Мучитель словно только этого и ждал и вновь ударил ее. Голова закружилась.       — Ты сделала мне больно, — прошипел он. Гермиона сплюнула на пол. Черт побери, он всегда был и будет в выигрышном положении: он видит! Он увидел стул, он сумел отскочить. Он видел ее даже сейчас, а Гермиона могла полагаться только на собственный слух!       — Ударь меня еще раз! — распрямляясь, вскрикнула она. — И еще! Ты же видишь, куда бить! Ты же знаешь! Ты же уже это делал!       Гермиона вдруг почувствовала бешеный прилив сил и бросилась на него. Она ощутила ладонями его плечи и поползла выше, к лицу — добраться до глаз, ослепить его, сделать ему больно.       Он перехватил ее руки и крепко сжал. Отстранил от себя. Гермиона пыталась сопротивляться, но не могла его пересилить. Опять.       Вдруг он резко дернул ее на себя, прижимая, завел ее руки ей же за спину, продолжая крепко держать. Это было похоже на извращенные объятия. Его горячее дыхание защекотало ухо.       Вся былая смелость Гермионы превратилась в ничто. Она вытянулась, задержала дыхание и вся напряглась. Казалось, ее тело сделалось одним большим комочком нерва — пульсирующим и только и ждущим, как его пережмут. Вся она превратилась в ощущение касания. Она кожей чувствовала биение его сердца, вторила его дыханию и не могла пошевелиться. Страх окатил ее ледяной волной. Оглушил.       Она почувствовала, как он усмехается. Он смеется над ней!       — Какая же ты слабая, — расстроенно прошептал он куда-то ей в волосы. Гермиона дрогнула. — Но я больше не буду тебя бить. Я просто ни-ког-да не выпущу тебя.       Гермиона щелкнула зубами, дернулась, стараясь вырваться, но его хватка была железной.       — Ты будешь здесь со мной. В темноте. Останешься навсегда, — продолжил шептать он, явно получая больное удовольствие от ее отчаяния. Гермиона предпринимала все новые и новые попытки освободиться. Она, как глупая бабочка-однодневка, билась о стекло захлопнувшейся со всех сторон ловушки.       Дверь из подвала была открыта. Выход так близко, но вырваться не выходит.       Еще одна попытка. И еще. Вдруг — чудо, его руки отпускают ее, и Гермиона, окрыленная, отступает. Но не успевает она и шага сделать, как его ладонь смыкается у нее на горле. Затылок ударяется от стену. Чужие длинные пальцы безжалостно сжимают глотку. Дышать трудно. Гермиона хрипит и стонет.       Он доводит до агонии.       Убивает.       Наконец делает то, до чего она дорвалась.       Гермиона царапает ногтями его руку и приподнимается на цыпочки, вся вытягивается, чтобы стать выше, глотнуть воздуха, заставить его ослабить хватку. Она вжимается в стену, пытается отодрать его руку, но все тщетно. Тьму перед глазами разрезают белые пляшущие точки. Их все больше и больше, кажется, что они заполняют собой все тело, выходят из-под век и пробираются в мозг, заползают отовсюду, забивают, завладевают Гермионой через распахнувшийся и жадно пытающийся заглотить воздух рот, закупоривают дыхательные пути, убивают.       Смерть.       Гермионе кажется, что она чувствует ее дыхание.       Гермиона не хочет умирать.       — По… пожалуйста, — запинаясь, из последних сил шепчет она. Мозг вот-вот отключится. Он вот-вот доведет дело до конца.       Гермиона чувствует, что раздирает ему ногтем кожу на руке до крови. Она горячая и смачивает пальцы. Агония боли жаром заполняет вены. Приносит с собой благословленную слабость. Ноги больше не в силах выдерживать вес тела, ослабевшие руки скользят по предплечью мучителя. Гермиона вся оседает. Воздуха нет. Кажется, будто кто-то проколол ее легкие, а теперь воткнул нож в горло.       Но вдруг все заканчивается. Обрывается так же резко, как могла бы кривая линия биения ее сердца, продлись удушие еще хотя бы несколько секунд. Гермиона падает на землю и жадно глотает воздух. Она не может надышаться, и кислород встает поперек горла, она закашливается, бьет себя по груди, царапает пол от боли, пронзившей грудную клетку, но она дышит. Дышит!       Ее скребущая по полу ладонь натыкается на ботинок мучителя. Гермиона его сжимает. Дышать одновременно больно и приятно. Господи, как же ей нравится дышать!       Она не слышит, как ее мучитель опускается рядом на корточки, не чувствует его ладонь на своем затылке. Она даже не замечает, что он расслабляет узел повязки и завязывает новый в несколько раз крепче. Мозг затуманен. Единственное, что волнует Гермиону в этот момент — это дыхание. Она как будто бы научилась дышать вновь.       — Все равно ты мне проиграешь, — шепчет ее мучитель и улыбается. Чуть оглаживает соскользнувшими пальцами ее висок.       Гермиона слышит, как он выносит прочь из подвала второй стул и стол, оставляя ей только матрас. О еде не может быть и речи.       Два поворота ключа в замке. Дверь заперта. Снова.       Но Гермиона, подползая обратно к матрасу, почему-то улыбается. Слезы обиды, злости на себя, ненависти к похитителю и собственному бессилию перед ним катятся по разгоряченным щекам. Та сторона лица, по которой он бил, ноет при улыбке, но она почему-то расцветает на губах только ярче. Не проходит и пары минут, как Гермиона уже безудержно хохочет. Эмоции переполняют ее и бьют через край.       Она не выйдет отсюда живой. Она не выйдет отсюда нормальной.       Смех и слезы разрывают горло. Гермиона заливается. Каждый ее шаг ведет к пропасти. Каждый ее шаг приносит боль. Каждый ее шаг — новый повод убить ее, размельчить, искромсать для него, для царя тьмы.       Гермиона запрокидывает голову и пытается успокоиться. Она до боли скребет ногтями по плитке, стараясь через боль привести себя в чувство, но поскудная мысль, выбившая ее из колеи, все никак не хочет уходить: он привел ее сюда, чтобы убить. Но он не сделает этого быстро, как с другими девушками, он будет растягивать удовольствие.       Если она не ослышалась, для него это — захватывающая игра.