Узел

      Девчонка вырубилась. Она, словно тряпичная кукла, расслабилась в его хватке. Безжизненно запрокинулась голова, руки распластались по матрасу, глаза закатились. Еще несколько секунд пальцы непроизвольно сжимали ее глотку. Тонкая шейка изогнулась в его руках лебединой дугой. Кровь из ее носа сползла на ладонь. Будто бы обожгла.       Шатаясь от переполняющей злости, он отпустил ее и распрямился. С нескрываемым презрением он смотрел на тело Гермионы. Она не шевелилась. В чахоточном свету белой и в последние дни дребезжащей лампы блестели струйки слез на ее щеках. Кровь стекла по линии челюсти и затерялась в волосах.       Как она посмела решиться сбежать?       Как она посмела ударить его?       Как она посмела плюнуть в лицо доброте, которую он проявил к ней?       Глубокий вздох. Выдох. Он сжал кулаки. С криком ударил по стене. Руку пронзила боль, но он не почувствовал ее, не заметил, как кровь, брызнушая из его костяшек, перемешалась с кровью Гермионы.       Чертова девчонка!       Перед глазами чертями плясали черные и белые всполохи, напоминающие ее искаженное болью и страданием лицо и глаза, постепенно наполняющиеся тьмой, словно выцеженной из его мира, в который она ненароком окунулась. Пока его пальцы сжимали ее горло он буквально ощущал, как переполнявшая его ненависть к окружающему миру и людям, обострившаяся за день «поисков» Гермионы, в которых он участвовал, перетекала в ее тело.       Словно чернильные пятна, она просочилась в кровь и через его сосуды и мышцы, через полосы, искарежившие кожу его ладоней, впиталась в нее. Она теперь была его частью.       Нечаянно он связал их в одно целое. Его злость стала проводником, стала невидимой ниточкой между ними — он ощущал, что наконец-то нашел то, чего ему не доставало все это время — свои глаза, свою улыбку. То, что так его раздражало в Гермионе, было его давно утерянной частью. Теперь он может вернуть это все обратно.       Теперь он должен вернуть обратно то, что принадлежит ему.       Ошеломленный внезапным осознанием, он покачнулся и не смог скрыть блуждающей улыбки, окрасившей его губы. Не видя ничего перед собой, он зачем-то оглядел подвал и взором выцепил бабочку, порхавшую под потолком. Наблюдая за ней, медленно стянул маску с лица и наконец-то сделал вздох полной грудью.       Впервые после возвращения домой он не был переполнен ненавистью к тому, что приходилось носить ее на людях. Он постепенно… успокаивался?       Неловкий, неуверенный шаг прочь от матраса. Голова закружилась.       Его улыбка, не покидавшая губы на протяжении нескольких минут, была новой, неизвестной. Он никогда не улыбался так раньше, никогда не улыбался потому, что хотел, а не потому, что должен был. Кончики пальцев щекотало. Ноги подгибались, пока он поднимался из подвала. Что-то внутри него надорвалось, но вместо того, чтобы сломать всю сложную конструкцию его души, затянуть последний узел, после которого он окончательно слетит с катушек, приоткрыло что-то новое. Чудное. Чарующее.       Он улыбался. Он улыбался так, как улыбалась Гермиона, слушая родителей. Как улыбалась друзьям — смеяться не хочется. Улыбка не перед смехом, улыбка не вынужденная, не выдавленная, не выведенная перед зеркалом часами тренировок. Улыбка настоящая. Ее улыбка на его губах.       Теперь его улыбка.       Прикрыв дверь, ведущую на лестницу в подвал, он пошел на кухню. Задернутые шторы не пропускали лишний свет, и в доме царила приятная, даже томная полутьма. Он приблизился к раковине, включил воду в кране, желая смыть с рук кровь. Их общую. Смешавшуюся.       Но вместо воды он поднес руку к лицу и кончиком языка попробовал алое месиво. Солено и терпко. Значит, такая на вкус их гармония? Еще не полностью найденная, не разрешенная, не доведенная до тоники, до основы, до истины, но уже обретающая свои удивительные, не встречающиеся в сером и заполненном никчемными людишками мире, очертания.       Г-а-р-м-о-н-и-я в крови. В смерти. Гермиона пока не понимает, не слышит эту мелодию. Не осознает. Но теперь их связывает нечто большее, чем подвал в его доме и его обсессия. Он нашел причину своему желанию, чувству внутри — Гермиона хранила его собственную часть. Она была сосудом для его души, разделенной еще в раннем детстве. При рождении. Ему всегда не доставало человеческого, понятного всем вокруг, но не ему.       А теперь он нашел это в Гермионе. Вот почему ему всегда так претили ее глаза — в них, в отличие от его, было слишком много чувства. А теперь он заберет его себе.       Вылечится.       Именно этого ведь хотел от него дед?       Об этом каждый день безмолвно молил отец?       Решение — осознание — показалось таким простым, таким доступным и понятным, что он не смог сдержать облегченного выдоха. Буря в душе стихла. Он позабыл о том, что злился на Гермиону, теперь с легкой иронией смотрел на ее очередную неудачную попытку побега и готов был лишь пожать плечами в ответ на это. Теперь уже все это не стоило и грамма его нервов. Он, кажется, наконец отыскал то, к чему шел всю свою жизнь.       Он смыл кровь с рук. Взял полотенце и, досуха вытирая ладони, медленно прошел к старому деревянному комоду, в который было вделано зеркало. Остановился. Пригладил растрепавшиеся черные волосы.       Из отражения на него смотрели ч-е-л-о-в-е-ч-е-с-к-и-е глаза. И лицо, казавшееся чудовищным, монстрическим, ненастоящим, а вылезшим из ожившего кошмара, приобрело приятные черты. Сердце в груди ухнуло. Он никогда не думал увидеть вновь что-то хорошее в своем лице.       Склонил голову чуть набок. Хитро пробравшийся через щелку между задернутыми шторами солнечный луч полоснул один из шрамов-стяжек, украшавший линию челюсти. Сполз по шее к груди, оголив взору разорванный в драке с Гермионой воротник футболки.       Он улыбнулся, обнажая белоснежные зубы. Клыки. Убийцу из его черт улыбка Гермионы так и не смогла вытравить. Нутро так просто не спрячешь. Девичей наивности, трепетной невинности недостаточно — нужно что-то большее. Чтобы перекрыть прорывающуюся наружу ипостась урода, пугающую людей больше, чем его внешность, нужна была Гермиона полностью.       Он должен забрать все, что принадлежит ему. Должен впитать ее. Поглотить. Но как же?       Голова задумчиво склонилась к плечу. Угольные глаза прищурились. Топкие, глубокие, затягивающие и завораживающие людей, словно мотыльков, страшащие их, словно костер. Да только все равно манят неизвестностью, вселяют панику непониманием. Таких глаз не должно быть у людей.       Когда-то воспитательница Мари говорила, что у него глаза, как у ангела. Но в этом его проклятие, его грех — человеку нельзя видеть глаза ангела — он сразу же сходит с ума. Он не в силах познать их скрытую, недоступную еще неразвитому мозгу глубину.       Он смотрел на них каждый день. Но мог ли хоть у одного на свете человека быть иммунитет, или он тоже был обречен?       Смертельно болен. Лишен человеческих глаз.       Но нашел новые. Свои.       Том Марволо Риддл в зеркале продолжает улыбаться. Холод разума полностью овладел его телом.

***

      Том стер кровь с ее лица, расчесал спутавшиеся волосы, поднял ее ноги по стене, чтобы кровь прилила к голове и Гермиона пришла в себя сама. Когда это не помогло, он взял нашатырь. Гермиона не просыпалась. Паника медленно захватывала его организм. Не передавил ли он ей глотку? Не лишил ли себя только обретенной возможности стать человеком? Наконец стать человеком!       Руки впервые за долгие-долгие годы дрогнули. Даже не за годы, впервые за жизнь.       Он облил ее потерявшее краску лицо холодной водой. Капли горошинами соскользнули по коже и смочили приведенные в порядок волосы, расплылись пятнами по футболке.

***

      Просыпайся!

***

      Веки наконец дрогнули. С губ сорвался тихий выдох. Стон. Все тело в синяках. Больно, наверное.       Том почти заколдованно наблюдает за тем, как открываются ее стеклянные глаза. Как они постепенно наполняются воспоминаниями. Болью. Злостью. Страхом. Непониманием. Он пьянеет от эмоций, которые черпает в ее взгляде. Он готов их вылакать.       Веки на мгновение смежаются. Раскрываются вновь. Ему кажется, что ее глаза цвета спелой, горячей осени обрели мрачные краски. Что часть его цвета навсегда обосновалась на ее радужках.       Немудрено. Она ведь смотрит его глазами.

***

      Он сам раздевает ее и обмывает в душе. Она не сопротивляется и затравленно молчит, сама идти не может. Дыхание сиплое, рваное. Он делает для нее первое исключение и берет на руки. Выносит из подвала в ванную на втором этаже, предварительно удостоверившись, что окно заперто, а в комнате нет никаких колющих-режущих-вредоносных предметов. Он буквально опустошает и так не отличающуюся убранством ванную прежде, чем позволяет Гермионе оказаться в ней.       Набирает ей горячую ванну. Обмывает. Почти что нежно. Почти что заботливо. Почти что по-человечески.       Затем относит обратно в подвал и осматривает ее на наличие переломов. Было бы нехорошо, если бы он все же сломал ей что-нибудь в приступе злости, но ему, кажется, везет — все кости целые. Но дыхание не дает ему покоя. Это от боли. Она плачет, когда он касается ее ребер. Треснули?       Сам смазывает темные пятна синяков по всему ее телу обезболивающей и согревающей мазью. Переодевает в свою одежду. Нужно купить ей что-нибудь новое.       Гермиона все позволяет ему молчаливо. Том на мгновение задумывается, не ударилась ли она головой, но, прокручивая в памяти всю сцену драки целиком, не упуская ни мгновения из произошедшего, удостоверяется, что нет. Он не спускал с нее глаз. Голова точно в порядке.       Это страх. Она боится его, боится шевельнуться лишний раз и вновь вызвать в нем ту же ярость. Бедняжка еще не чувствует, что теперь он будет осторожен. Они связаны. У нее то, что принадлежит ему. Пока он не найдет способ это забрать, с ней ничего не случится.       Она обязательно почувствует связывающую их нить. Когда боль пройдет.

***

      Ее тело похоже на поле битвы. Синяки — выжженная, выгоревшая земля. Кровавые подтеки, смазанные зеленкой — глубокие борозды, оставленные ударами ядер. Тому почти жаль ее. Том почти чувствует вину. Том почти сожалеет.       Гермиона научила его этому «почти». Раньше не было и такого.       Раньше не было чувств. Никаких. Даже полутонов. Раньше были лишь желания, похожие на животные инстинкты. Раньше были сжирающие мысли.       Сейчас он что-то большее, чем мысли и домыслы. Сейчас он почти человек.       Осознание этого пьянит.       Он обрабатывает раны Гермионы несколько раз в день. Дает ей обезболивающее и снотворное. Так она будет меньше страдать и быстрее восстановится. Так страх не поглотит ее полностью.       Ее появление в жизни Тома — то ли чудо, то ли проклятие. Он еще не знает. Он напоминает себе наркомана, коих часто встречал — «почти» похоже на наркотик. Сейчас он под кайфом, вознесен к небесам, окрылен новыми ощущениями, но уже совсем скоро начнется ломка. Он одновременно жаждет и боится узнать, что это ему принесет.

***

      Ломка крошит кости, скручивает сосуды и рвет мышцы. «Почти» истлевает. Полутона чувств теряют итак бледные краски. Том позволяет Гермионе проснуться.       Синяки на ее теле посветлели. Уже не так больно. Дыхание постепенно выравнивается.       Ее трезвые, не затуманенные глаза похожи не манну небесную. Том дает возможность чувствам вновь наполнить их. Гермиона — его чаша, его сосуд, который учит его чувствовать.       Она будет жить.