Узел

      Когда он ушел на целый день, Гермиона испытала облегчение и иллюзорную надежду на то, что в этот раз уж точно получится выбраться. Он ведь, словно проверяя на прочность ее терпение, перед своим уходом снял повязку с глаз. Это было что-то невероятное, волнительное, скрутившее в щекочущий узел желудок: придя с утра, он велел ей отвернуться к стене и закрыть глаза. Гермиона чувствовала, как ткань повязки ослабляется и сползает по ее лицу на шею. Затем одним лишь движением он стянул ее. Запретил поворачиваться. Почти крикнул.       Гермиона, прижимая ладонь к бешено бьющемуся сердцу в груди — ей казалось, она ощущает его удары сквозь кожу и грудную клетку — сидела, не шевелясь. Перед глазами плясали белые пятна, уголки слезились. Гермиона вслушивалась в отдаляющиеся шаги.       Еда на весь день на столе вместе с водой. Книга. Не Библия. Веди себя хорошо.       Щелчок двери, два поворота ключа.       Гермиона одна. Одна! Без повязки!       С трудом веря в происходящее, она робко, словно он все еще был в комнате, огляделась. Впервые она могла увидеть подвал, а не ощупать и представить в голове картинки. Она оказалась права, когда изучала потолок — посреди в него был впаян небольшой светящийся белый квадрат. Болезненный, чахоточный свет разливался по комнате, плохо заполняя ее собой — по углам прятались паучьи сгустки тьмы. Ближе к противоположной стене стоял вернувшийся стол, один стул рядом. Магнитофон переехал на пол рядом с дверью. Провод был прижат ею. Гермиона задумалась, нельзя ли было как-нибудь поддеть образовавшуюся тонкую полоску между дверью и стеной, чтобы сломать замок.       Не глядя на еду и книгу, она поднялась и бросилась к двери. Нужно попытаться.       Все еще не придя в норму, пьяная от того, что может видеть, она сначала пыталась пропихнуть кончики пальцев, но ничего, конечно же, не вышло. Руки дрожали от волнения, вызванного новой представившейся возможностью сбежать, от того, что перед глазами больше не стояла тьма! Повалившись на пол, Гермиона заставила себя сделать несколько глубоких вздохов и успокоиться. Ей хотелось вырваться из клетки, в которой ее заперли, выбежать, пусть бы она была в лесу или неизвестно где, сейчас ей главное было покинуть пределы этого чертового дома!       Но он все еще мог быть внутри. Эта мысль отрезвила.       Если он ушел из подвала, это еще не значит, что из дома. Быть может, он вообще не уйдет. Но тогда зачем же оставлять Гермиону на целый день? Нет, наверняка есть какая-нибудь причина или проблема, которая отнимет у него много времени. Он уйдет. Конечно же уйдет. Нужно лишь немного подождать. На всякий случай.       Постепенно приходя в себя и стряхивая слепое желание сбежать, не пользуясь здравым смыслом, Гермиона поднялась и приблизилась к столу. Устроилась за ним на стуле, принявшись за принесенный и еще теплый омлет. Он таял на языке, но Гермиона совершенно не чувствовала вкуса — ее мысли были заняты одной лишь возможностью выйти за пределы этой тесной, душной, затхлой комнатушки.       Гермиона надеялась, что выждала достаточно. В крайнем случае, теперь она может видеть и драка будет иметь больший смысл, чем просто размахивание кулаками с одним лишь желанием попасть по кому-нибудь. Для слепой — явно неудачным.       Взяв ложку, Гермиона вновь приблизилась к двери и склонилась над нею. Она постаралась просунуть рукоятку в небольшую щель, но та, как назло, не влезала. Гермиона надавила на ручку и потянула дверь на себя, другой рукой продолжая пытаться вставить ложку. Ничего не вышло. Бесполезно.       Черт.       Озлобленно рыкнув, Гермиона со всей дури швырнула ложку на пол и плечом ударилась о дверь. Еще раз. И еще. Это было бесполезно — сил выбить ее не хватало, но Гермиона отчаянно старалась сделать хоть что-нибудь. Она больше не может здесь находиться. Не хочет. Она задыхается.       Горячая слеза прочертила дорожку по щеке. Обессилев, Гермиона соскользнула на пол и так и сидела, прижавшись головой к двери и пустыми глазами глядя перед собой. Впервые за долгие дни она ни о чем не думала, ничего не вспоминала. Складывалось ощущение, что она застыла, словно каменное изваяние, лишенное жизни.       Только изредка моргала.       А глаза — выплаканная, вылаканная им потускневшая осень — напоминали рыбьи.

***

      Два щелчка ключа. Он нажал на ручку. Гермиона вздрогнула. Она так и сидела у двери, бесхребетно плавая в пустоте отсутствующих мыслей, в пустоте тьмы, окружавшей ее. Быстро встав и растерев сухие дорожки слез по щекам, она замерла. Огонь полоснул по горлу. Он надавил на ручку. Дверь открыта. Она видела!       Эти мысли мелькнули у нее в голове за одно мгновение, и Гермиона рывком бросилась вперед. Она раньше него распахнула дверь и постаралась выбежать. Мельком заметила, что у него была маска, прикрывающая нижнюю часть лица, черные волосы. Гермиона вытянула руки вперед, пытаясь его отпихнуть, и он схватил ее за волосы, со всей силы дернув назад, в ее темницу. Пальцы сжали воротник его футболки. Треснула ткань. Пощечина.       Следом он ударил ногой по ногам, заставив их подогнуться, затем, даже не дав Гермионе опомниться, обхватил за талию и затащил внутрь. Ногой швырнул дверь, с грохотом ударившуюся о косяк. Гермиона визжала и брыкалась, стараясь если не вырваться, то хотя бы докричаться до людей снаружи, но все было тщетно.       Он бросил ее на матрас. Ногой ударил по животу, заставив согнуться пополам от пронзившей тело жуткой боли. Тяжело дыша, опустился перед ней. Оказался совсем рядом. Гермиона приподняла дрожащую руку, желая хотя бы сорвать маску с его лица и запомнить, как он выглядит на самом деле. Перед глазами плясали черно-красные точки. Он ударил ее по внутренней стороне предплечья, и рука, дернувшись, резко рухнула на пол. Рвотный позыв подошел к истоку языка. Кислород не поступал в казалось скрутившиеся трубочками легкие. Только его горячее и тяжелое дыхание щекотало кожу. И глаза.       Глаза у него черные, словно смерть.       — Прекрати, — прошипел он. Сталь, прозвучавшая в одном лишь этом слове, словно ударила Гермиону. Обожгла. Задыхаясь, она затихла. Он стоял коленями на матрасе, в любой момент готовый блокировать ее попытку выкарабкаться из этой душной комнаты, из подвала, но Гермиона смиренно лежала, заботясь лишь о том, как бы продышаться. Вновь потускневший взор бродил по незапертой двери. Впервые за все время своего заключения она по-настоящему поняла, что ей не выбраться.       Не получается. Всегда не получается.       Вдруг на периферии зрения мелькнуло что-то белое. Слеза скатилась по виску. Он связывал ее руки. Чем? Гермиона не помнит. Да и плевать уже. Мысли путаются. Нужно подняться. Нужно бороться до конца.       Дрожащие пальцы выпускают кусок его футболки. Все силы, которые были в Гермионе, словно истратились в один миг: она хотела пошевелиться, вскочить, продолжить драться и достигнуть наконец той чертовой двери, но ее желание шло вразрез с возможностями тела. Тела, наполненного ватой. Тела, которое она была не в силах поднять.       Под потолком легкомысленно порхала бабочка, вылезшая из упавшего в драке на пол золотистого портсигара. Гермиона наблюдала за трепетом ее нежных крылышек. Бабочка билась в белоснежную лампу под потолком.       — Сядь.       Гермиона так и осталась лежать. Он схватил ее за плечи и резко поднял. Голова безжизненно мотнулась набок.       Гермиона смотрела в его угольные глаза напротив. Смотрела и ненавидела. Смотрела и умирала.       У него были самые ужасные глаза на свете. Отвратительные, вязкие, топкие. Глаза, лишенные эмоций, глаза, поддернутые пеленой еле сдерживаемой злости. Глаза убийцы, кричавшие направо и налево о том, насколько гнилая душа прячется за ними. Гермионе казалось, она чувствовала исходивший от его дурной, никчемной душонки привкус пепла и перегноя. Он встал комом в горле. Затошнило.       Она была почти благодарна, когда он вновь накрыл ее глаза повязкой. Она не сопротивлялась.       Как кукла.       Кукла, для которой начался Ад.       Он поднялся. Затих на мгновение. А потом ударил ногой куда-то в район ребер. В бедро. Еще раз. И еще. Гермиона потеряла счет его ударам. Тихие, беспомощные стоны вырывались из ее рта, она сворачивалась в комок и обхватывала голову руками, не контролируя свои действия. Рыдала, но боль не прекращалась, только усиливалась. Казалось, по всему телу вспыхивали настоящие пожарища и распространялись по коже, сжигая дотла. Гермиона р-а-с-с-ы-п-а-л-а-с-ь.       Ей казалось, минула целая вечность, прежде чем он остановился и выдохнул. Сколько же времени прошло на самом деле? Может быть, все это не продлилось и десяти минут. Гермиона не знала. Тело жутко болело.       Ее мучитель раскрыл себя в полной красе. Резко опустился — Гермиона почувствовала, как его ладони сомкнулись у нее на горле и приподняли голову. Горячий шепот обжег ухо:       — Может быть, мне нужно убить тебя?       Всхлипнув, Гермиона мотнула головой. Жадно пыталась втянуть воздух. Хватка становилась все сильнее и сильнее. Пальцы напоминали каленое железо — если разожмутся, навсегда оставят отпечатки. Клеймо. Клеймо на коже.       — Жить же так плохо, — прошептал он, уродуя голос, играясь с высотой и интонацией, находя ту, что пробирала до мурашек. Вновь тряхнул голову хрипящей Гермионы. Горячая струйка крови потекла из носа и смочила губы. Язык разбух и, казалось, заполнил собой всю полость рта. Из глотки вырывали невнятные хрипы. — Тебе это совсем не нравится.       Он встряхнул вновь. Ослабли руки, бессознательно пытавшиеся оторвать его от горла, ногти перестали врезаться в его кожу до кровавых царапин. Ослабло тело.       Мир вокруг поглотила тьма.       Последняя мысль, мелькнувшая в помутившемся сознании Гермионы, истаяла вместе с упавшей на его ладони слезой: лишь бы навсегда.       А перед глазами так и порхала белоснежная бабочка.