Узел

      Она смеялась слишком громко. Невыносимо-громко. Хохотала заливисто, с запалом, ярко, до дрожи — он каждый раз, слыша ее смех, еле сдерживался, чтобы не позволить лицу исказиться. Еще и друзья постоянно ошивались рядом, постоянно смешили ее, постоянно заставляли ее глаза блестеть.       Самое худшее в ее смехе — ее глаза. Ее большие глаза, темный шоколад, разлитый на радужках, и вспыхивающие на них искры — невидимые для других людей, невидимые даже для него самого, но ощущаемые, проникающие куда-то под кожу, обжигающие, пьянящие. Они похожи на опасность, на огни обреченности.       Ее глаза — проклятие. Ее глаза источают смерть.

***

      Когда он снова приходит, Гермиона вздрагивает. Прошедшие мучительные часы странного транса, в котором она прибывала, только усилили ее головную боль. Все еще тошнило, несколько раз она порывалась выблевать лёгкие, но пустой желудок не мог извергнуть из себя ничего, кроме пары плевков желчи.       Гермиона ни физически, ни морально не была в силах уснуть — организм просто не позволял ей этого. Но закрытые глаза, вымораживающая, делающая слабой тьма и тишина, разрезаемая лишь шорохом лопастей вентиляции, ввели ее в странное состояние реального сна.       Но как только щелкнул замок, она, вздрогнув, очнулась. Жадно прислушалась к шагам. Пара внутрь, хлопок двери, два поворота ключа, еще несколько шагов и скрежет отодвигаемого стула. Тихий звон. Он поставил тарелку на стол?       Под ложечкой предательски засосало, но Гермиона не шевельнулась. Сердце зашлось в болезненном стуке, как будто бы собиралось выбить рёбра.       — Если будешь так бояться, то умрешь раньше времени, — донесся до ушей Гермионы омерзительно мягкий голос.       — Я не боюсь тебя, — стараясь показаться максимально смелой, чтобы он даже подумать не смел о том, чтобы подавить ее или легко сломить, отозвалась Гермиона. Голос дрогнул. Она услышала, как он усмехнулся в ответ на ее слова.       — Ты не можешь контролировать страх. Но ты можешь примириться с ним или победить его. Хочешь, я помогу тебе?       Гермиона хочет оказаться дома и забыть о происходящем, как о ночном кошмаре. Гермиона хочет содрать с головы эту ужасную повязку и выцарапать глаза своему похитителю, решившему, что он может так запросто играть с ней. Гермиона хочет…       — Я не хочу убивать тебя. Но я очень злюсь на себя за это нежелание. Сделай так, чтобы я не пожалел о своем решении сохранить тебе жизнь.       Что-то внутри надорвалось. Шестеренки слетели с оси. Гермиона пошатнулась. Лопнула выдержка. Слезы смочили повязку, но Гермиона, безуспешно крепясь, постаралась сделать глубокий вздох. Страх плотным кольцом сковывал легкие.       — Это ты убил тех девушек? — вспомнив новости и слова Гарри, дрожа, шепотом спросила Гермиона. Ее мучитель поднялся. Приблизился. Гермиона, не контролируя себя, вжалась в стену. Она чувствовала его дыхание совсем рядом. Казалось, она кожей ощущала падающую на нее тень его тела.       — Они были манекенами. Жалкое подобие человека. Ты… другая.       Он резко схватил Гермиону за волосы на затылке и дернул голову назад. Она вскрикнула. Он со всей силы прижал к губам тарелку, отпустил ее волосы и крепкими пальцами сжал челюсти, заставляя распахнуть рот, и принялся вливать что-то. Отплевываясь, Гермиона старалась отстраниться, но он, словно тиски, сжал настолько сильно, что она не могла шевельнуть головой. Ногтями царапала кисти его рук, ногами пыталась отодвинуть его от себя, но у ослабшего тела ничего не получалось.       Часть куриного бульона попала не в то горло. Гермиона кашляла, задыхалась. Горячие капли пропитали одежду и вместе со слюнями запачкали матрас.       Наконец, содержимое тарелки кончилось, и мучитель отпустил ее. Раздирая горло в кашле, Гермиона сложилась пополам, пытаясь отплеваться и схватить ртом воздух. Выворачивающий наизнанку кашель вырывался вместе с рвотой. Кровь прилила к щекам. Гермионе казалось, что она сейчас задохнется, что не сможет прочистить горло, что не сможет вздохнуть.       Суп пошел из носа. Смилостивившийся мучитель принялся похлопывать ее по спине.       Не хотел убивать. Как же!       Наконец Гермиона сумела откашляться. Она обессилено уронила голову на холодный пол. Ее мучитель поднялся и отошел. Вернулся. Шлепнулась тряпка на пол.       Он убирал ее рвоту, пока Гермиона пыталась отдышаться и осознать, что произошло. Он пытался ее накормить? Но почему так? Что за извращенные, ненормальные способы?       Зачем она ему? Почему она «другая»? Что он собирается делать с ней, если решил не убивать?       Те девушки были манекенами?       Холод пробежался по коже. Голова, казалось, вот-вот лопнет.       Мучитель поднялся и направился в сторону небольшой ванной. Открыл дверь. Послышался шум воды. Вот он вернулся и вновь протер пол. Гермиона не шевелилась.       Когда он закончил с уборкой, приблизился безвозвратно. Опустился на корточки перед ней и осторожно, словно боясь, дотронулся до ее затылка. Гермиона вздрогнула, резко распрямилась и отпрянула к стене. Бездумно притянула ладонь ко рту, зажимая его.       — Ты слабая. Не можешь контролировать свой страх, — задумчиво проговорил он. — Но ничего, это поправимо. В следующий раз будешь есть сама. Я вернусь через пару часов.       Он поднялся. Семь шагов до двери. Два поворота ключа. Хлопок. Два поворота ключа. Плохо слышные отдаляющиеся шаги, буквально через несколько мгновений растворяющиеся в вязкой тишине.       Нервное рыдание срывается с губ Гермионы. Она тяжело дышит и заходится в безудержном плаче.       Впервые у нее появляется пугающая, дурацкая, мимолетная мысль, что лучше бы он ее убил, чем держал здесь. Он как прожорливый паук замотал ее в липкую паутину и медленно высасывал жизненные соки.

***

      Впервые он увидел ее после переезда. В саду Грейнджеров распустились кусты белоснежных роз — пройдешь мимо и не сможешь не залюбоваться.       Он увидел ее у ограды дома, улыбающуюся какому-то черноволосому мальчишке и что-то ему говорящую. В стеклах его очков отражались блики. Солнечные лучи скользили по их головам.       Она задумчиво теребила пальцами стебелек одного из цветков. Он наблюдал издалека, как почти незаметно шевелился пышный бутон. Но вот она приложила больше силы, чем мог выдержать невинный цветок, ее указательный палец соскользнул на шип, а стебель сломался.       Она вскрикнула. Еле слышно, мягко. Тело напряглось, желая уловить звук ее голоса еще хотя бы на мимолетную секунду. И уловило: она рассмеялась.       Несколько капель крови окрасили белоснежный нежный лепесток.       Она обернулась. В ее глазах, казалось, плескался весь этот бренный, уродливый, но в одно мгновение обретший краски мир.       Оставленное в прошлом чувство вновь вспыхнуло в груди. Блаженное, но страшное чувство.       Ее глаза пробудили вроде бы подчиненную жажду чужой смерти.

***

      Услышав поворот ключа в замке, Гермиона, словно собачка, ждущая хозяина, подскочила с матраса. Она пошатнулась, на мгновение потерявшись в пространстве, и разбросала руки в стороны, удерживая равновесие. Дверь открылась. Боясь запнуться, Гермиона бросилась к столу. Она налетела на него, но даже не поморщилась.       Он ничего не сказал. Подошел, послышалось шуршание мешка. Он принялся что-то доставать и выставлять на стол. Внутренне дрожа от страха и с безумной ретивостью прислушиваясь к каждому его движению, внешне она старалась не пасть еще ниже. Он итак видел, как она бросилась к столу. Наверняка насмехался.       Но плевать. Еще одну кормежку его способом Гермиона не переживет.       Она сглотнула. Разодранное кашлем горло дало о себе знать.       — Не знал, что ты любишь, поэтому принёс котлеты. Тут две. И вода. Давай налью в стакан.       Гермиона молчаливо ждала. Она слышала, как он открыл бутылку, взял пластиковый стаканчик, щелкнувший в его в пальцах, и немного налил. Вдруг коснулся ее руки. Гермионе пришлось приложить все силы, чтобы не отдернуть ее.       Он с аккуратностью, наличие которой Гермиона не смогла бы отыскать у него в прошлую встречу, поднял ее ладонь и вложил в нее стакан. Гермиона притянула его к губам и сделала маленький глоток. Вроде бы вкус не странный. Если что и добавил, то, скорей всего, не в воду.       — Сейчас я дотронусь до тебя, — проговорил он и сделал шаг навстречу. Мурашки пробежали по телу. Его рука легла Гермионе на спину, другой он, словно слепую, взял ее за предплечье и, обведя вокруг стола, усадил на стул. Вручил ей ложку, направив руку с ней, показал, где котлета.       Осторожный. Боится, что она вывернется и выколет ему глаз?       — Ешь, не отравлено.       Он точно сумасшедший. Хотя глупо было предполагать, что нет: разве нормальный человек похитил бы другого? Разве нормальный человек удерживал бы другого силой?       Гермионе кажется, что он хочет сделать из нее живую куклу. Или даже нет, что он забрал ее себе как понравившуюся зверушку.       Ее мутит от одной только мысли об этом, но она давится котлетой. Вкуса не чувствует совершенно. Единственное, о чем она думает — как бы не прослушать, что он делает.       Он ходит по подвалу. Подвинул матрас. Вернулся обратно к двери, замер на мгновение, а затем снова пошел к матрасу.       Интересно, он держал тут и других девушек? Что он с ними делал прежде, чем убить?..

***

      У первой в новом городе ее волосы. Такие же пышные, непослушные и кучерявые. Она носит их в высоком пучке, выпуская несколько прядей у лица.       Гермиона нечасто их убирает. Когда он ее видит, она всегда с распущенными. Лишь один раз, проходя мимо ее дома, он заметил ее на кухне. Она заплела косу и раскраснелась. Прикусив губу, изучала книгу рецептов, а на плите рядом что-то кипело в кастрюле.       Вот содержимое полилось извне. Огонь был слишком сильный.       Ее лицо забавно исказилось, а глаза вопреки здравому смыслу рассмеялись.       У второй были ее губы.

***

      Когда Гермиона доела, он, забрав тарелки, ушел в первый раз. Оставил ей бутылку воды, и Гермиона, прижимая ее к себе, побрела в сторону прежнего матраса.       Он был испачкан в рвоте. Наверное, поэтому ее мучитель принёс новый.       У его собачки должно быть все самое лучшее?       Гермиона несмело опустилась на краюшек и замерла. Правильно сделала: он вскоре вернулся, чтобы забрать грязный матрас. Гермиона слушала его шаги и молчала. Могла ли она хоть что-нибудь говорить? Имела право? Что ей нужно было делать, чтобы не разозлить его, как утром (утром ли?)?       Рой вопросов кружился в голове, но она ни один не осмелилась озвучить. Ее мучитель оказался прав: страх, сжирающий изнутри, был ей неподвластен.       Он поднял матрас и направился в сторону двери. Его шаги стали грузнее, медленнее.       Замерли.       Гермиона вся сжалась.       — Не стесняйся пользоваться ванной. Больше я убирать за тобой не буду, — только и сказал он.       Два поворота ключа. Хлопок двери. Два поворота.       Гермиона выучила эту последовательность наизусть. Это было самое страшное, что она могла запомнить.